Бесплатный фрагмент - Памирская пастораль
История давно минувших лет
Посвящается
моим родителям и зятю:
отец во время ВОВ обслуживал стратегический объект на Памире,
мать — работала и растила четверых
детей,
зять — там же служил пограничником
Нет плохих или хороших наций,
Есть плохие или хорошие люди.
Фридрих Ницше
Глава 1. Горы
Горы, горы, горы. За горами горы. Перед горами горы. Справа горы, слева горы. Снизу горы, сверху горы — всюду горы! Это — Памир! Я поразился виду такого бескрайнего нагромождения скал и хребтов, когда, будучи ещё лейтенантом, впервые оказался здесь с группой офицеров, инспектирующих южные пограничные заставы. Впоследствии судьба неоднократно забрасывала меня в эти края, что в конце концов привело меня к тому, что я навсегда обосновался на Памире; обзавёлся семьёй, поселив её в Фергане, а сам продолжал бывать в длительных командировках до тех пор, пока не дослужился до звания полковника и не вышел в отставку.
Тогда страсть к перемещениям по стране и желание сидеть на диване долго боролись во мне между собой и в конце концов пришли к компромиссу — они привили мне любовь к телевизионной передаче «Клуб кинопутешественников», которая существовала уже в мои зрелые годы (с 1960 года) и вёл её известный в то время путешественник и кинорежиссер Владимир Шнейдеров. Тот самый Шнейдеров, который в тридцать пятом году снял мой любимый в то время кинофильм «Джульбарс». (Бывший бай Абдулло, после прихода советской власти ставший бандитом, мечтает взять в жёны красавицу Пэри, внучку бедного охотника Шо-Мурада. Чтобы добиться согласия девушки, он захватывает в плен её деда, принуждая его при этом указать тайную тропу в горах, чтобы после ограбления каравана с товаром уйти от преследования советскими пограничниками и перейти границу. На помощь Пэри и её деду приходит Джульбарс, верный пёс, которого они вырастили и подарили советскому пограничнику. Между молодым пограничником и девушкой возникает взаимное чувство.) Незамысловатый, в общем-то, сюжет, но съёмки этого фильма проходили как раз в тех местах, в тех горах, где я неоднократно бывал по долгу службы. Каждая извилина реки, очертания каждой скалы в этом фильме до боли в сердце мне были знакомы!
Итак — горы, горы! Конечно, есть предгорья и плато, долины и реки, водопады и ручьи. Но есть и палящее солнце — настолько палящее, что механизатор, прежде чем взять лежащий на солнцепёке гаечный ключ, запинывает его сапогом в траву, чтобы он остыл. Ребятишки, бегая и прыгая по речной гальке и песку, стараются босыми ногами чаще попадать на травяные «островки», которые, по сравнению с раскалёнными на солнце галькой и песком, кажутся прохладными. Аксакалы сидят в тени тополей в стёганых чапанах и пиалами пьют горячий зелёный чай — так полуденная жара переносится легче. В посёлках и кишлаках жители стараются на открытом месте работать рано утром и поздно вечером — к полудню жизнь замирает. Замирает для жителей, но не для пограничников! На погранзаставе перерывов нет — служба несётся круглосуточно. На границе парни служат со всех концов необъятной нашей Родины — с Урала, Алтая, Украины, из Белоруссии, Прибалтики, со средней полосы, с Крайнего Севера. Легко себе представить, как трудно служить и выживать молодым людям, впервые очутившимся в таком своеобразном климате. Киргизам, узбекам, таджикам проще — они дети Памира, они слились… нет, они составляют одно целое с ландшафтом, флорой и фауной Памира. Они не так изнывают от палящего солнца, их не кусают фаланги и скорпионы, змеи проползают мимо — каждый живёт своей жизнью, не мешая друг другу. Они не выживают, они — просто живут. Мужчины спокойно занимаются своим скотом, дети, бегая по горам и склонам, с аппетитом жуют сочный дикий чеснок, другую, известную только им, травку, из молочая делают себе жвачку; зимой без боязни перебегают босиком от юрты к юрте по свежевыпавшему снегу; матери лечат их заболевшие животы прикладыванием к ним только что испеченной в казане горячей хлебной лепёшки, которую впоследствии, после остывания, разламывают на несколько частей и все вместе дружно с аппетитом поедают, в то время как «больной» сладко посапывает «в две дырки». Высоко в небе кружат орлы, коршуны, беркуты, высматривая своими зоркими глазами себе и своим детёнышам пропитание — пташек, мышей, сурков, сусликов и другую живность. Дикие бараны, которых здесь называют архарами, дикие козы осторожно, балансируя животами, по извилистым, чуть заметным тропинкам пробираются между скалами и хребтами. Форель стремительна настолько, что вполне способна подняться вверх по невысокому водопаду и пробраться к истоку горной реки для нереста; в заводях она ходит плотными косяками, позволяющими при определённой сноровке ловить её руками.
