электронная
72
печатная A5
253
16+
Патриот планеты

Бесплатный фрагмент - Патриот планеты

Объем:
56 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-7637-5
электронная
от 72
печатная A5
от 253

Любое использование текста, оформления книги — полностью или частично — возможно исключительно с письменного разрешения Автора. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами. For information address: Copyright Office, the US Library of Congress.


© S. Vesto. 2009

© S. Vesto. graphics. 2009—2018


senvesto.com


0320


_____________

***

О природе лучшего

Ни одно заблуждение так

не страдало от истины,

как от своих последователей.

— Кутта Мл.

1

Однажды в далеком-предалеком звездном скоплении жил большой черный волк. Все было у него хорошо и все получалось, пока в один неудачный день не попал он в капкан. Три дня и три ночи бился он за свою жизнь, призывая на помощь свою хитрость и опираясь на свой ум, — не потому, что надеялся на лучшее, а потому, что это все, что он умел: так испытывал он свое искусство оставаться в живых. Но на утро последнего дня он был так же далек от своей цели, как и на вечер первого, старое чужое железо ничего не имело против него, оно просто делало свою работу. Так начиналось утро летнего дня, и для него хотел он сохранить себя прежним.

Он придумывал решения и пути отхода, рассчитывал время и соотносил переменные, просто делая, что делал всегда, пока не устал и не решил отдохнуть. Это был матерый и терпеливый волк, он продолжал бы и дальше, и даже голод трех дней значил для него не много, но без воды даже ему продержаться было не под силу. Он был из тех волков, кто умел трезво смотреть на вещи и обходиться малым, и он знал, что скоро умрет. Кости лапы были раздроблены, и даже если бы ему почему-то удалось отсюда уйти, жить бы ему оставалось недолго. Потому, все взвесив, стараясь лишний раз не беспокоить зажатый в железных зубьях сустав и не нарушать внутреннего порядка вещей и явлений, он, насколько получилось, удобно и осторожно положил морду меж лап, прикрыл глаза и стал ждать.

Пробирался через тот же Лес по своим делам один Хомяк, точно знающий свое место в жизни; он понял, что на полянке не один, еще до того, как увидел в траве капкан и большого волка, чутье на такие вещи было у него лучше других. Но он не сразу понял, что там лежал именно Черный Волк. А когда понял, было уже поздно. Хомяк умел говорить мало, и он умел говорить прямо, не навязывать себя, не стоять над душой, не преувеличивать и не обобщать, когда обобщать было нечего. Единственное, чего он не умел, это не выражать свое сомнение. Все получалось у него в жизни, чего он хотел, а что у него не получалось, того он и не хотел. Достигнув к светлой осени своей тихой жизни понимания всего, он расположил рядом запас продуктов, что нес на себе, сел и стал с упреком смотреть на Черного Волка.

— Знаете, в чем ваша проблема? — спросил он.

Черный Волк усмехнулся.

— Еще нет, но, видимо, сейчас узнаю.

Хомяк смотрел долгим взглядом в равнодушные мертвые глаза матерого хищника, даже не пытаясь донести до них, что он сейчас чувствовал.

Черный Волк без особого удовольствия наблюдал, как Хомяк наблюдал за ним, сидя и ожидая. У Хомяка тоже имелись свои прерогативы, и это была одна из них.

— Вы слишком много имеете. — Хомяк помолчал, давая понять, насколько высокое значение он придает сказанному. — У вас слишком много всего, слишком вас любят звезды.

Хомяк помолчал снова.

— Вы чересчур много знаете обо всем, даже ничего не зная об этом. У вас какой-то настолько другой принцип организации, что вашего здоровья хватило бы на сотню нормальных хомяков средней комплекции. У вас столько стремительности в повадках, что обычные нормальные существа понимают это, только когда уже поздно. В вас столько холодной расчетливости, что даже мне не под силу до конца уловить ее логику. В вас столько непонятностей, что в других это рано или поздно возбуждает желание укоротить вам жизнь. У вас столько амбиций, что иногда просто не знаешь, на что еще надеяться и где можно укрыться…

Хомяк покачал головой. Он с сожалением глядел, как большой потенциал остается без должного применения.

