18+
Парафраз из жизни музыканта

Бесплатный фрагмент - Парафраз из жизни музыканта

Предисловие

Перед вами книга воспоминаний, написанная музыкантом. Это — особая порода людей,

в особенности, музыканты эстрады. Об их жизни пишут мало, а если и пишут, то приукрашивают, чтобы их нелегкая работа выглядела гламурно

и сказочно, так же, как на сцене. На самом деле, никакой гламурности и сказочности в том, что они делают и через что проходят, нет. Это, прежде всего, тяжелый труд, который не должен быть виден зрителю. Это бессонные ночи в переездах по странам и городам, это изнурительные репетиции, во время которых оттачивается каждая нота, это непростые отношения в коллективе, с людьми, с которыми не только работаешь сутки напролет, но

и гастролируешь. Еще труднее, если это музыкант, который, вместе со своей семьей, дважды сменил страну проживания.

Вы будете читать эти воспоминания и думать, что летите в поезде времени, останавливаясь на знакомых станциях, встречаясь взглядами со знакомыми людьми, обнимаясь с ними, а потом ваш поезд вновь мчится дальше, вперед, туда, где вы еще не были.

Джазовые и эстрадные музыканты умеют рассказать о самом трудном, о самых тяжелых моментах легко, светло и с юмором. Автору книги «Парафраз из жизни музыканта» Борису Людковскому это удалось настолько, что подчас

я ловила себя на том, что не верится, что это было. Но я точно знаю, что всё написанное — правда. Многих людей, о которых идет речь в этой книге, я знаю лично, и так же знаю не понаслышке

о том, что очень непросто сохранять чувство юмора

в тяжелых ситуациях и суметь о не самых порядочных людях рассказать тепло и беззлобно.

С музыкой по жизни идти легко. C любовью

к коллегам-музыкантам и тем, с кем жизнь сталкивает в какие-то периоды — сложнее. Но если ты сам так же лёгок и светел, как автор этих воспоминаний, ты это сможешь.

Перед вашими глазами пронесутся кадры из документального фильма о жизни музыкантов, которые подрабатывали не только музыкой, но

и развозили булочки и пирожки. В этой книге есть всё: от эстрады до цирка, от «Жигулей» в Израиле до «центра культуры и отдыха для пожилых людей»

в Америке, от чудесного спасения от нищеты

в виде летающих денежных купюр до работы на марокканских свадьбах, от студии звукозаписи

в ванной комнате до кормильца — «красного унитаза». Вы узнаете, что заветную «грин-карту» в Америке можно получить, спев «Ой, цветет калина», вам откроются секреты шоу-бизнеса «по-русски»

с обещанием облить певицу серной кислотой

и многое другое, о чем вы даже не догадывались.

Одним словом, берите эту книгу в руки

и читайте. Уверена, что вы получите удовольствие.

Валерия Коренная

***

Начну я своё повествование с самого начала, то есть, с 1968 года, когда поступил в музыкальное училище имени Гнесиных (Гнесинское Московское) по классу кларнета. До этого времени, то есть,

с малолетства, я постоянно жил погружённый

в «звуки му…». Мой дорогой папочка по имени Авраам Григорьевич, а среди музыкантов Гриша, был по профессии партийный барабанщик. Поясню. В те далёкие времена, а именно в 50—60 и т. д. годы, музыканты были уважаемыми людьми, не то, что сейчас, и профессиональных музыкантов было немного.

Отец совмещал прекрасную игру на ударных инструментах и партийную работу, которую очень любил и даже окончил университет марксизма-ленинизма, сидя за одной партой с Анатолием Папановым. Так вот, мой папа на протяжении тринадцати лет был парторгом Госцирка на Цветном бульваре, пятнадцать лет — председателем месткома Московского театра эстрады. Нетрудно догадаться, что с кларнетами, трубами, саксофонами, барабанами и пр. я был знаком с детства.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

С представления в цирке увести меня было невозможно. По выходным я высиживал все три спектакля. Сидел на оркестровой подставке

и крутился между манежем и оркестром. Всё мне было интересно. Уже будучи подростком, лет

в двенадцать, часто ходил с папой в театр эстрады

и влюбился в саксофон. Но заиграл на нём значительно позже, хотя помню, музыканты театра для смеха брали меня иногда на халтуры (тогда только начались первые КВН в телетеатре). Ансамбль из пяти человек стоял за кулисами. Чтобы записать

в рапортичку шестерых, мне в руки давали саксофон-сопрано и говорили:

— Записывайте шесть, с нами Борька Людковский.

Так вот, время двигалось вперёд, полюбовавшись вдоволь на саксофон, я получил

в руки валторну и был отправлен на лето

в пионерский лагерь, в первый моей жизни оркестр под управлением Алика Григоряна, тромбониста оркестра театра, прекрасного человека, по прозвищу «Совнархоз».

Так начались «мои первые университеты». Кроме того, что я научился играть на валторне, узнал массу полезных для музыканта вещей и выражений типа: кирять, бирлять, лабать, чувиха, дупа и прочих. Как без этих слов может обходиться музыкант, даже трудно представить. Закалка удалась на славу. По приезду домой я начал трубить целыми днями. Моя мамочка, будучи человеком интеллигентным

и, к счастью, совсем не музыкантом, сказала папе, что это слишком, «от этой трубы можно получить проблему с головой» и «дома это слушать невозможно».

На флейтах я играть не буду

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Папа повёл меня в ЦМШ, но его знакомый директор школы, сказал, что желающих «обучаться валторне у него больше нет, и он из-за меня одного педагога брать не будет». Посоветовал отдать меня учиться на флейте. Папа отвёл меня в класс «флейтунов» посмотреть, как они занимаются. Войдя в класс, я увидел одних девчонок и твёрдо сказал:

— С девчонками играть на флейтах не буду!

Тогда с флейтой было покончено, но, оказалось, не навсегда. Впоследствии флейта мне очень помогла, и не где-нибудь, а в Америке, в начале эмиграции. Здесь я умудрился, без знания английского, научить играть на флейте… ученицу-китаянку. И этот заработок был весьма кстати.

Следующим музыкальным инструментом стал для меня гобой. Да, этот нежный инструмент симфонического оркестра, на котором мне хотелось играть импровизацию. Один из первых ансамблей в ту пору был в таком составе: гобой, баян, гитара

и барабаны. На гобое я играл в ансамбле московского дворца пионеров под управлением В. Локтева. Хорошие были времена. Мы ездили с ансамблем на гастроли по разным городам и весям. Учителя

в школе за это меня невзлюбили. Я учился в 20-й школе, одной из первых в Москве «с английским языком». Уроки пропускал, а всем рассказывал, что был «на записи, на концерте и уроки приготовить не успел». В итоге, после седьмого класса мне пришлось проститься с этой замечательной школой (надо сказать, до сих пор дружу со многими ребятами из моего класса) и, отучившись год в знаменитой 110-й школе, я поступил в Гнесинку.

Тем из вас, дорогие друзья, кто скажет, что музыканту достаточно иметь среднее и высшее музыкальное образование, и он уже профессионал,

я могу легко возразить. Дело в том, что в нашем деле, как и в любом другом, важна практика. Для музыканта игра в оркестре — незаменимая вещь.

У меня так по жизни и вышло. Отучившись год

в Гнесинке у довольно сильного педагога и музыканта В. Е. Гетмана, я был брошен судьбой на срочную службу в армию, в оркестр Военно-дирижёрского факультета при МГК, где и началась моя музыкальная профессиональная жизнь.