В свободное от службы время я любил пешком или на лошади, взятой у местных киргизов «напрокат» за кисет табаку или за пачку «Казбека», исследовать окрестную местность. Горцы очень любили эти папиросы — сам Сталин одобрил их и утвердил рисунок на пачке. Таким образом я обошёл или объездил с десяток аилов и кишлаков, в которых жили в основном скотоводы. Жилища в этих аилах составляли или глинобитные мазанки с глиняным полом, или юрты.
Однажды, путешествуя таким образом, я набрёл на несколько юрт, расположенных на живописном пригорке. Я подъехал к одной из них, вокруг которой стайка ребятишек, босиком, без штанишек, но в длинных рубашках, с визгом бегающих за разноцветными бабочками. На фырканье моей лошади из юрты вышел в тюбетейке и лёгком чапане молодой, плотного телосложения киргиз. Увидав меня, он оскалил белые здоровые зубы и с приветливой улыбкой сказал:
— А, урус! — так киргизы обычно называют русских, — заходи, кумыс пить будем.
Я спешился, разнуздал лошадь и бросил повод на луку седла. Здешние лошади своим нравом мало отличаются от своих хозяев — никуда не спешат, всюду чувствуют себя как дома, обладая покладистым характером, далеко не отходят от своего седока. Поэтому я не был обеспокоен тем, что обратно мне придётся возвращаться пешком. Войдя в юрту вслед за хозяином, я увидел чистоту и порядок. Пол юрты был устлан коврами, вдоль стен лежали скатанные ковры, тут же разноцветными пирамидками лежали многочисленные подушки. Всё это свидетельствовало не только о зажиточности, но и о многочисленности семьи. Всем этим заправляла быстроногая хозяйка с лукавыми карими глазами. Увидав входящих мужчин, она весело защебетала что-то по-своему и стала готовить угощение. Постоянно улыбаясь и искоса бросая любопытные взгляды на меня, она быстро, но бесшумно бегала по юрте, и я, не успев моргнуть глазом, увидел перед собой на низеньком столике в чашках дымящийся паром жирный плов. Поскольку я в киргизских семьях бывал и раньше и знал, что этот народ отличается большим гостеприимством, я не стал ждать особого приглашения и с аппетитом принялся за еду, тем более что после солдатского пайка хотелось за столом разнообразия. Хозяин также ел с большим аппетитом. Как принято в Средней Азии, хозяин ел плов руками — у него это ловко получалось, — мне же, как русскому гостю, хозяйка положила ложку. Затем был кумыс и зелёный чай в больших пиалах. Я же со своей стороны угостил хозяев сахаром. Хозяйка всё это время старалась нам во всём угодить. На меня смотрела с любопытством, на мужа — с уважением и любовью.
После сытной еды нам захотелось на воздух. Я поблагодарил хозяйку, и мы вышли из юрты. Моя лошадь мирно паслась вместе с лошадьми хозяина, казалось, что эти лошади давно знали друг друга. Мы закурили и разговорились.
— Давно кочуете в этих краях, Бакытбек (так звали хозяина)? — спросил я.
— Давно. Мой дед и отец пасли скот в этих краях. Здесь хорошее джайлоо — трава большая и сочная. Но дед и отец были бедными — весь скот у них забирали баи. Нас тоже сначала грабили наши бандиты и приходящие из-за границы басмачи. Теперь никто и ничего у нас не отбирает. Лишнее продаём на базаре.
