Бесплатный фрагмент - Памирская пастораль

Посвящается

моим родителям и зятю:

отец во время ВОВ обслуживал стратегический объект на Памире,

мать — работала и растила четверых

детей,

зять — там же служил пограничником

Нет плохих или хороших наций,

Есть плохие или хорошие люди.

Фридрих Ницше

---

Глава 1. Горы

Горы, горы, горы. За горами горы. Перед горами горы. Справа горы, слева горы. Снизу горы, сверху горы — всюду горы! Это — Памир! Я поразился виду такого бескрайнего нагромождения скал и хребтов, когда, будучи ещё лейтенантом, впервые оказался здесь с группой офицеров, инспектирующих южные пограничные заставы. Впоследствии судьба неоднократно забрасывала меня в эти края, что в конце концов привело меня к тому, что я навсегда обосновался на Памире; обзавёлся семьёй, поселив её в Фергане, а сам продолжал бывать в длительных командировках до тех пор, пока не дослужился до звания полковника и не вышел в отставку.

Тогда страсть к перемещениям по стране и желание сидеть на диване долго боролись во мне между собой и в конце концов пришли к компромиссу — они привили мне любовь к телевизионной передаче «Клуб кинопутешественников», которая существовала уже в мои зрелые годы (с 1960 года) и вёл её известный в то время путешественник и кинорежиссер Владимир Шнейдеров. Тот самый Шнейдеров, который в тридцать пятом году снял мой любимый в то время кинофильм «Джульбарс». (Бывший бай Абдулло, после прихода советской власти ставший бандитом, мечтает взять в жёны красавицу Пэри, внучку бедного охотника Шо-Мурада. Чтобы добиться согласия девушки, он захватывает в плен её деда, принуждая его при этом указать тайную тропу в горах, чтобы после ограбления каравана с товаром уйти от преследования советскими пограничниками и перейти границу. На помощь Пэри и её деду приходит Джульбарс, верный пёс, которого они вырастили и подарили советскому пограничнику. Между молодым пограничником и девушкой возникает взаимное чувство.) Незамысловатый, в общем-то, сюжет, но съёмки этого фильма проходили как раз в тех местах, в тех горах, где я неоднократно бывал по долгу службы. Каждая извилина реки, очертания каждой скалы в этом фильме до боли в сердце мне были знакомы!

Итак — горы, горы! Конечно, есть предгорья и плато, долины и реки, водопады и ручьи. Но есть и палящее солнце — настолько палящее, что механизатор, прежде чем взять лежащий на солнцепёке гаечный ключ, запинывает его сапогом в траву, чтобы он остыл. Ребятишки, бегая и прыгая по речной гальке и песку, стараются босыми ногами чаще попадать на травяные «островки», которые, по сравнению с раскалёнными на солнце галькой и песком, кажутся прохладными. Аксакалы сидят в тени тополей в стёганых чапанах и пиалами пьют горячий зелёный чай — так полуденная жара переносится легче. В посёлках и кишлаках жители стараются на открытом месте работать рано утром и поздно вечером — к полудню жизнь замирает. Замирает для жителей, но не для пограничников! На погранзаставе перерывов нет — служба несётся круглосуточно. На границе парни служат со всех концов необъятной нашей Родины — с Урала, Алтая, Украины, из Белоруссии, Прибалтики, со средней полосы, с Крайнего Севера. Легко себе представить, как трудно служить и выживать молодым людям, впервые очутившимся в таком своеобразном климате. Киргизам, узбекам, таджикам проще — они дети Памира, они слились… нет, они составляют одно целое с ландшафтом, флорой и фауной Памира. Они не так изнывают от палящего солнца, их не кусают фаланги и скорпионы, змеи проползают мимо — каждый живёт своей жизнью, не мешая друг другу. Они не выживают, они — просто живут. Мужчины спокойно занимаются своим скотом, дети, бегая по горам и склонам, с аппетитом жуют сочный дикий чеснок, другую, известную только им, травку, из молочая делают себе жвачку; зимой без боязни перебегают босиком от юрты к юрте по свежевыпавшему снегу; матери лечат их заболевшие животы прикладыванием к ним только что испеченной в казане горячей хлебной лепёшки, которую впоследствии, после остывания, разламывают на несколько частей и все вместе дружно с аппетитом поедают, в то время как «больной» сладко посапывает «в две дырки». Высоко в небе кружат орлы, коршуны, беркуты, высматривая своими зоркими глазами себе и своим детёнышам пропитание — пташек, мышей, сурков, сусликов и другую живность. Дикие бараны, которых здесь называют архарами, дикие козы осторожно, балансируя животами, по извилистым, чуть заметным тропинкам пробираются между скалами и хребтами. Форель стремительна настолько, что вполне способна подняться вверх по невысокому водопаду и пробраться к истоку горной реки для нереста; в заводях она ходит плотными косяками, позволяющими при определённой сноровке ловить её руками.