Мои музыкальные университеты

Представьте оркестр из пятидесяти человек, исполняющий симфонические произведения: сюиты, различную эстрадную музыку… Вот это университет! Расскажу о тех людях, с кем довелось познакомиться в эти годы. Начну, пожалуй, с более старших выпускников консерватории, которым предстояло отслужить в армии после ее окончания. Это композитор Борис Ривчун, наш необыкновенный фаготист, настройщик роялей и хранитель органа зала Чайковского Игорь Кобызев, гобоист Андрей Баршай, барабанщик Юрий Ивченко, кларнетист Марк Зисман, валторнист-виртуоз Анатолий Шаропан, аккомпаниатор Иосифа Кобзона Алексей Евсюков, шоумен и трубач Александр Чиненков, прекрасный контрабасист и педагог Александр Михно и другие.

Отдельно расскажу о человеке, с которым меня связала большая братская дружба. Это великолепный, неповторимый аранжировщик

и композитор Дмитрий Атовмян. Пишу о Диме,

а у самого наворачиваются слёзы. Он покинул нас совсем в мальчишеском возрасте — пятидесяти двух лет, к огромному сожалению, прожив только половину жизни. С Димкой мы познакомились в тот день, когда его привели на факультет учиться. Он пришёл из «кадетки» (военно-музыкального Суворовского училища) и с самого начала не хотел учиться на «факе», как его все называли. Но поначалу, если мне не изменяет память, его всё-таки пристроили на первый курс. Немного промучившись, он упросил руководство, чтобы ему дали возможность просто отслужить армию в оркестре и не становиться военным. Так мы и были неразлучны, целыми днями вместе. Именно тогда мы увлеклись джазовой музыкой серьезно. Слушали в каптёрке, надев наушники, и балдели. Это был настоящий кайф.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Элла Фитцджеральд, Луи Армстронг, Чарли Паркер, Майлс Дэвис, Дюк Эллингтон — этот список можно продолжать долго. Мы их обожали. Тогда

я уже начал мечтать об Америке, но, забегая вперёд, скажу, что попал не в Нью-Йорк, а в Тель-Авив. «Ехал

к Ленину в Разлив, а приехал в Тель-Авив. Вот какой рассеянный, сын Софьи Моисеевны».

Так вот, Боря Ривчун, о котором было сказано выше, в те времена писал классные оркестровки и не пользовался инструментом (фортепиано). Димка смотрел на него и, ему ужасно хотелось делать то же самое. Как впоследствии на вечере памяти, посвящённом Диме, сказал наш общий приятель, композитор Максим Дунаевский, Дима учился всему просто на лету. Так оно и было. Вскоре у Димы начали получаться первые оркестровые пьесы, которые мы исполняли в нашем военном джаз-бэнде. Димка был замечательным, добрым человеком

с тонким чувством юмора. Мы постоянно шутили

и хохмили на тему наших военных начальников. Например, начальник нашего оркестра, некий майор Коробейников, хороший дядька, только собирался куда-то выйти из кабинета, как Димка ему говорил:

— До свиданья, товарищ майор!

А он, странно посмотрев на нас, серьёзно отвечал:

— Я ещё не до свиданья.

Ещё у нас был супер-полковник, герой Советского Союза, он проводил с нами противопожарную подготовку. Он вдалбливал в нас, что «солдат обязан блюсти устав и следить за огнетушителями». Мы его не слушали, сидели и смеялись. Как-то он разозлился и как закричит:

— И все должны быть пожарниками, ми, ми…

Мы с Атовмяном пропели:

— Ми бемоль…

Так пролетели наши армейские годы, после которых мы стали встречаться реже, каждый занялся чем-то своим. Димка писал виртуозные оркестровки, стал сотрудничать со знаменитыми людьми в сфере музыки. Союз композиторов поначалу к нему относился очень настороженно, в кулуарах стали называть его «американский мальчик», и не напрасно. Как видно, не прошли даром наши часы, проведённые в каптёрке. Димка ухватил американскую мелодику, структуру, звуки и, в Российском кинематографе зазвучал… Голливуд.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Диму признали, к нему стали обращаться все крутые «артисты–вокалисты». Все самые-самые запели под аранжировку Дмитрия Атовмяна: Алла Пугачёва, Тамара Гвердцители, Игорь Николаев

и другие. Тут пошли интересные проекты, типа «Романса о влюблённых» c Александром Градским, большая и плодотворная работа с Максимом Дунаевским — это «Три мушкетёра», «Ах, Водевиль», «Карнавал» и многое другое. Дима выступал

и в качестве аранжировщика, но как заметил Максим Дунаевский, также в качестве его соавтора. Мне тоже посчастливилось принимать участие в записях музыки в качестве саксофониста. Так, благодаря Диме и Максиму, я получил возможность поработать

в самом лучшем коллективе на тот период — оркестре «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна.

«Советская песня»

Пожалуй, я немного поспешил, рассказав об оркестре «Мелодия», так как эти события относятся к 1976—1978 годам, а пока что я отслужил армию и пришёл работать в Росконцерт, в оркестр «Советская песня». Шёл 1972 год.

Приход на эстраду был для меня чем-то невообразимым. Наконец-то: сцена, гастроли, классный, по тем временам, оркестр, джазовая музыка. Оркестром руководил композитор Алексей Мажуков, музыкальным руководителем был Володя Василевский, солисты — Евгений Мартынов и Нина Бродская.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Буквально через несколько месяцев после моего прихода, мы начали работать с иностранцами

в программе «Мелодии друзей», «Золотая осень». Ну, просто предел мечтаний для молодого человека двадцати лет от роду. Гастроли проходят по всем столицам союзных республик. Мы молодые, весёлые, любим пошутить. Наша компания: Женя Мартынов, Матвей Аничкин (группы «Молодые голоса»

и «Круиз»), я и Леонтий (Лёлик) Атольян — наш клавишник. Все друг над другом подтрунивают. Женька Мартынов, садясь в автобус, каждый раз кричит Василию, нашему музруку:

— Предупреждаю, берите выпивку заранее и не шляйтесь по гостинице по ночам. А то ходят, стучатся и вопросы задают: «У вас есть?» «У нас–то есть, но нам самим мало».

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Это была одна из Женькиных шуток. Вообще, он был одарённейший парень. Закончил «культурный институт», прекрасно играл на фортепиано и очень здорово на кларнете. Мне всегда предлагал: «Борис, ты сегодня поёшь «Балладу о матери», а я играю

в оркестре“. Помню, когда Женя пел „Балладу

о матери», аккомпанируя себе на фортепиано, мороз бежал по коже, так здорово доносил он ее до слушателей. Конечно, совершенно непростительно, что в последние годы песни Мартынова не звучат и не переиздаются. На самом деле это не удивительно.

К сожалению, поменялись времена, песни Жени Мартынова и его соавторов давно спеты. Видимо, его соавторам (поэтам) хочется получить деньги за переиздание, и творческие проблемы им безразличны. Всем артистам-певцам известно: чтобы взять в свой новый аудиоальбом, например, мартыновскую «Балладу о матери» или ещё какую-нибудь Женину песню, нужно получить разрешение от тех людей, которым принадлежат на сегодняшний день права на творчество композитора, а это немалые денежки, их надо заплатить. Да и молодёжь не сильно стремится петь хорошие мелодии и грамотные тексты, их вполне устраивает стебуха и графоманские самодеятельные тексты, которыми сегодня полна Российская эстрада.