— В вас столько желания жить, что это создает проблемы вам самим. Столько жестокости, что вы даже свою судьбу — свою судьбу — решаете сами… Вот вы лежите и в вас столько наглой, жестокой надменности аристократа, что любой, пытающийся в меру своего ума пройти вашей тропой, рано или поздно попадает в глупое положение. В вас столько невыносимой, звериной, ледяной заносчивости, что даже огромные расстояния, нас разделяющие, не кажутся основанием достаточным, чтобы питать к вам благодушие.

Хомяк вздохнул.

— В вас столько удачливости, что ловушки, расставленные на ваших путях как форма избыточной меры воздействия, видятся только данью уважения справедливости. Столько невыносимой искренности хищника, что всему миру остается только учиться искусству изворотливости, закрывать глаза и почтительно склонять головы. В вас столько насмешливости, злобы и чистоты, что это убивает даже то немногое из теплого, что еще можно было к вам испытывать. И столько животной готовности откровенно смеяться над обстоятельствами, что удел остальных — только мертвая серьезность. Наконец, в вас столько бесстыдства и спокойствия, что уже перестаешь понимать, что есть добро — и есть ли оно где-нибудь…

Приведя обширный список обвинений (Черный Волк давно лежал, закрыв глаза), Хомяк смотрел, еще где-то в глубине своего сердца надеясь на какой-то контакт и на какое-то понимание.

— Вам есть что привести в свое оправдание?

Волк, не раскрывая глаз, не без усилия размыкая непослушные губы, произнес, усмехнувшись:

— Это становится интересным. Я тут лежу, а вы, пользуясь моим положением, начинаете меня грузить своим вздором. Вам не кажется, что время для слушаний выбрано не совсем удачно?

Хомяк в некотором недоумении приподнял брови.

— А что делать? Вы полагаете, это можно было бы сделать в какое-то другое время? — заметил он довольно резонно. — Итак, слушание по вашему делу объявляется открытым. Если я хоть в чем-то пойду против истины, небо мне будет свидетелем.

Волк через силу спросил, не раскрывая глаз:

— А кто у вас будет товарищем секретаря?

Хомяк с неодобрением раскладывал рядом большие семечки, устраиваясь удобнее, всерьез и надолго.

— Лес, — коротко ответил он. Его трудно было пробить сарказмом. — Пойдем по порядку. Если нет отводов и других предложений.

Хомяк в раздумье глядел на густые заросли папоротника, из которых торчали коренастые липкие шляпки грибов.

— Вы не помните, что у нас шло по порядку?

Волк выглядел спавшим. Хомяк задумчиво ерзал.

— Что-то про здоровье, — ответил Волк после долгого молчания.

— Правильно, — согласился Жирный Хомяк. — Сотня несчастных хомяков, обделенных крепким здоровьем. Видит небо: будь у меня на руках даже список самых тяжких преступлений против человечности, я не сумел бы выбрать более тяжкого.

ГОСПОДЬ БОГ. Я все слышу. Список наиболее тяжких преступлений может быть представлен вам в развернутом виде прямо сейчас, это нетрудно сделать. Только вряд ли он ограничит ваше красноречие.

— Оно у нас неисчерпаемо, — охотно согласился Хомяк. — Но не будем отвлекаться. Я предлагаю непредвзято ознакомиться с точкой зрения и версией событий каждой из заинтересованных сторон. Мы вас внимательно слушаем.

Он приглашающе кивнул Черному Волку. Волк лежал, словно не слыша.

Жирный Хомяк терпеливо ждал.

— Начните с самого главного, — ободряюще произнес он. — Может быть, у вас по ходу возникли какие-то вопросы…

Черный Волк осторожно облизал пересохшие губы.

— Может, вы поможете мне выбраться? — спросил он без всякого интереса.

Жирный Хомяк разочарованно помолчал, потом покачал головой.

— Я патриот планеты, — ответил он с сожалением. — Я не могу этого сделать.

Волк закрыл глаза.

Хомяк вздохнул.