В свободное от службы время я любил пешком или на лошади, взятой у местных киргизов «напрокат» за кисет табаку или за пачку «Казбека», исследовать окрестную местность. Горцы очень любили эти папиросы — сам Сталин одобрил их и утвердил рисунок на пачке. Таким образом я обошёл или объездил с десяток аилов и кишлаков, в которых жили в основном скотоводы. Жилища в этих аилах составляли или глинобитные мазанки с глиняным полом, или юрты.

Однажды, путешествуя таким образом, я набрёл на несколько юрт, расположенных на живописном пригорке. Я подъехал к одной из них, вокруг которой стайка ребятишек, босиком, без штанишек, но в длинных рубашках, с визгом бегающих за разноцветными бабочками. На фырканье моей лошади из юрты вышел в тюбетейке и лёгком чапане молодой, плотного телосложения киргиз. Увидав меня, он оскалил белые здоровые зубы и с приветливой улыбкой сказал:

— А, урус! — так киргизы обычно называют русских, — заходи, кумыс пить будем.

Я спешился, разнуздал лошадь и бросил повод на луку седла. Здешние лошади своим нравом мало отличаются от своих хозяев — никуда не спешат, всюду чувствуют себя как дома, обладая покладистым характером, далеко не отходят от своего седока. Поэтому я не был обеспокоен тем, что обратно мне придётся возвращаться пешком. Войдя в юрту вслед за хозяином, я увидел чистоту и порядок. Пол юрты был устлан коврами, вдоль стен лежали скатанные ковры, тут же разноцветными пирамидками лежали многочисленные подушки. Всё это свидетельствовало не только о зажиточности, но и о многочисленности семьи. Всем этим заправляла быстроногая хозяйка с лукавыми карими глазами. Увидав входящих мужчин, она весело защебетала что-то по-своему и стала готовить угощение. Постоянно улыбаясь и искоса бросая любопытные взгляды на меня, она быстро, но бесшумно бегала по юрте, и я, не успев моргнуть глазом, увидел перед собой на низеньком столике в чашках дымящийся паром жирный плов. Поскольку я в киргизских семьях бывал и раньше и знал, что этот народ отличается большим гостеприимством, я не стал ждать особого приглашения и с аппетитом принялся за еду, тем более что после солдатского пайка хотелось за столом разнообразия. Хозяин также ел с большим аппетитом. Как принято в Средней Азии, хозяин ел плов руками — у него это ловко получалось, — мне же, как русскому гостю, хозяйка положила ложку. Затем был кумыс и зелёный чай в больших пиалах. Я же со своей стороны угостил хозяев сахаром. Хозяйка всё это время старалась нам во всём угодить. На меня смотрела с любопытством, на мужа — с уважением и любовью.

После сытной еды нам захотелось на воздух. Я поблагодарил хозяйку, и мы вышли из юрты. Моя лошадь мирно паслась вместе с лошадьми хозяина, казалось, что эти лошади давно знали друг друга. Мы закурили и разговорились.

— Давно кочуете в этих краях, Бакытбек (так звали хозяина)? — спросил я.

— Давно. Мой дед и отец пасли скот в этих краях. Здесь хорошее джайлоо — трава большая и сочная. Но дед и отец были бедными — весь скот у них забирали баи. Нас тоже сначала грабили наши бандиты и приходящие из-за границы басмачи. Теперь никто и ничего у нас не отбирает. Лишнее продаём на базаре.