По окончании работы в «Советской пеcне»

я был принят в другой, очень популярный

в Москонцерте биг-бэнд, под управлением Александра Ефремовича Горбатых.

Фольксваген чей, гуцулочка? Горбатых!

Оркестр под управлением Горбатых репетировал в одном из московских клубов возле Курского вокзала. Музыканты классные, репертуар джазовый, в общем, удовольствие для музыкантов. Но партнеры по группе саксофонов сразу взяли меня

в оборот и, после первой репетиции, по дороге домой, сказали:

— Мальчик, не спеши, ты должен «прописаться», а то групповой игры не получится.

Мы зашли в садик неподалёку от вокзала и бухнули, как положено. Уже на следующей репетиции наша группа саксов зазвучала по-американски.

Начались ёлки в Лужниках, а потом

и концерты в зелёном театре «Парка культуры

и горького опыта», как обозвал его один из наших коллег-саксофонистов Паша Левицкий, но у него на то был очень печальный повод, связанный со смертью его сына. Пашин 19-летний сын Вадик погиб от рук бандитов, которыми кишел Парк культуры. Мне очень повезло, что 1991 году, уезжая в эмиграцию

в Израиль, мы спасли от этой бандитской парковской шпаны моего старшего сына Андрея, увезя его

с собой. Его словно мёдом тянуло в эту клоаку под названием «Парк Культуры имени Горького».

Концерты в парке культуры — особая история. Играем-то мы по нотам, а на улице летний июньский ветерок, и ноты с пультов сдувает. За роялем Людмила Лядова, играем её рапсодию. Ветерок дунул, и музыка кончилась — ноты улетели. Маэстро Людмила крикнула: «Да хрен с вами, сама долабаю!» Из этих летних концертов родились две новые семьи. Лядова взяла тенориста-саксофониста Сашу. Он, не растерявшись, взял её фамилию и, с лёгкой руки музыкантов, стал зваться Блядовым, разумеется,

в шутку и, конечно, за глаза. А Людмила Гурченко пригрела пианиста Костю, но свою фамилию ему не дала.

Ну, ещё из весёлого! У Александра Ефремовича Горбатых была супруга Нонна

и машина «Фольксваген», про них в Москонцерте звучала популярная песня «Фольксваген чей, гуцулочка? Горбатых». Я, конечно, по прошествии многих лет могу ошибаться в годах и датах, но не обессудьте, как помню, так и излагаю.

Не подумайте, что мои воспоминания не затронут моё семейное положение. Этого не случится и, по возможности, кое-что изложу. В 1974 году у нас с моей первой женой Тамарой рождается первый ребёнок — сын Андрей. Мне был двадцать один, ей — двадцать, классика. Как вы помните, в России не было принято приводить девушек к себе домой ночевать, да и заниматься сексом в подъезде было неприлично

и опасно — соседи не одобряли. Девушки так же были, в основном, не искушённые в сексе, журнальчики

с порнухой втайне рассматривали только под большим секретом, видеокассеты с откровенностями на каждом углу не распространялись, интернета

в помине не было с сегодняшним развратом, от которого многих уже тошнит. Вот, наверно, поэтому

у большинства из нас уже прекрасные взрослые дети.

Рождение моего сына совпало с началом моей, к сожалению, недолгой, но очень познавательной деятельности в качестве музыканта в Союзгосцирке. Первая жена отрицательно относилась к моему желанию ездить на гастроли, хотя меня и приглашали присоединиться к ансамблю «Весёлые ребята», где работал мой армейский приятель Александр Чиненков. Поэтому цирковая работа пришлась ей по вкусу, и я определился на работу музыкантом

в оркестр «Балета на льду» при Союзгосцирке. Это было не скучно. Красавицы-девчонки, высокие модели, одетые в длиннющие и тяжелющие костюмы, которые они физически сами расстегнуть

и снять с себя не могли, и поэтому мы, работники музкоманды, с удовольствием им в этом помогали.

Помню забавный случай. Лужники, конец спектакля, идём в раздевалку по коридору и вдруг чей-то крик: «Наташка….твою мать, совсем охренела?!» В «Балете на льду» работала Наташа Егорова, жена сына Вячеслава Тихонова и Ноны Мордюковой — Володи. Увидев свою, уставшую от тяжести костюма, голую невестку, Мордюкова

в прямом смысле обалдела.

Мои испытания были закончены, и меня позвали в цирк на Цветной бульвар.

Цирковые зарисовки

Цирк на Цветном бульваре с детства остался

в моей памяти как чудесная сказка. Я обожал цирк.

И вот, кое-что из увиденного и услышанного мною за время недолгой работы в цирковом оркестре.

Сидя на оркестровой подставке высоко над манежем, можно увидеть много интересного, смешного и порой драматичного. В начале представления оркестр играет торжественное произведение «Время, вперёд» композитора Свиридова. Работают воздушные акробаты — муж

с женой. Он висит вниз головой, держась ногой за специальную подставку с мотором, прикрепленную

к куполу, а жена зубами держит переходной ремень, который с другой стороны держит муж, также зубами. Представили? И вдруг вся эта конструкция обрывается вместе с мотором и летит к манежу. Зрители кричат, женщины рыдают. Отважный цирковой артист Валерий Антонинов выпустил изо рта свою часть ремня, его партнёрша красиво приземлилась на манеж, а её супруг головой со всей силы влетел в манеж. Ну, сами понимаете, скорая, больница Склифосовского. Но, как говорится, советский цирк умеет делать чудеса. Через месяц номер вновь благополучно заработал на манеже.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Теперь веселенькое. Утренний спектакль. На манеже клоуны Шуйдин и Никулин. Дядя Миша Шуйдин был любитель поддать маленько, и в это утро пришёл на представление после того, как. Утром

в этот день шла сказка «Бременские музыканты». По ходу представления, униформисты должны были поднять клоуна на небольшую высоту и опустить на манеж, но они сымпровизировали, и Шуйдин оказался под куполом цирка. Он офигел, кричит, ругается:

— Опустите меня, сволочи, я сейчас умру, мне с сердцем плохо!

А этим охламонам хоть бы что, да и зрители ничего не понимают, хлопают, ржут

и веселятся. Спас положение инспектор манежа Завен Григорьевич Мартиросян, случайно зашедший

в цирк. Он шел с центрального рынка и проходил мимо. А то нашему дорогому дяде Мише Шуйдину пришла бы хана.

Идёт аттракцион Кио. Надеюсь, многие из вас помнят этот феерический номер и догадываются, что всё в нём было построено на двойниках и потайных тоннелях под манежем цирка. Представьте, на манеже две телефонные будки, Юрий Никулин заходит

в одну из них. Будку чем-то накрывают, артист исчезает и появляется в другой будке. Клоун выходит из будки и обращается к публике:

— Извините граждане, не найдётся у кого-нибудь две копеечки, позвонить?

И в этот момент раздаётся голос Василия из радио-будки цирка:

— Ни в коем случае не давайте ему, он всему цирку должен!

Хохот! Занавес! Ну, конечно, это далеко не всё, что происходило в цирке, но задерживаться не будем

и едем дальше.