— А почему я не вижу у вас овец?
— Мои старшие сыновья пасут отару вон за той горой, — он показал рукой в сторону не очень высокого хребта, — там они будут до снега.
— А много ли у вас детей? — снова спросил я.
— Нет, мало — всего пять детей. Два сына пасут овец, два сына и дочка тут бегают. «Хорошо здесь», — подумал я, оглядывая окрестности. Подбежала девочка лет семи, дочь, видимо, что-то спросила у отца, показывая на меня. Отец ответил, девочка засмеялась и убежала к братьям, которые наблюдали за нами издали.
— Что она спросила? — спрашиваю.
— Она спросила, что у тебя на плечах и для чего. Я сказал, что это погоны — они для красоты и чтобы солдаты слушались, потому что ты старший.
Я подивился лаконичности и достаточности его ответа ребёнку. «Хорошо здесь», — снова подумал я. Слева от нас была средней высоты гора с зубчатой вершиной, за которой в синеватой дали проглядывалась скалистая гора с белой шапкой вечного снега на вершине. Стоянка кочевников-скотоводов располагалась на предгорье. Пологий склон сплошь был усеян маком. Вдали склон выглядел полностью алым полем, порывы ветра превращали это поле в волнующееся алое море — на его поверхности явно были видны волны, гонимые ветром. Такие же волны, только другого цвета, я наблюдал в другом месте — над пшеничным полем. Я взглянул направо, вниз по склону. Там вдали серебрилась на солнце горная речка. За ней снова возвышалась хорошо видимая, поросшая травой гора. И вдруг на вершине этой горы я увидел идущую женщину. Она шла прямо по хребту, никуда не сворачивая, и на вытянутой руке что-то несла. От этого предмета вился чуть заметный дымок.
— Что она несёт? — спросил я у своего собеседника, который тоже следил за идущей женщиной.
— Так кочевники носят тлеющие угли от соседей, когда свой огонь потух, — таков был ответ, — спичек у них нет.
— И далеко ходят?
— Бывает, и далеко.
Взглянув в сторону, откуда шла женщина, на самой вершине горы я увидел маленький огонёк костра — он мерцал, как звездочка жёлто-красного цвета. Стойбища женщины видно не было. Мне стало как-то неуютно от такого факта. Я зябко повёл плечами и посмотрел вперёд, прямо перед собой, и там на маленьком пригорке увидел одиноко стоявшую юрту. Она была в полукилометре от нас.
— А вон там что за юрта? — спросил я Бакытбека, указывая на юрту кнутом.
— А, это наш Джамбул.
— Как, Джамбул? Тот самый, который всему миру известен?
— Нет, тот Джамбул — казах, а этот — киргиз, как и я. Мы его так зовём — он поёт нам свои песни.
— А о чём он поёт?
— Обо всём поёт — что видит, о том и поёт. Хорошо поёт.
— Он что — один?
— Зачем один? — у него есть жена. Она русская. Он ставит свою юрту всегда далеко. Мы ходим к нему слушать его песни. Хорошие песни.
Я подумал: откуда в такой глуши акын? Надо познакомиться с ним. Я посмотрел на солнце, которое склонялось к закату. На Памире темнеет быстро, почти сразу после захода солнца, и я принял решение возвращаться на базу. Жеребец, обрадованный скорому возвращению домой, быстро домчал меня до заставы.
Глава 2. Делия
Прибыв на место службы, я получил от командира приказ проинспектировать ночные дозоры, которые находились далеко в горах.
— Мы там всё знаем — сказал мне подполковник, — но ты, Алёша, свежим взглядом, может, и усмотришь какие-либо нарушения в несении службы, может, чего-то мы и не углядели.