— А почему я не вижу у вас овец?

— Мои старшие сыновья пасут отару вон за той горой, — он показал рукой в сторону не очень высокого хребта, — там они будут до снега.

— А много ли у вас детей? — снова спросил я.

— Нет, мало — всего пять детей. Два сына пасут овец, два сына и дочка тут бегают. «Хорошо здесь», — подумал я, оглядывая окрестности. Подбежала девочка лет семи, дочь, видимо, что-то спросила у отца, показывая на меня. Отец ответил, девочка засмеялась и убежала к братьям, которые наблюдали за нами издали.

— Что она спросила? — спрашиваю.

— Она спросила, что у тебя на плечах и для чего. Я сказал, что это погоны — они для красоты и чтобы солдаты слушались, потому что ты старший.

Я подивился лаконичности и достаточности его ответа ребёнку. «Хорошо здесь», — снова подумал я. Слева от нас была средней высоты гора с зубчатой вершиной, за которой в синеватой дали проглядывалась скалистая гора с белой шапкой вечного снега на вершине. Стоянка кочевников-скотоводов располагалась на предгорье. Пологий склон сплошь был усеян маком. Вдали склон выглядел полностью алым полем, порывы ветра превращали это поле в волнующееся алое море — на его поверхности явно были видны волны, гонимые ветром. Такие же волны, только другого цвета, я наблюдал в другом месте — над пшеничным полем. Я взглянул направо, вниз по склону. Там вдали серебрилась на солнце горная речка. За ней снова возвышалась хорошо видимая, поросшая травой гора. И вдруг на вершине этой горы я увидел идущую женщину. Она шла прямо по хребту, никуда не сворачивая, и на вытянутой руке что-то несла. От этого предмета вился чуть заметный дымок.

— Что она несёт? — спросил я у своего собеседника, который тоже следил за идущей женщиной.

— Так кочевники носят тлеющие угли от соседей, когда свой огонь потух, — таков был ответ, — спичек у них нет.

— И далеко ходят?

— Бывает, и далеко.

Взглянув в сторону, откуда шла женщина, на самой вершине горы я увидел маленький огонёк костра — он мерцал, как звездочка жёлто-красного цвета. Стойбища женщины видно не было. Мне стало как-то неуютно от такого факта. Я зябко повёл плечами и посмотрел вперёд, прямо перед собой, и там на маленьком пригорке увидел одиноко стоявшую юрту. Она была в полукилометре от нас.

— А вон там что за юрта? — спросил я Бакытбека, указывая на юрту кнутом.

— А, это наш Джамбул.

— Как, Джамбул? Тот самый, который всему миру известен?

— Нет, тот Джамбул — казах, а этот — киргиз, как и я. Мы его так зовём — он поёт нам свои песни.

— А о чём он поёт?

— Обо всём поёт — что видит, о том и поёт. Хорошо поёт.

— Он что — один?

— Зачем один? — у него есть жена. Она русская. Он ставит свою юрту всегда далеко. Мы ходим к нему слушать его песни. Хорошие песни.

Я подумал: откуда в такой глуши акын? Надо познакомиться с ним. Я посмотрел на солнце, которое склонялось к закату. На Памире темнеет быстро, почти сразу после захода солнца, и я принял решение возвращаться на базу. Жеребец, обрадованный скорому возвращению домой, быстро домчал меня до заставы.

---

Глава 2. Делия

Прибыв на место службы, я получил от командира приказ проинспектировать ночные дозоры, которые находились далеко в горах.

— Мы там всё знаем — сказал мне подполковник, — но ты, Алёша, свежим взглядом, может, и усмотришь какие-либо нарушения в несении службы, может, чего-то мы и не углядели.