МОМА, или контора деда Никанора

Для непосвященных поясню: МОМА — это Московское Объединение Музыкальных Ансамблей при управлении культуры города Москвы. Эта организация, как её еще называли, «контора деда Никанора», подгребла под себя практически все музыкальные коллективы, работающие по ресторанам, кафе, гостиницам и прочим увеселительным заведениям. Это и был очаг неприхотливого Советского шоу-бизнеса. Создателем этой уникальной конторы был простой молдавский баянист Иван Гераус. С ним в тесной связке работали «дирижеры-музыканты». Главными сподвижниками были организаторы, один из них по кличке Акула

и второй по кличке Ёнаума. Остальные сборщики налогов и, по совместительству «дирижёры», работали под ними. Система проста, как день: отбирать и делить. Руководители ансамблей должны были чётко знать, кому, сколько отстегнуть, никакие забывчивости или отсрочки не принимались. Опоздал — вылетаешь с хорошей точки.

Поясню, что у нас, музыкантов, называлось хорошей точкой. Это тот ресторан, где зарабатывались хорошие чаевые или, как выражаются музыканты, парнос. К таким точкам относились рестораны «Прага», «Берлин», «ЦМТ», «Хрустальный», «Арбат» и многие другие. Если попал в немилость, то отправляешься в ссылку

в конец Москвы, где гуляет шпана и блатата, и тут уж не до денег, а как бы живым остаться и домой вернуться.

Еще одно предназначение МОМА — это была кормушка для всякого рода хороших и убогих композиторов, которые тащили свои виртуозные произведения в библиотеку конторы для исполнения музыкальными ансамблями. Надо сказать, что практически никто этим не пользовался, но рапортички заполнять обязаны были все. Если приходила проверка из управления культуры и хотели кого-то турнуть с точки или вообще разогнать, тут же проверялась рапортичка и, если и она в порядке — начиналась ловля блох.

Проверяющий из управления, в сущности, был не таким уж плохим человеком, бывшим оркестровым музыкантом, но выполняя свои «фашистские» обязанности, надевал на себя такую злющую маску, что все мы его боялись, как огня. Весь тот блатной репертуар, который в настоящее время прёт изо всех дыр, изо всех теле- и радиоканалов, в те времена,

о которых я вам повествую, считался запрещенным

и «карался по всей строгости закона!»

Ясно и понятно, что мои рассказы о «МОМА» без каких-либо интересных деталей, описывающих это предприятие, будет неполным, поэтому я решил дополнить картину маслом.

Первое шоу-варьете в Москве. Незабываемый и неповторимый Лёня Геллер, который был первооткрывателем этого запретного и вожделенного действа, ну, как у Зощенко. Клиенты собирались ближе к ночи на Московском телеграфе и под руководством знающих людей сопровождались

в выбранный на этот вечер ресторан «Сатурн»

в полной конфиденциальности. Про само шоу не пишу, так как самому так никогда и не удалось его посмотреть, я всегда работал в это время в кабаке, но детали знали все. Это был отдельный кайф. Лёня был модным, стильно одетым человеком с хорошими манерами, приветливым и не заносчивым, говорил

с сипотцой, жонглировал кларнетом и в перерыве между шоу обращался к своему гитаристу, которого звали Слон.

— Слон, раствор!

Сие означало, что маэстро хочет водочку

с «Чинзано». Певицу звали Котик, а самого Лёню Жабочка. Вот вам картина. Вся богатая торгашня, да и не только, постоянно ходила за Лёней по пятам

и обожала это шоу-варьете.

Кафе «Хрустальное»

Какое прозрачное и лёгкое имя у этого заведения на Кутузовском проспекте Москвы и какой это был вертеп на самом деле! Порой это кафе становилось полем битвы, как Бородинское. Представьте, шестьсот человек собирались по выходным дням в этом милом кафе и начиналась драка, которая переворачивала вверх дном весь огромный зал и, мы, музыканты, под шумок этой бойни старались отползти в нашу комнату наверху

и заховаться.

Делёжку сфер влияния в Москве в 90-е годы мы испытали на своей шкуре. Поём в гостинице «Останкино» для ветеранов. Шесть часов вечера, зал полон Советскими ветеранами войны и несколькими приглашёнными гостями из Германии. Моя Ляля поёт какую-то песню и, вдруг я замечаю, как по залу ресторана проносится взволнованный администратор и нервно машет всеми частями тела. Я интуитивно хватаю мою любимую супругу Лялю, заставляю её упасть на пол и замереть. По залу проносится смерч. Сколько-то вооружённых бойцов с арматурой, завёрнутой в газеты, залетев в зал этого красивейшого ресторана Москвы, громят витражи, посуду, столы

и всё, что попадается им под руку. Один гость из Германии, в охренении замахал руками и хотел что-то возразить молодчикам, но, увы, тут же получил арматурой по голове. Слава Богу, остался жив, благо, его успели переправить вовремя в Берлин.

Наша милиция, которая нас стережёт, приехала ровно через сорок пять минут по окончании действа. Дрожа всем телом, мы поднялись с пола, где провели эти несколько незабываемых минут погрома,

и быстро побежали в буфет выпить водочки, чтобы прийти в чувство.

Теперь о нас — музыкантах

Как я уже сказал выше, работать в МОМА

и жить дома было предпочтительней, чем ездить за гастритом по необъятной родине, и поэтому огромная армия Советских музыкантов и вокалистов прошла школу МОМА. Кого сразу вспоминаю — назову: Крутой, Серов, Аллегрова, Носков, Гулько, Укупник, Ведищева, Улетова, Могилевский, Вайкуле

и многие другие. Все знаменитые джазмены играли

в различных кафешках Калининского проспекта.

Я поступил на работу в МОМА в 1976 году, сразу после цирка и, моя трудовая деятельность, вплоть до отъезда в 1991 году на ПМЖ в Израиль, прошла в МОМА. Сначала я был рядовым музыкантом и работал в разных коллективах, а в году 1982 дослужился до руководителя ансамБля. Работу

в ресторане я периодически совмещал с записями

и халтурами в оркестрах Радио и Телевидения и, как было сказано выше, сотрудничал с Максимом Дунаевским и Дмитрием Атовмяном, принимал участие в записях музыки для «Трех мушкетёров»

и других проектов композитора Дунаевского. Огромное впечатление осталось у меня от сессионной работы музыкантом в оркестре «Мелодия» под управлением Георгия Гараняна.

Здесь же, в МОМА я повстречал человека, который стал для меня женой, любовницей, другом

и соратником во всей моей дальнейшей жизни. Это моя несравненная Ляля Рублёва, а пока расскажу предысторию знакомства.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Надо сказать, что музыканты работать

с певицами не хотели. Это всегда проблемы — то заболела, то опоздала, то репертуара нужного не поёт и, бывало, мы работали без певиц. «Женские» песни приходилось петь мне. Помню, в Ресторане «Берлин» директор Борис Силыч Лёгеньких, большой тучный мужчина, приходил в зал, садился лицом к зеркалу

и спиной к оркестру, ему наливали в кофейник вместо кофе коньячок, и он, слегка картавя, мне говорил:

— Борис, давай мою!

Я знал, что это опять «Один раз в год сады цветут».

В конце концов, мне это надоело и, я сказал:

— Борис Силыч, я слова потерял.

— Плохо, Борис, нужно брать певицу.