И вот мы, два солдата-пограничника, разводящий и я, на верховых лошадях в лучах заходящего солнца устремились в нужном направлении. Преодолев достаточно быстро равнинное место вдоль русла реки, мы достигли подножия скалистой горы. Подъём сначала был не очень крутой и лошади скакали рысью, но постепенно, по мере удаления от подножия, подъём стал круче и лошади перешли на шаг. Достигнув крутизны, пограничники направили лошадей к извилистой, только им известной тропе между громадными камнями и уступами. Солдаты больше не управляли лошадьми, те сами выбирали дорогу — для них это был привычный маршрут. Поднимаясь по крутому склону, мы следовали за лучами солнца, которые с такой же скоростью, как нам казалось, поднимались всё выше и выше по горе. Оглянувшись, я увидел, что низина, откуда мы только что выехали, погрузилась во тьму, только светились вдалеке окна в некоторых домах покинутого нами посёлка, а для нас солнце всё ещё ярко светило. Настал момент, когда на лошадях удержаться уже было невозможно, и разводящий дал знак спешиться. Оставив лошадей на маленькой, почти горизонтальной площадке, мы двинулись выше, цепляясь руками за редкие кусты курая, упираясь ногами в камни и уступы. Так мы двигались довольно долго. Наконец, почти у самой вершины, нас остановил негромкий возглас: «Стой! Кто идёт?» Разводящий вполголоса назвал пароль, получил отзыв и мы, поднявшись ещё на несколько метров, оказались на месте. И только тут я увидел двух пограничников дозора, которых хорошо скрывало естественное укрытие из камней и кустов на самой вершине горы. Разводящий наскоро обменялся с пограничниками новостями, проверил наличие провианта, исправность нехитрого имущества — бинокля, трёхцветного сигнального фонаря, примуса, после чего, согласно пограничному уставу, произвёл смену постов, пожелал нам благополучной службы и с двумя сменившимися пограничниками отправился вниз, к лошадям. По давно заведённому распорядку следующая смена должна произойти завтра, в это же время, но мне командиром было предписано пробыть здесь несколько суток до особого распоряжения. Прибывшие со мной пограничники — Володя и Андрей представились мне как-то по-домашнему, они несли службу здесь неоднократно — показали мне место, удобное для наблюдения и отдыха. Я пошутил по поводу их скудного быта и бедной утвари. Володя, широкоплечий сибиряк, как я понял, сверхсрочник, балагур и весельчак, на мою шутку произнёс:
— Однажды Ходжа Насреддин спал с женой в своём доме. Тут жена трясёт мужа за плечо и шепчет: «Ходжа, проснись — у нас воры». Тот ей отвечает: «Тихо ты — я вижу, пусть они у нас что-нибудь найдут, а отобрать будет нетрудно», — может, вы, товарищ лейтенант, хорошо посмотрите и у нас что-нибудь ещё найдёте, тогда поделимся, — добавил Володя.
Мы посмеялись и занялись каждый своим делом. Я огляделся и устремил свой взгляд в сторону предполагаемой границы с другим государством. Я ничего не увидел — всюду царила кромешная темнота. Андрей, сухощавый, спортивного типа одессит, протянул мне полевой бинокль. Подстроив его под себя, я стал обозревать впереди нас расположенную низину. Тут я убедился, что мы не одиноки на этом пространстве — далеко внизу было какое-то «вражеское» селение. Там и сям было раскидано несколько глинобитных домиков, крыши которых были покрыты саманом. Людей видно не было. Малюсенькие окна некоторых домиков тускло светились. Чуть ближе к нам, на пригорке, паслась одинокая лошадь. Она щипала траву, изредка вскидывая голову и лениво махая хвостом — вероятно, отбиваясь от невидимых мне ночных насекомых. По её вздрагивающим ноздрям можно было предположить, что она время от времени фыркала, но этот звук, неоднократно отражённый окружающими горами, затухал внизу и до нас не доходил. Около домов было пустынно, только у ближайшего к нам домика я обнаружил какой-то предмет. Я, как человек военный и находящийся на границе с другим государством, подумал, что это, возможно, какое-то оружие. Подозвав Андрея, который был ближе ко мне, я поведал ему о своих предположениях.
— Нет, товарищ лейтенант, это посёлок мирных земледельцев, и этот предмет — примитивный плуг вроде сохи — днём его видно лучше, — сказал Андрей.