И вот мы, два солдата-пограничника, разводящий и я, на верховых лошадях в лучах заходящего солнца устремились в нужном направлении. Преодолев достаточно быстро равнинное место вдоль русла реки, мы достигли подножия скалистой горы. Подъём сначала был не очень крутой и лошади скакали рысью, но постепенно, по мере удаления от подножия, подъём стал круче и лошади перешли на шаг. Достигнув крутизны, пограничники направили лошадей к извилистой, только им известной тропе между громадными камнями и уступами. Солдаты больше не управляли лошадьми, те сами выбирали дорогу — для них это был привычный маршрут. Поднимаясь по крутому склону, мы следовали за лучами солнца, которые с такой же скоростью, как нам казалось, поднимались всё выше и выше по горе. Оглянувшись, я увидел, что низина, откуда мы только что выехали, погрузилась во тьму, только светились вдалеке окна в некоторых домах покинутого нами посёлка, а для нас солнце всё ещё ярко светило. Настал момент, когда на лошадях удержаться уже было невозможно, и разводящий дал знак спешиться. Оставив лошадей на маленькой, почти горизонтальной площадке, мы двинулись выше, цепляясь руками за редкие кусты курая, упираясь ногами в камни и уступы. Так мы двигались довольно долго. Наконец, почти у самой вершины, нас остановил негромкий возглас: «Стой! Кто идёт?» Разводящий вполголоса назвал пароль, получил отзыв и мы, поднявшись ещё на несколько метров, оказались на месте. И только тут я увидел двух пограничников дозора, которых хорошо скрывало естественное укрытие из камней и кустов на самой вершине горы. Разводящий наскоро обменялся с пограничниками новостями, проверил наличие провианта, исправность нехитрого имущества — бинокля, трёхцветного сигнального фонаря, примуса, после чего, согласно пограничному уставу, произвёл смену постов, пожелал нам благополучной службы и с двумя сменившимися пограничниками отправился вниз, к лошадям. По давно заведённому распорядку следующая смена должна произойти завтра, в это же время, но мне командиром было предписано пробыть здесь несколько суток до особого распоряжения. Прибывшие со мной пограничники — Володя и Андрей представились мне как-то по-домашнему, они несли службу здесь неоднократно — показали мне место, удобное для наблюдения и отдыха. Я пошутил по поводу их скудного быта и бедной утвари. Володя, широкоплечий сибиряк, как я понял, сверхсрочник, балагур и весельчак, на мою шутку произнёс:

— Однажды Ходжа Насреддин спал с женой в своём доме. Тут жена трясёт мужа за плечо и шепчет: «Ходжа, проснись — у нас воры». Тот ей отвечает: «Тихо ты — я вижу, пусть они у нас что-нибудь найдут, а отобрать будет нетрудно», — может, вы, товарищ лейтенант, хорошо посмотрите и у нас что-нибудь ещё найдёте, тогда поделимся, — добавил Володя.

Мы посмеялись и занялись каждый своим делом. Я огляделся и устремил свой взгляд в сторону предполагаемой границы с другим государством. Я ничего не увидел — всюду царила кромешная темнота. Андрей, сухощавый, спортивного типа одессит, протянул мне полевой бинокль. Подстроив его под себя, я стал обозревать впереди нас расположенную низину. Тут я убедился, что мы не одиноки на этом пространстве — далеко внизу было какое-то «вражеское» селение. Там и сям было раскидано несколько глинобитных домиков, крыши которых были покрыты саманом. Людей видно не было. Малюсенькие окна некоторых домиков тускло светились. Чуть ближе к нам, на пригорке, паслась одинокая лошадь. Она щипала траву, изредка вскидывая голову и лениво махая хвостом — вероятно, отбиваясь от невидимых мне ночных насекомых. По её вздрагивающим ноздрям можно было предположить, что она время от времени фыркала, но этот звук, неоднократно отражённый окружающими горами, затухал внизу и до нас не доходил. Около домов было пустынно, только у ближайшего к нам домика я обнаружил какой-то предмет. Я, как человек военный и находящийся на границе с другим государством, подумал, что это, возможно, какое-то оружие. Подозвав Андрея, который был ближе ко мне, я поведал ему о своих предположениях.

— Нет, товарищ лейтенант, это посёлок мирных земледельцев, и этот предмет — примитивный плуг вроде сохи — днём его видно лучше, — сказал Андрей.