И началась эпопея с певицами. К слову,

о ресторане «Берлин». Это уникальное место

в Москве. Шикарный зал с фонтаном в центре, потолок и стены, ну просто — дворец, глаз не оторвать. Когда мы пришли туда работать, шла реставрация фонтана. Женщина в течение всего дня ползала на коленях и выкладывала мозаику — это тяжёлая ручная работа. Потом она клала на покрытие пергаментную бумагу и уходила домой. Начиналась вечерняя гульба — танцы-шманцы и обязательно какая-нибудь барышня в туфлях на шпильках прыгала в фонтан

и начинала отплясывать.

Вскоре фонтан дореставрировали, налили воду, и народ, прилично нагрузившись спиртным

и яствами ресторана, пачками стал падать в фонтан. Это было что-то! Ресторан пользовался огромной популярностью у состоятельных горожан, ну

и, конечно, у богемы. Евгений Весник был постоянным посетителем. Он чудесно пародировал всех смешных клиентов, особенно ему удавался Сергей Сергеевич — метрдотель ресторана, о котором можно было сказать: «это человек старой ресторанной школы». Худощавый, гладко прилизанные, набриолиненные волосы и постоянно подшофе. Проходя мимо сцены, он всегда почему-то говорил: «Джонсоны, заканчивайте своё существование». Я ему отвечал: «Сергей Сергеевич, мы только начали!» Он махал рукой и шествовал дальше, за ним по пятам шёл Евгений Весник!

Женщины, которые поют

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Что ж, вернёмся к представительницам прекрасного пола, женщинам, которые поют. Вокалистки, как их величали в нашей концертной организации, отнюдь не являлись представительницами слабого пола, а были,

в основном, тертыми калачами, прошедшими «Крым и Рим». А как иначе? Работа в ресторанах их закалила. Общение с подвыпившей публикой требовало от этих милых дам быть всегда начеку, если надо — постоять за себя, послать пьяного нахала на три буквы, а то

и просто снять туфлю и врезать по голове.

В моём коллективе, с легкой руки директора ресторана, переработало много певиц. Кто-то уходил в декрет, кто-то уезжал на гастроли, у кого-то семейные обстоятельства требовали прекратить гастрольную деятельность и осесть в Москве.

В основном, это были отличные профессиональные исполнительницы, правда, с тяжёлыми характерами. Артисты — это отдельная каста людей. Недаром про нас говорят: «От саксофона до ножа — один шаг».

Оставшись в очередной раз без вокалистки, я стал думать, как найти хорошую и спокойную девочку, чтоб она, по возможности, не портила нервы мне

и моим музыкантам.

И вот, оно свершилось! Мой бывший клавишник Андрей Оснас, который по иронии судьбы оказался впоследствии и последним директором МОМА, порекомендовал мне прослушать молодую певицу, работавшую в то время в Росконцерте Елену Полунину, сказав, что она непременно впишется

в наш коллектив, и мы будем очень довольны.

Я понимал, что работавшая на эстраде певица вряд ли владеет ресторанным репертуаром, но в глубине души надеялся, что она сможет это быстро наверстать.

И я не ошибся.

Настал день нашего знакомства, и появилась она — светленькая, невысокая, симпатичная девочка

в голубом пальто. Мои музыканты несказанно обрадовались: «Борь! Ну, наконец-то, скромненькая, незажравшаяся девонька, и парнос на неё особо делить не надо. Что она в своих росконцертах зарабатывала? А мы дадим ей червонец, и будет довольна».

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Так рассуждали мои лабухи-музыканты — чисто музыкантские штучки. А я, между тем, понял, что влюбился в Ляльку и слушать все эти разговоры уже не хотел. Через какое-то время мы уже стояли на сцене, держась за руки. Между нами пробежала та искра, которая называется любовью. Мои музыканты сразу это просекли, слегка заволновались, но,

в итоге, приняли. Леночка получила статус полноценного члена коллектива и через довольно короткое время стала обладать в полном размере нужным репертуаром того времени.

Шёл 1990 год, времена были мутные

и непонятные, музыкальная работа становилась всё сложней и безрадостней, рестораны, да и все концертные площадки стали посещать спортивные ребята в чёрных кожаных куртках, интеллигентностью они не отличались. Утром они грабили людей, а вечером беспардонно гуляли на ворованное. Мы, музыканты, ощущали это на своей шкуре.

На эстраде также стало невозможно работать. Хулиганьё залезало на сцену, они грубили, а порой избивали ни в чём не повинных артистов. Кроме того, в эти же годы наши японские друзья сделали много «подарков» для нашего брата, изобретя синтезаторы, которые заменяли работу музыкантов, и многие из них остались без работы.

Мы с Лялечкой, как я стал ласково называть свою певицу, пытались преодолеть все эти трудности. Записывали с друзьями-музыкантами новые песни

и мечтали вырваться на большую сцену. Стимулировала этот процесс Ляля, так как она, проработав десять лет на эстраде, стремилась вновь возвратиться на сцену. Мне это тоже импонировало, и я всячески старался ее поддерживать. Этому суждено было сбыться, правда, частично, и не в этот период, но об этом позже.

Всю свою сознательную жизнь я мечтал об Америке. Обожая музыку, музыкантов, представляя совершенно другой мир, очень хотел очутиться там. Этой своей идеей я заразил Лялю, хотя она никогда не думала и не мечтала об эмиграции. Мы с ней стали очень близки и, я ушёл из своей первой семьи. Мы сняли квартиру и стали жить вместе. По-прежнему, мы работали в ресторанах и выступали в различных концертных программах, так как в России стала расцветать частная кооперативная деятельность — времена мутной воды. В декабре 1989 года мы с Лялей официально стали мужем и женой и, на всякий случай, подали документы в Израильское консульство, так как отъезд в Америку осуществлялся этим путём. Мы стали ждать вызова.

Эвакуация в Израиль

На дворе стоял 1991 год. Исчерпав все возможные варианты каким-либо образом уехать из России в Америку, я понял, что ворота захлопнулись, в Штаты никого не пускают, хотя мои родственники из Минска прорвались и выехали, наверное, на последнем паровозе. Ну, слава Богу, им повезло. Меня не оставляла идея и мечта свалить из «рашки», и я стал внушать своей любимой жене, что

и в Израиле нам будет хорошо, во всяком случае, лучше, чем там, где мы сейчас живём. Лялька поначалу сильно сопротивлялась, наотрез отказавшись ехать в Израиль. Её можно было понять — человек из русской христианской семьи, где слово «Израиль» было чем-то непонятным.

— Какая эмиграция, зачем? — говорила она, — Я певица, я работала во всех концертных организациях, ездила на гастроли, я хочу петь на русском языке. Что я буду делать в Израиле?

Будучи большим фантазёром, я строил волшебные замки и говорил:

— Лялюш, ты там будешь нарасхват, ты классная, таких, как ты, там нет.

Убедил всё-таки и уговорил. Мы стали посещать сохнутовские собрания, где нам рисовали распрекрасные картины ожидающей нас новой жизни. Так же предлагали выступать на концертах,

и на одном из них мы познакомились

с израильтянином, которого звали Моти. Ему очень понравилось наше выступление, а особенно Лялино пение и, подойдя после концерта, он завел с нами разговор на английском. Я вступил с ним в беседу

и, как мог, объяснил, что мы, как раз, собираемся на постоянное место жительства в Израиль и ждём оформления документов. Моти очень обрадовался, это была для него мицва, он дал нам свой телефон

и сказал, чтобы, как только мы приедем, сразу позвонили ему. Это был данный нам Богом шанс, которым мы воспользовались сразу, приехав

в Израиль и оказавшись в затруднительном положении.