— А работать кто будет? Двигаться дальше? — Он смахнул с внешней стороны ладони случайно упавшую шелуху. — Давайте: вы выберетесь, я выберусь, он выберется… И к чему мы так придем? А прийти мы к чему-то должны, чтобы не останавливаться, двигаться дальше. Я бы сказал, что у нас с вами много работы.

— Впрочем, не исключено, у вас будет один такой шанс спасти себя, — добавил он потом, помедлив. — И я думаю, что с чистой совестью смогу вам его дать.

Волк словно окончательно погрузился в глубокий крепкий сон.

— Но для этого вам придется еще очень много над собой поработать. Приложить все усилия. Вам нужно постараться изменить себя, свое отношение к окружающему миру. Здесь не надо впадать в крайности, раньше времени предаваться отчаянию, но вам еще только предстоит вырасти в наших глазах. Путь этот не близок и дается он нелегко и не всем, но, я думаю, у вас все получится. Вы всерьез можете рассчитывать на нашу поддержку, на наше самое искреннее, дружеское участие. Это как раз то, зачем я здесь.

ГОСПОДЬ БОГ. Может, он отключился уже?

Хомяк, вытянув короткую шею, с безопасного расстояния пытался на глаз определить, так ли это.

— Вы у меня спрашиваете? — спросил он. — Я думал, вам лучше знать. Не похоже, — добавил он потом без большой уверенности. — Я знаю этих хищников, он еще всех нас переживет.

Господь Бог в задумчивом настроении ожидал продолжения.

— Не богохульствуйте, — попросил он.

— Не буду, — пообещал Хомяк.

Он вздохнул.

— Только чтобы мероприятие не превратилось в надгробное слово, — предупредил Господь Бог.

— Сам не хочу, — ответил Хомяк озабоченно. — Пусть он живет долго и счастливо.

Хомяк утомленным движением прикрыл глаза пальцами, подбирая близкие сердцу значения. В Лесу он считался, и, пожалуй, не без оснований, крупнейшим экспертом по части нравственных категорий.

— Брат мой, — произнес он, отнимая пальцы от глаз. Господь Бог приготовился слушать. — Что есть добро? Многие мыслители прошлого и современности не раз, не два и не три задавали себе этот основополагающий вопрос мироздания. Чем доброе лучше злого, и если оно лучше, то почему его так мало? Разве не было бы лучше, если бы его было много? А, может быть, его не так уж и мало или, может, мы не так смотрим? Или смотрим так, но не туда? Возможно так же, оно вовсе не так уж и лучше того, что принято называть злым, а та присущая модальность качества, закрепленная за ним традициями и тысячелетиями, есть просто результат инерции границ мышления размером в несколько десятков тысячелетий? А если зло не так уж многим отличается от добра, то в чем тогда такая очевидная привлекательность одного и устойчиво негативная оценка другого? И если вопрос принципиального отличия Зла, злого начала в аспекте вводных феноменологии имеет под собой основания в смысле законов построения логики, но не имеет прикладного аспекта, то на чем же, говорю я, основаны в таком случае все войны истории против Зла и все реки крови истории во имя Добра? Все это не праздные вопросы…

Хомяк помедлил, опуская лицо, в раздумье умывая ладони и примериваясь к новой мысли с красной строки.

— Это надолго? — спросил Господь Бог.

Хомяк с недоумением поднял глаза.

— А вы что, куда-то торопитесь?

— Да не то чтобы торопимся, но просто хотелось бы хотя бы в общих чертах составить себе, что нас ждет, как-то соразмерить свои силы. На случай если что.

— На случай если что я окажу вам свое самое искреннее участие. На чем мы остановились?

— Мы как раз только начинали.

— Тема доброго и злого начал в традиции эволюции культур. Да, правильно.

Господь прервал его:

— Позвольте сделать небольшое уточнение по ходу дела: если я правильно понял, в качестве злого начала у нас будет — понятно, кто. А кто тогда будет за начало доброе?

— Давайте не будем забегать вперед, — предложил Хомяк.

— Давайте, — сказал Господь. — Но мы будем потом иметь возможность с ним познакомиться?

— Несомненно.