После этого он спустился немного ниже, в расщелину наподобие грота, чтобы на примусе приготовить нам всем ужин. Для скрытности, чтобы никто не мог их обнаружить, пограничники на вершине только наблюдали, переговариваясь между собой вполголоса. Всё остальное — курили, готовили еду, говорили в полный голос, спали — только в той расщелине, где у них хранилась всякая утварь: от примуса до продуктов питания и мест для отдыха. Для связи с соседними дозорами, которые друг от друга находились довольно далеко, но на прямой видимости, у них был фонарик с обычной плоской батарейкой, но имевший три светофильтра — красный, синий и зелёный. Фильтры легко менялись с помощью специального рычажка. Зелёный огонёк обозначал «всё спокойно», синий — «внимание!». Одна красная вспышка фонарика обозначала «тревога!», две — «нужна подмога», три — «есть раненые». Первые сутки прошли спокойно, без происшествий. Прошли ещё сутки, так же спокойно. Непосвящённому показалось бы, что пограничный дозор в этом месте — напрасная трата времени и средств. В этом месте, особенно с противоположной стороны, был очень крутой склон и незаметно нарушить границу было практически невозможно, но командование хорошо знало повадки диверсантов — чаще всего лазутчиками облюбовывались именно труднодоступные места. Так и случилось на этот раз, когда начались третьи сутки моего пребывания на данном дозоре и на дежурство снова явились Володя с Андреем. Мы поужинали, и пограничники, зная, что я тут за двое суток уже устал, предложили мне в эту ночь отоспаться. Я отказался, мотивируя тем, что по очереди отсыпаться надо днём, а не ночью, — вот днём я и отосплюсь. На том и порешили. Ночь прошла спокойно и уже под утро, когда с ущелья повеяло сыростью и прохладой, я решил спуститься вниз к примусу и побаловать ребят горячем чаем. Накачав насосом примус, разжёг его и поставил на него котелок с ключевой водой. Примус по-домашнему шумел, испуская многолепестковое голубое пламя. Вскоре вода вскипела, и я уже было взялся за котелок, чтобы его нести наверх, как вдруг услышал какую-то возню, шорох сыпавшегося песка и звуки падения мелких камушков. Приподнявшись, я осторожно выглянул из расщелины и посмотрел в сторону вершины. И тут, на фоне уже светлеющего неба, ясно увидел три борющиеся фигуры. Я всё понял и без раздумий кинулся на подмогу своим. В этот момент один из пограничников от сильного удара диверсанта ногой в живот кубарем покатился вниз мне навстречу. Это был Андрей. Мне удалось предотвратить дальнейшее падение пограничника вниз, и я не мешкая ринулся в схватку с противником, который оказался здоровяком. В какой-то момент нам вдвоём с Владимиром удалось подмять под себя верзилу, но тут негодяй извернулся, и я почувствовал вхождение в моё тело холодного металла, и сразу же у меня по животу заструилась горячая кровь. Некоторое время я продолжал мёртвой хваткой удерживать противника, но я терял кровь и слабел. В то же время подоспел оправившийся от падения Андрей, и они вдвоём с Владимиром скрутили нарушителя. После этого мои ребята подбежали ко мне и… у меня потемнело в глазах.