Тем временем, наступило время отъезда из любимой Москвы. Нам посоветовали ехать поездом через Гродно, так как люди рассказывали, что там не шмонают, пограничники заходят на ходу поезда и по-быстрому делают проверку. Это нам было важно, так как мы везли контрабанду, то есть мой саксофон «Selmer», в своё время купленный мной у Алексея Козлова. Инструмент был шикарный, вывезти его из Москвы со справкой из музея было невозможно. На американские инструменты справок не давали, и мы положили его в обычную спортивную сумку, завернув в тряпки, а сверху накидали всякую домашнюю всячину.

День отъезда из столицы нашей бывшей родины был значимым. Поезд на Белорусский вокзал подали с двадцатиминутным опозданием. Народ заполонил всю платформу, море отъезжающих, столько же провожающих, слышен плач, хохот, любимый матерок. Вот, поезд подплыл к платформе

и началось.

Это было похоже на настоящую эвакуацию, люди рвались в вагоны, совали вещи в окна, по вокзалу летело рупорное объявление, что поезд отправляется через пять минут, провожающие — кыш из вагонов. То, что поезд опоздал, никого не волнует. Едете в свой Израиль — ну и валите нах. Дальше, как в кино, поезд тронулся, мы разместились в купе — благо, нас было четверо: Алиска семи лет, Андрей — пятнадцати и мы с Лялюшкой. Открыли коньячок, выпили по маленькой и, все хором от перенесённого стресса быстренько уснули.

Погранцы

Проснулись от того, что по поезду прошёл клич: в соседнем вагоне погранцы и сейчас переместятся в наш вагон на досмотр. Занервничали, и не без основания, так как через пять минут в нашу дверь постучали и в купе появилась белокурая девушка с лицом собаки «немецкая овчарка». Она быстро, обученно шнырнула холодными злыми глазёнками по нашим вещам и приказала открыть злополучную хозяйственную сумку, в которой находился мой саксофон. Я, было, попытался ей что-то сказать, но блондинка-пограничница скомандовала мне и Андрюшке быстро выйти в коридор, сказав, что она будет отдельно досматривать дочку и жену. Эта стерва обшарила всё тело моей жены и, как Ляля потом сказала, заставила снять носки и искала между пальцами ног. Поснимала заодно все золотые недорогие украшения с рук и хотела добраться до спящей Алеськи, но Ляля взмолилась, и овчарка отступила. Мне было приказано сойти с ними с поезда в Гродно и оформить саксофон как контрабанду. Мы уговаривали её не делать этого. Тогда она пригрозила, что снимет с поезда всю семью, и мы посмотрим, как запоём, когда окажемся между небом и землёй.

Ляля с детьми поехала дальше в Варшаву,

а я остался в Гродно, и потом, без копейки денег, догонял их после оформления грабительского отъёма музыкального инструмента.

Ну, ладно, и это мы с честью пережили. Своих я догнал в Польше, и нас прямиком отправили

в Израиль.

18 апреля 1991 года мы приземлились в Тель-Авивском аэропорту, просидели там часов шесть голодные и злые, не спавшие несколько дней,

с детьми, изнемогавшими от усталости. Вышли

в сорокаградусную жару (хамсин) из аэропорта

и сразу предупредили сохнутовских, чтобы нас везли в гостиницу в Тель-Авиве. Мы — артисты, и нам надо остаться в центре страны, чтобы не потеряться

и работать по профессии.

В кармане у нас было $400, которые у нас закончились на следующий день. Гостиница, куда нас доставили, оказалась гостеприимной — с двумя детьми селить в комнату нас не хотели, но денежки

с удовольствием заграбастали. Кое-как нам удалось провести эту первую ночь на моей исторической родине. Дальше было еще веселее. Детишки голодные. Мы прилетели в день «Независимости Израиля», все конторы закрыты, говорить не с кем.

В общем, полный компот. Деваться некуда и, хотя было неудобно беспокоить нашего нового приятеля Мотю, с которым мы случайно познакомились, но, испробовав все возможные варианты и, естественно, предварительно позвонив по всем телефонам знакомых, которые нам надавали в Москве и получив от всех отказ, я решился на крайнюю меру и набрал Мотин номер.

Мотик и Розочка

Всё оказалось, как в доброй сказке. Мотя, услышав мой голос и поняв, что мой английский «вери бед», только и спросил меня, где мы находимся и сказал: «Ждите!» Через 20 минут Мотик и его очаровательная беременная супруга Розочка ворвались в наш гостиничный номер. Мы были совершенно глухонемые, жестикулировали глазами,

а мой безобразный английский, который я изучал до седьмого класса в английской школе №20 города Москвы, был слабой поддержкой. Было понятно, что в школе нас учили никогда не разговаривать

с иностранцами. И это факт. Самым любимым выражением школьников тех лет было «фейсом об тейбл». И «You are looking for trouble, щас ёб……..».

Наши гостеприимные ребята-израильтяне загрузили наши чемоданы в свою маленькую машинку Peugeot (Пежо). Розочка отправилась

с нашими вещами к своей бабушке, жившей в Тель-Авиве, а наш спаситель Мотя повёл нас в ресторан, накормил. Детишки наши заулыбались, наевшись до отвала, Мотик отвёл нас на пляж, и мы с разбега бухнулись в Средиземное море. Наступило временное облегчение.

В тот же день, к вечеру, мы очутились

в уютной квартирке наших спасителей в Петах Тикве. Мы с Лялей были очень благодарны ребятам, но понимали, что стесняем их, и на следующий день побежали в Министерство Абсорбции, с боем прорвались сквозь огромную толпу приехавших репатриантов, получили свои подъёмные копеечки. Походу, все новоприбывшие между собой переругались, так как кому-то дали половину денег

в подарок, а кто-то должен был возвращать их как ссуду. Мы, конечно, попали в число счастливчиков

и на десять тысяч шакалов получили ссуду

с привязкой к индексу цен к курсу доллара.

ОК. Квартиру, в итоге, мы сняли, опять-таки, не без помощи Моти и Розы, так как нам подсунули договор на иврите и, если бы мы его подписали, то поимели бы большой геморрой, но, слава Богу, и это обошлось. Поселились мы в Ганей Тикве (Сады Надежды), районе, в котором проживают верующие религиозные евреи. По обе стороны двора нашего дома были две синагоги, и мы с утра и до вечера наслаждались ором детей. То есть, район очень безопасный, на шабат там даже ворота закрывались, чтобы никто не ездил на машине и, все-таки, нам

и там повезло, но об этом позже.

Балалаечка за доллар

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Немного оклемавшись на новом месте

и вдоволь наевшись апельсинов из пардеса (апельсиновая роща), находившегося прямо около нашего подъезда, мы начали посещать ульпан (школа изучения иврита) и знакомиться с народом, приехавшим вместе с нами «оттуда». Нас было очень много, говорили, что приехало людей под миллион. Это огромная алия, понятно, что работы никакой. Как говорили в то время «ни тебе лестницу помыть, ни жопу». Всё разобрано. Люди нервничали, обращались к известному успокоительному лекарству — водочке, благо что она, «Балалаечка», стоила всего один доллар и, в общем, была доступна, в отличие от других продуктов питания. Для нас всё было очень дорого, а нужно было платить за квартиру, по которой летали тараканы с крыльями, и нужно было кормить детей, которые сидели с открытыми клювиками

и ждали, когда папа с мамой им что-то принесут. Веселуха.