После этого он спустился немного ниже, в расщелину наподобие грота, чтобы на примусе приготовить нам всем ужин. Для скрытности, чтобы никто не мог их обнаружить, пограничники на вершине только наблюдали, переговариваясь между собой вполголоса. Всё остальное — курили, готовили еду, говорили в полный голос, спали — только в той расщелине, где у них хранилась всякая утварь: от примуса до продуктов питания и мест для отдыха. Для связи с соседними дозорами, которые друг от друга находились довольно далеко, но на прямой видимости, у них был фонарик с обычной плоской батарейкой, но имевший три светофильтра — красный, синий и зелёный. Фильтры легко менялись с помощью специального рычажка. Зелёный огонёк обозначал «всё спокойно», синий — «внимание!». Одна красная вспышка фонарика обозначала «тревога!», две — «нужна подмога», три — «есть раненые». Первые сутки прошли спокойно, без происшествий. Прошли ещё сутки, так же спокойно. Непосвящённому показалось бы, что пограничный дозор в этом месте — напрасная трата времени и средств. В этом месте, особенно с противоположной стороны, был очень крутой склон и незаметно нарушить границу было практически невозможно, но командование хорошо знало повадки диверсантов — чаще всего лазутчиками облюбовывались именно труднодоступные места. Так и случилось на этот раз, когда начались третьи сутки моего пребывания на данном дозоре и на дежурство снова явились Володя с Андреем. Мы поужинали, и пограничники, зная, что я тут за двое суток уже устал, предложили мне в эту ночь отоспаться. Я отказался, мотивируя тем, что по очереди отсыпаться надо днём, а не ночью, — вот днём я и отосплюсь. На том и порешили. Ночь прошла спокойно и уже под утро, когда с ущелья повеяло сыростью и прохладой, я решил спуститься вниз к примусу и побаловать ребят горячем чаем. Накачав насосом примус, разжёг его и поставил на него котелок с ключевой водой. Примус по-домашнему шумел, испуская многолепестковое голубое пламя. Вскоре вода вскипела, и я уже было взялся за котелок, чтобы его нести наверх, как вдруг услышал какую-то возню, шорох сыпавшегося песка и звуки падения мелких камушков. Приподнявшись, я осторожно выглянул из расщелины и посмотрел в сторону вершины. И тут, на фоне уже светлеющего неба, ясно увидел три борющиеся фигуры. Я всё понял и без раздумий кинулся на подмогу своим. В этот момент один из пограничников от сильного удара диверсанта ногой в живот кубарем покатился вниз мне навстречу. Это был Андрей. Мне удалось предотвратить дальнейшее падение пограничника вниз, и я не мешкая ринулся в схватку с противником, который оказался здоровяком. В какой-то момент нам вдвоём с Владимиром удалось подмять под себя верзилу, но тут негодяй извернулся, и я почувствовал вхождение в моё тело холодного металла, и сразу же у меня по животу заструилась горячая кровь. Некоторое время я продолжал мёртвой хваткой удерживать противника, но я терял кровь и слабел. В то же время подоспел оправившийся от падения Андрей, и они вдвоём с Владимиром скрутили нарушителя. После этого мои ребята подбежали ко мне и… у меня потемнело в глазах.