Очнулся я в лазарете лишь на третий день. Хирург, седой грузин, с усталой улыбкой встретил моё «пробуждение» и сказал: «Очнулся — значит, жить будешь». Больше он со мной не разговаривал — считал излишним тратить на «здорового симулянта» драгоценное время — работы в лазарете было невпроворот! Тем не менее рана моя считалась опасной, и было решено отправить меня в госпиталь города Ош. Везли меня на попутной полуторке, которая с надрывным рёвом преодолевала перевал. В этот раз я не видел, но знал — когда машина достигает самой верхней точки перевала, где атмосферное давление значительно ниже нормального, двигатель, надсадно гудящий, весь окружён облаком масла и гари, которые через прокладки пробиваются из него из-за большого внутреннего давления. Все звуки в этом месте — неестественно звенящие и со странной вибрацией. Голос человека слышится примерно так, как будто у него в горле перекатываются мелкие камушки, а в ушах слушающего звенят серебряные колокольчики. В такой момент человек не узнаёт собственного голоса. Люди с ослабленным здоровьем или сердечники на перевале обычно теряют сознание, но как только перевал преодолён и машина идёт на спуск, люди приходят в себя. Так и я несколько раз на перевале терял сознание, и сопровождавшая меня сестричка каждый раз возвращала меня к жизни с помощью кислородной подушки. В госпитале меня разместили в двухместной палате и поручили молоденькой медсестре. Через несколько дней, познакомившись с ней, я узнал, что она узбечка, что звать её Делия, что ей восемнадцать лет и она прошла курсы медсестёр и сейчас на практике. По окончании практики она уедет на фронт, выносить с поля боя раненых бойцов. Этими мыслями она и жила. Всё бы хорошо, но у меня ранение было в таком месте, что она, когда перевязывала мою рану, всегда краснела. Я бы тоже краснел, но в ту пору у меня было очень мало крови, и тратить её на окраску моего лица было слишком расточительным мероприятием, поэтому я всегда был бледным. Мало-помалу мы привыкали друг к другу, и впоследствии прикосновения её тёплых и ласковых пальчиков мне стали приятными, и она уже не отдёргивала пугливо от меня каждый раз свои нежные руки. Однажды в такой момент я поймал её пальчики своими уже почти окрепшими руками и поднёс к своим губам — она не сопротивлялась. Мой сосед по палате спал, а может, делал вид, что спит, и мы целый час целовались. В такие дни я не мог насмотреться на неё — она была самая красивая узбечка на всём белом свете! Я ей сказал об этом — она не возражала, а только лукаво и застенчиво улыбалась. Моя мама часто повторяла такую шутку: «У русской — две косички, у узбечки — сорок пять». Я спросил у Делии, сколько косичек ей заплетала её мама — десять? двадцать? Она ответила, что точно не знает, но очень много. Я ей сказал, что она сладкая, как виноград «Дамские пальчики» из Андижана, — она снова не возражала, только поправила: «Я не из Андижана, а из Оша — там мои родители и братья». С фронта были плохие вести. В госпиталь привозили очень много тяжело раненных, класть их было некуда. Поскольку я шёл на поправку, руководство госпиталя решило разместить меня на городской, временно пустующей, квартире. Ходить самостоятельно я ещё не мог, поэтому Делию закрепили ухаживать за мной. Но решили так — раз сестринских рук не хватает, то основная работа у неё будет в госпитале, а меня она будет посещать в определённые часы. Так прошло много дней. Я окреп, кровь восстановилась, и я теперь мог краснеть, но причин для этого уже не было. Пора было возвращаться на службу. И однажды, когда я был уже готов объявить Делии о своём решении и объявил его, она грустно опустила свою очаровательную головку и сказала: «А мне пора ехать на фронт. Но…» «Что — «но»? — спрашиваю. Она молча взяла мою руку и, подсунув её прямо себе под халатик, положила мою ладонь на свой живот. «И что?» — не понял я. А она: «Что-что! Ты что — дурачок?» Вот тут я совсем побледнел, хотя крови у меня было теперь достаточно. Потом меня бросило в жар… Я не знал, радоваться мне или огорчаться такому ходу событий. Но я знал точно — Делия теперь будет бороться с фашизмом другим методом, а метод этот — презрение к «коричневой чуме» и приумножение рода человеческого!

---

Глава 3. Братья

Приехав в Н-скую часть, я доложил в штабе о сложившейся ситуации. Поскольку я был в некотором роде герой и мне повысили звание — я стал капитаном, то я имел, ну пусть не абсолютное, но моральное право выбирать место дальнейшей пограничной службы. Выбор был большой — от Дальнего Востока до фронта. Я выбрал… Памир! По приезде на прежнее место службы мы с Делией были поселены в отдельной комнатке казармы. Я был готов продолжить службу. На следующее утро после прибытия в пограничную часть меня вызвали к командиру для доклада. Войдя в кабинет, я, щёлкнув каблуками, начал докладывать:

— Товарищ подполковник… — и осёкся, глядя на его погоны, — товарищ полковник, прибыл по-вашему…

Но Виктор Иванович перебил меня:

— Знаю, знаю — всё знаю, Алёша. Садись, — и протянул мне пачку «Казбека», — кури.

— Виктор Иванович, я больше не курю, спасибо.

— Одобряю. Ну, а я закурю.

— Товарищ полковник, простите — я подвёл вас тогда на горной заставе.