Ляля посматривала на меня недобрым взглядом, и от всего этого я впал в депрессуху, мне стало стыдно. Тут по нашему ульпану прошёл слух, что можно устроиться окапывать деревья. В первых рядах я отправился на работу, где мне сразу выдали лопату и показали, какое количество деревьев нужно обработать. Я принялся за дело, зная, что нужно было заработать денег на продукты, но мои музыкальные руки, привыкшие перебирать клапаны кларнета

и саксофона, меня подвели. Много в тот день я не заработал и, разозлившись на самого себя, со слезами на глазах вернулся домой.

Кроме всего прочего, я остался без своего кормильца-саксофона, да и взять его напрокат у меня пока не было возможности, но не обошлось без добрых людей. Наш сосед по дому, бывший на Украине музыкантом и преподавателем музыки, сказал, что в местной музыкальной школе есть какой-то старенький ученический саксофон, и он постарается выхлопотать его на время. Так

и получилось. Володя, как звали соседа, принёс мне жуткого вида инструмент, и я, с горем пополам, заиграл на нём, и это уже было большим облегчением.

Мы с Лялей, конечно, крутились, как могли, читали газеты, интересовались, каким образом можно найти музыкальную работу. Это было нелегко. Ляля как старательный, серьёзный человек и музыкант целыми днями корпела над изучением иврита

и израильских песен. Надо сказать, что поначалу музыка, которую мы услышали в новой стране, нас разочаровала. Это была совершенно другая мелодика, к которой мы не привыкли, восточный колорит присутствовал в ней повсеместно. Потом, по прошествии некоторого времени, наши взгляды изменились, мы полюбили страну, музыку, вдобавок, у Ляли появилась целая концертная программа песен на иврите, которую она сама и вела.

Петь будет моя Ленка

Ляля Рублёва в детстве, скажу Вам по секрету, была просто Леной. Однажды, услышав по радио

о том, что проводится набор в детский хор Всесоюзного радио и телевидения, она решила срочно отправиться на прослушивание. Сказано — сделано.

И вот, Лена пришла на Смоленскую площадь,

в здание одной из Московских школ, где тогда находилась база хора. Её приняли, и началась настоящая, захватывающая, творческая жизнь: концерты, репетиции, записи на Качалова в ДЗЗ (дом звукозаписи) и, конечно, съёмки в Останкино. Иногда приходилось просто ночевать в креслах зрительного зала концертной студии — съемки заканчивались очень поздно, а наутро надо было доснимать материал. Ребят оставляли ночевать в студии — это была романтика. Концерты в те времена были грандиозные: тут Вам и молодой Магомаев, и юная, обаятельная София Ротару, и Валентина Толкунова, и, конечно Иосиф Кобзон, и многие другие артисты. Но самое главное — в то время не было фонограмм

и всем аккомпанировал оркестр под управлением Юрия Васильевича Силантьева. Детский хор стоял на сцене на подставках, солисты-запевалы выходили вперёд и становились около дирижёра. Хором руководил Виктор Попов. Это был замечательный хормейстер, но человек довольно-таки нервный. Репетировали какую-нибудь песню. Попов вызывал солистку-девочку запевать «Крылатые качели». Она начинала петь, после первого куплета он махал руками и кричал:

— Нет, нет эта не подходит, следующая.

Бедолага, отправленная таким образом обратно в хор, начинала плакать. Выходила следующая. Тот же номер, пока дело не доходило до Лены. Выйдя на сцену и встав около дирижёрского пульта Силантьева, она замирала от внезапно подступившего чувства «неужели и меня погонят обратно становиться в хор?», но Юрий Васильевич клал свою руку на голову маленькой певицы и говорил:

— Так, всё. Петь будет моя Ленка.

Юрий Васильевич был совершенно гениальный дирижер и добрейшей души человек. С его лёгкой руки моя жена Лялечка Рублёва, а в юности, как я уже поведал вам, просто Лена, будучи солисткой хора, как его называли БДХ радио и телевидения, записала

в Доме звукозаписи, который в простонародье

у музыкантов назывался (Дом заразных заболеваний) или ДЗЗ, на улице Качалова, так Ленка записала

в золотой фонд все самые любимые народом песни,

а именно: «Крылатые качели», «Лесной олень»

и многие другие.

Первые шаги на Исторической Родине

Впоследствии Ляля вместе с группой популярных артистов Израильской эстрады объездила весь мир в рамках программы «Керен Хаясот» для сбора пожертвований от мирового еврейства государству Израиль. Но это было позже,

а пока тот же сосед по нашему дому познакомил нас со своим приятелем-музыкантом с консерваторским образованием, милейшим человеком, которого тоже звали Володей и который прожил уже несколько лет в стране, работая… водопроводчиком.

Мы стали для него глотком воздуха: он истосковался по музицированию, а едино-мышленников себе не нашёл. Нам очень был нужен музыкант-клавишник: мы были полны музыкальных идей и, нам требовалось их воплощение. Так у нас появился первый ансамбль. После Володиной дневной работы мы шли к нему, играли и пели,

а Володина жена, наслушавшись досыта нашей музыки, приглашала за стол вечерять, так как голова у неё от нас гудела.

В этот период, всё-таки, нам удалось кое-что сделать для начала нашей музыкальной деятельности в стране. Нами была написана песня специально для алии из Бывшего Советского Союза (людей, прибывших к себе на родину), и через знакомых нам посоветовали поехать в Иерусалим на радио «Коль Исраэль» на программу Ципоры Таль. Так мы

и сделали. В один из дней, все втроём, на машине, взятой у знакомых, мы приехали на радиостанцию. Ципора оказалась милейшим человеком, ей очень понравилась наша песня, она сделала с нами замечательную программу, и песня зазвучала на волнах радио. Лялю объявляли как «Илана», так как имя Ляля для израильтян не звучало. Кроме того, Ципора познакомила нас с прекрасным музыкантом

с русскими корнями Хананом Йовелем (Булаевским).

И это знакомство стало новой вехой нашей жизни

в Израиле.

Наш Израиль

Край загадочный такой

Манит вечной красотой,

Эти звёзды и цветы

Всё теперь мне даришь ты,

Обойди хоть все края,

Только здесь земля твоя,

И надежды, и мечты

Всё теперь нам даришь ты.

Это слова к нашей песне «Адома» (Родная земля), написанные моей супругой Лялей. Впоследствии великолепный музыкант, легенда Израиля, Гери Экштейн написал вариант текста на иврите и, песня зазвучала на израильском радио.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Нашему новому другу Ханану Йовелю, талантливому автору-исполнителю, большому энтузиасту и общественному деятелю, перевели Лялин вариант песни на иврит, он очень обрадовался, что, наконец-то, из России приехали настоящие артисты, а не какие-то шлимазлы, и в тот же день примчался к нам знакомиться. Его совершенно не смутило наше более, чем скромное алимовское жилище, а когда Ляля спела под аккомпанемент его гитары песню «Аллилуйя», победившую на Евровидении, Ханан пришёл в неописуемый восторг.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

У нас завязалась добрая дружба, мы старались изо всех сил понимать, что он нам говорит на иврите, иногда переходя на английский, для нас это было очень непросто, но мы старались изо всех сил. Моя дорогая супруга Ляля серьёзно взялась за изучение иврита, так как без знания языка невозможно влиться в культуру новой страны. У Ханана тоже был свой интерес — получая иногда письма от дальних родственников из России (а вы помните, что его мама была оттуда), он впоследствии стал приносить их на репетицию. Мы ему переводили их с русского на иврит, для нас это была хорошая практика.