Очнулся я в лазарете лишь на третий день. Хирург, седой грузин, с усталой улыбкой встретил моё «пробуждение» и сказал: «Очнулся — значит, жить будешь». Больше он со мной не разговаривал — считал излишним тратить на «здорового симулянта» драгоценное время — работы в лазарете было невпроворот! Тем не менее рана моя считалась опасной, и было решено отправить меня в госпиталь города Ош. Везли меня на попутной полуторке, которая с надрывным рёвом преодолевала перевал. В этот раз я не видел, но знал — когда машина достигает самой верхней точки перевала, где атмосферное давление значительно ниже нормального, двигатель, надсадно гудящий, весь окружён облаком масла и гари, которые через прокладки пробиваются из него из-за большого внутреннего давления. Все звуки в этом месте — неестественно звенящие и со странной вибрацией. Голос человека слышится примерно так, как будто у него в горле перекатываются мелкие камушки, а в ушах слушающего звенят серебряные колокольчики. В такой момент человек не узнаёт собственного голоса. Люди с ослабленным здоровьем или сердечники на перевале обычно теряют сознание, но как только перевал преодолён и машина идёт на спуск, люди приходят в себя. Так и я несколько раз на перевале терял сознание, и сопровождавшая меня сестричка каждый раз возвращала меня к жизни с помощью кислородной подушки. В госпитале меня разместили в двухместной палате и поручили молоденькой медсестре. Через несколько дней, познакомившись с ней, я узнал, что она узбечка, что звать её Делия, что ей восемнадцать лет и она прошла курсы медсестёр и сейчас на практике. По окончании практики она уедет на фронт, выносить с поля боя раненых бойцов. Этими мыслями она и жила. Всё бы хорошо, но у меня ранение было в таком месте, что она, когда перевязывала мою рану, всегда краснела. Я бы тоже краснел, но в ту пору у меня было очень мало крови, и тратить её на окраску моего лица было слишком расточительным мероприятием, поэтому я всегда был бледным. Мало-помалу мы привыкали друг к другу, и впоследствии прикосновения её тёплых и ласковых пальчиков мне стали приятными, и она уже не отдёргивала пугливо от меня каждый раз свои нежные руки. Однажды в такой момент я поймал её пальчики своими уже почти окрепшими руками и поднёс к своим губам — она не сопротивлялась. Мой сосед по палате спал, а может, делал вид, что спит, и мы целый час целовались. В такие дни я не мог насмотреться на неё — она была самая красивая узбечка на всём белом свете! Я ей сказал об этом — она не возражала, а только лукаво и застенчиво улыбалась. Моя мама часто повторяла такую шутку: «У русской — две косички, у узбечки — сорок пять». Я спросил у Делии, сколько косичек ей заплетала её мама — десять? двадцать? Она ответила, что точно не знает, но очень много. Я ей сказал, что она сладкая, как виноград «Дамские пальчики» из Андижана, — она снова не возражала, только поправила: «Я не из Андижана, а из Оша — там мои родители и братья». С фронта были плохие вести. В госпиталь привозили очень много тяжело раненных, класть их было некуда. Поскольку я шёл на поправку, руководство госпиталя решило разместить меня на городской, временно пустующей, квартире. Ходить самостоятельно я ещё не мог, поэтому Делию закрепили ухаживать за мной. Но решили так — раз сестринских рук не хватает, то основная работа у неё будет в госпитале, а меня она будет посещать в определённые часы. Так прошло много дней. Я окреп, кровь восстановилась, и я теперь мог краснеть, но причин для этого уже не было. Пора было возвращаться на службу. И однажды, когда я был уже готов объявить Делии о своём решении и объявил его, она грустно опустила свою очаровательную головку и сказала: «А мне пора ехать на фронт. Но…» «Что — «но»? — спрашиваю. Она молча взяла мою руку и, подсунув её прямо себе под халатик, положила мою ладонь на свой живот. «И что?» — не понял я. А она: «Что-что! Ты что — дурачок?» Вот тут я совсем побледнел, хотя крови у меня было теперь достаточно. Потом меня бросило в жар… Я не знал, радоваться мне или огорчаться такому ходу событий. Но я знал точно — Делия теперь будет бороться с фашизмом другим методом, а метод этот — презрение к «коричневой чуме» и приумножение рода человеческого!
Глава 3. Братья
Приехав в Н-скую часть, я доложил в штабе о сложившейся ситуации. Поскольку я был в некотором роде герой и мне повысили звание — я стал капитаном, то я имел, ну пусть не абсолютное, но моральное право выбирать место дальнейшей пограничной службы. Выбор был большой — от Дальнего Востока до фронта. Я выбрал… Памир! По приезде на прежнее место службы мы с Делией были поселены в отдельной комнатке казармы. Я был готов продолжить службу. На следующее утро после прибытия в пограничную часть меня вызвали к командиру для доклада. Войдя в кабинет, я, щёлкнув каблуками, начал докладывать:
— Товарищ подполковник… — и осёкся, глядя на его погоны, — товарищ полковник, прибыл по-вашему…
Но Виктор Иванович перебил меня:
— Знаю, знаю — всё знаю, Алёша. Садись, — и протянул мне пачку «Казбека», — кури.
— Виктор Иванович, я больше не курю, спасибо.
— Одобряю. Ну, а я закурю.
— Товарищ полковник, простите — я подвёл вас тогда на горной заставе.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.