— Тогда не будем терять времени.

Хомяк подумал.

— В ходе сегодняшнего слушания я намереваюсь показать, что благодаря лишь наличию категории Добра в традициях категории становления до сих пор было возможно существование Зла — именно как категории реалий дня. И что именно существование в традициях ценностных координат категориальной конструкции добра, Добра как иррационального начала всего, повинно в тех реках истории, полных крови и безысходности.

Задумчиво обнимая ладонью нижнюю часть лица, Господь со вниманием слушал.

— Интересная мысль, — сказал он.

Хомяк сдержанно поклонился.

— Благодарю вас. — Он вновь умыл ладони. — Таким образом, состав по первому пункту обвинения следует считать доказанным. Как раз ненормально крепкое здоровье экземпляров, подобных данному, и неумеренность в качественной стороне последнего послужили появлению на свет категориальной конструкции типа «добра» — со всеми вытекающими. Можно со всей определенностью, я бы даже назвал это пугающей определенностью, утверждать, что само наличие здоровья у данного экземпляра в среде многострадальной биоты предопределило отсутствие здоровья у сотни хомяков.

— Это еще достаточно умеренная калькуляция, — заметил Господь, выходя из оцепенения.

— Умеренность — это то, что лучшими знаками высечено на отражающем мече нашей мудрости, — со значением отозвался Хомяк. — На том и стоим.

Какое-то время все хранили молчание. Хомяк, заложив одну руку на широкую поясницу и задумчивым движением другой обняв себя за подбородок, стоял, опустив взгляд к земле. Затем он поднял печальные глаза к солнцу и так говорил:

— Не к добру буду говорить я, но к сердцу. Зачем страдает беспокойный — когда умеренность тела и благоприятие климата зовут оставить томление души и отдаться покою и созерцанию? В чем причина, когда движения мира суетны, а разум легок? В чем суета желаний? Когда мягкость поступи и кротость взгляда укрощают и хмурость неба — зачем напрягает мышцы быстрый и зачем укорачивает он жизнь кротким? Вот в чем вопрос…

Хомяк снова опустил взгляд к земле, но затем поднял его вновь: глаза были полны печали и далекого блеска звезд. И голос его стал строже:

— Не знаю я — и другие не знают. Но что знаю я, это что если параметрические характеристики чьих-то реакций превышают допустимые настолько, что они начинают мешать остальным жить, то уже только простой здравый смысл подсказывает рекомендовать в качестве терапии таких характеристик железные печати общественного порицания, кои бы надежными тисками послужили носителю означенных реакций с дальнейшей целью благополучия многих и душевного здоровья кротких.

Закончив, Хомяк стал выжидательно смотреть наверх.

— Что скажете? — спросил он.

После минутного молчания голос сверху произнес:

— Здесь есть еще над чем поработать. — Голос Господа был дипломатичен и не совсем внятен, словно нижняя челюсть его в данную минуту покоилась на ладони.

Хомяк задумчиво потрогал нос двумя пальцами.

— Вам непросто угодить, — заметил он с упреком.

— Вы не первый, от кого я это слышу.

— И, видимо, далеко не последний. — Хомяк вздохнул.

— В вашем голосе слышится оттенок упрека, — сказал Господь.

Хомяк чуть-чуть приподнял брови.

— Правда? А мне показалось, он полон скромной признательности и готовности жить дальше.

— Господи, — сказал Господь Бог. — И здесь сосуд сарказма. Прямо наступить некуда. Вы бы могли проявить и чуточку больше терпимости, с учетом всех обстоятельств, — добавил он многозначительно.

— Это с учетом каких еще обстоятельств? — подозрительно осведомился Хомяк.

— Да всех. — Господь широко повел ладонью вокруг себя. Над лесом поднялась встрепанная со сна стая ворон и, обеспокоено галдя, беспорядочно понеслась прочь.

— Вы меня пугаете, — отозвался Хомяк с иронией. — Учет всех обстоятельств дела вряд ли бы оказался по зубам даже вам.

Господь помолчал.

— Давайте вы будете следить за своими зубами, а я как-нибудь проживу без ваших советов, хорошо?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 253