Наш новый друг с большим пониманием отнёсся к нашим трудностям и стал таскать нас за собой на различные мероприятия и концерты с его участием, дабы окунуть нас в израильскую культуру. Не могу сказать, что нам сразу понравилась местная восточная музыка. Для нашего восприятия этот колорит был трудноват, но нам пришлась по вкусу европейско-израильская мелодика и огромное количество русских песен, переведённых на иврит, которые мы стали включать в свои концертные программы. Постепенно всё легло на ухо, и мы адаптировались. Забегая вперед, скажу, что через несколько лет я поступил на работу в марокканский бэнд, проработал в нём четыре года и полностью насладился арабско-марокканским музыкальным колоритом. Но сейчас не об этом….

Именно в это время в 1992 году в Израиле началась предвыборная кампания Ицхака Рабина. Русскоязычный миллионный электорат, прибывший из бывшего Союза, был очень кстати. С лёгкой руки Ханана, нас с Лялей зачислили в бригаду русскоязычных артистов для участия в предвыборных мероприятиях. Вместе с нами были приехавшие в это же время известные артисты Михаил Козаков, Валентин Никулин и Максим Леонидов. Мы колесили по всей стране, концерты были почти каждый день, перед концертами выступали Шимон Перес и другие политические деятели страны. Ляля исполняла нашу песню «Адома» и получала море аплодисментов от воодушевлённой публики. У нас было ощущение, что всё сбылось, и в новой стране мы продолжаем свою артистическую карьеру. Но не надо забывать, что Израиль — маленькая страна, артистический рынок здесь небольшой, а своих местных артистов предостаточно.

Закончилась выборная компания, а с ней —

и концерты. Нужно было двигаться дальше. Правда, благодаря этой концертной деятельности, мы обросли нужными связями и периодически получали приглашения выступать в разных местах. Это были концерты в кибуцах, клубах, нас приглашали

в солидные организации, такие, как «Партия труда» (Гистодрут). Бывало, вечеринки устраивали на благоустроенных крышах Тель-авивских домов. Всякое бывало.

Например, наша концертная деятельность по армейским подразделениям ЦАХАЛА — отдельная тема. Представьте, сектор Газа в то время ещё не был отдан на попечение палестинской администрации

и находился под замком с контрольно- пропускным пунктом, и мы с бригадой артистов отправляемся нести культуру и доставлять удовольствие нашим солдатикам, нёсшим службу внутри Газы. Перед въездом в Газу пересаживаемся в военный грузовик, на нас надевают каски и бронежилеты, наши бравые сопровождающие садятся у борта машины, и мы въезжаем на территорию, на которой царит грязь

и бардак. Грязные и чумазые арабские дети

с удовольствием закидывают нас камнями, солдаты только успевают от них отмахиваться, не стрелять же в них, этих детей такими уж вырастили — зверушками и будущими террористами.

Приезжаем в так называемый концертный зал — полуразрушенное помещение. Идет наш концерт. Во время действия арабский рабочий кладёт кирпичи на недоделанную стену. Но солдатикам нашим всё нипочём, они с удовольствием слушают наше выступление. Юра Любан (профессиональный московский конферансье, работавший с Аллой Пугачёвой, а ныне такой же «оле хадаш», как и все) объявляет следующий номер. В это время раздаётся сирена, все ребята вскакивают с мест, хватают свои автоматы и бегут выполнять боевое задание. Концерт окончен. В целях предосторожности нас вывозят из Газы другой дорогой. Наши солдатики говорят, что так надо, потому что на той дороге, по которой мы въезжали, уже засада. Но мы знали, что дома нас ждали наши детишки с открытыми ртами, поэтому не отказывались ни от каких приглашений.

Концертная программа с Хананом

В один из дней приехал Ханан и завёл разговор о том, что у него возникла идея сделать с нами новый концертный проект из его авторских песен, которые пользовались большой популярностью у израильтян. Мы были ошарашены этим предложением и, конечно, с огромным удовольствием принялись за изучение репертуара. Репетиции начинались утром, Ханан пунктуально приезжал к нам со своей гитарой, мы вникали в его музыку, учили её, и постепенно она нам стала нравиться.

Прошло несколько месяцев постоянных репетиций и наступил день первого совместного концерта в красивом тель-авивском зале. На концерт пришли друзья Ханана, артисты, музыканты

и, конечно, журналисты. Программа всем понравилась, Ляля спела сольную композицию — слова из торы «Ми хаиш хэхафэц хайим», зал аплодировал, и после концерта к нам стали подходить зрители, чтобы пообщаться, а мы, к большому сожалению, еще были слабоваты в иврите. Об этом мой следующий рассказ.

Амфитеатрон в Кейсарии — это потрясающе красивое место, зрительный зал на три тысячи человек. Мы с Лялей и группой израильских артистов эстрады стоим на сцене, концерт ведёт Эхуд Манор, известный телерадиоведущий и прекрасный поэт

(к сожалению, рано ушедший). Дело доходит до Лялиной сольной песни, Эхуд начинает рассказ

о талантливой певице, не так давно приехавшей

в Израиль и уже великолепно поющей на иврите.

Так как сцена Амфитеатрона огромная, мы

с Лялей, Хананом и ещё двумя музыкантами, находящимися на противоположной стороне, не успеваем отреагировать на его слова, а Эхуд обратившись к Ляле, задаёт ей какой-то вопрос. Ляля в ужасе оборачивается ко мне:

— Что он сказал?

Я и сам не успел понять и расслышать.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Ситуация аховая, в зале хохот, до зрителей дошло, что мы еще толком не знаем языка. Но Эхуд, поняв, что слегка «приложил» артистку, тут же нашелся, всё обыграл, красиво пригласил Лялю к микрофону, зазвучал коронный «Ми хаиш хэхафэц хайим», зал восторженно зааплодировал, и всё закончилось хорошо.

Пока еще разговорный иврит оставался нашим слабым местом. Через какое-то время после этого концерта, мы приняли участие в самой популярной программе телевидения с ведущей Ривкой Михаэли «Sof Shavua» («Weekend») — «Соф Шавуа» (конец недели), а на следующий день, зайдя в магазин, мы поняли, что стали суперзвёздами, все нас узнавали

и протягивали руки для знакомства. К сожалению, это продолжалось недолго. У нас не было средств, чтобы проводить «рекламную компанию» и оставаться на плаву, да в Израиле это бы и не сработало, это не Раша.

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Ах жизнь эмигрантская» — первая редакция альбома (Израиль 1997 год)

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

«Ах жизнь эмигрантская» (Remix)

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

В Израиле. Годы молодые

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Выступление с Хананом Йовелем на фестивале

в городе Арад

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Годы молодые

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Сектор Газа

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Ляля и детское шоу

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Дело было в Израиле

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

На TV в Израиле с Хананом Йовелем

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Первые шаги в Израиле

Здесь есть иллюстрация

Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения

Джаз-оркестр в Израиле. Солистка Ляля Рублёва

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет