Бесплатный фрагмент - Паломничество в уездном городе «Британии»

«Слава богу, что есть человек,

На чьих ошибках

Можно учиться»

1

Наступила весна, долгожданная и неоднозначная. Для города и его горожан — время, когда гуманное правительство, каковым считают себя его представители, чиновники и бюрократы, подгоняет главные часы вороватым, но привычным для всех нас образом: стрелка циферблата, обгоняя и прошлое, и настоящее, преодолевает пару делений как одно, что приносит барыш работодателям, под которыми прогибаются, как камердинер в былое имперское время перед волей своего господина, так и те самые бахвальные чиновники-фанфароны и бюрократы-фанфароны в нашу пору. Такая афера проворачивается ежегодно и воспринимается как обычай. За его пределами — время, когда страдальцы, наивные простолюдины, радуются солнцу, простирают ввысь, к его направленным лучам, свои пыльные и грязные длани, как вешние растения или стадо животных, чтобы отблагодарить его и просить, молясь, на грядущий урожай: «Не обдели и нас, нашу землю, Боженька, дай хорошие посевы, пусть и наши копны да снопы будут таких величественных размеров, что придется скирды хранить и вне гумна», — говорили они, мужики-батраки; бабы в свою очередь молились на качественную, высокосортную пряжу, приговаривая: «Не обдели и наших, Боженька, овец, пусть шерсть их будет в этом году как никогда прежде благотворна» — как бы пытались замолвить за них словечко, а у самих на пальцах, жилистых и потрескавшихся, стигматы: следы страданий, каторги, мозолей и впитавшегося во взбухшие жилы пота.

С наступлением весны, в частности месяца нисана, начались и радовавшие всех без исключения тёплые вечера, приятные телу. И там, где чайки собираются в громадные стаи, чье белое полотно заполняет весь сизый небосвод, превратно заставляя верить, что человеческий взор привык и стал восприимчив к ангельскому свету, но вдруг, не успеешь оглянуться, как они резко разлетятся и уже хаотично парят по разные стороны, как бы предчувствуя приближение опасности, вскоре покидая прибрежные бухты, — в ту пору, в один из таких поздних вечеров брел юноша, то ли белолицый, то ли, из-за сгустившегося мрака, казалось, темнолицый — нельзя было толком разглядеть, ни зги не было видно, — с выбритыми щеками и подбородком, стройного роста. Он с трудом оторвался от людской толпы, в отражении которой самые отбитые, опасные обществу, принимались за прилежных и вовсе нормальных. Гениев в толпе провозглашает в сумасшедших, что и произошло с Александром Андреевичем Чацким.

Повесил голову и бредет; разум его, мягко говоря, находился в арьергардном состоянии, как, впрочем, и он сам. Мысли, редкие и туманные, перетекали в необдуманные активности (например, он мог себе позволить какой-то отрезок пройти как на ходулях или в приседе на одной ноге, как цапля), пока он, зевая, что окаймляло просторы глухим эхом, тащил вялые ноги по узкой, поросшей ивами и тамарисками, свешивающимися над головой, как смерть с косой, проселочной дороге, которая, как он себя убеждал с начала пути, давно ему знакома и верно выведет его к родительскому дому. Тут юноша намеревался благополучно переночевать. Он был сильно, невозвратно пьян, да так, что на лице выступила испарина, как будто он агонизировал в предсмертном бреду; далее приведу доказательства к своему тезису.

В действительности дело обстояло совсем иначе: после некогда суровой грозы свежий запах петрикора так подействовал на и без всего легкомысленную его головушку, да для пущей важности не трезвевшую целый день от ночного ухарства, что он вдруг наутро вразумил крайне нелепую метаморфозу как «родительский дом». Абсурд. Предрассудки. Галлюцинации. И не более. Ведь он давно сирота, точнее, признан таковым — где находятся его отец и мать, неизвестно. По одной версии они живы и лечатся в родном городе в доме престарелых, по другой — их останки незаконно захоронены под мужским монастырем Святого Франциска, где они гниют у устья реки, никому не мешая.

Тем временем юноша упорно продвигался по вымышленному маршруту, цепляясь за свой план, как неумелый всадник постукивающими ногтями в гриву каурого жеребца, хоть безжизненный и опустошенный, что глумило его фантазию. Он отбивал старательно нудный, целенаправленно монотонный и избегающий кульминации ритм, в роли инструмента используя свой заостренный каблук туфли, налакированный до такой степени скрупулезно, что натурально поблескивал тафтой. Постепенно наш юный мечтатель погружался в края воспоминаний, где слышал отдаленную колыбельную, похожую на ту, что сочинил сейчас, сказки и сплетни, мягко и ласково слетающие с уст молодой женщины, чья фигура склонилась над кроватью, загородив младенца от всех гроз. Разумеется, это была его мать. Словом — жил прошлым, в котором проще, беззаботней, и чувствовал себя ложно свободным.

2

Успело окончательно стемнеть, осветились улицы. На аллее, которую медленным шагом мерил, пересекая, юноша, как по сигналу семафора, зажглись фонари, когда из-за силуэта старых, обвисших ив и лип выглянула луна и отбросила тень на небольшой, отдельно стоящий ларек. Получается, что целый день он провел в скитаниях. Тогда противостояние юноши и небытия, продолжительностью во всю дорогу, наконец оборвалось. Он остановился и потому, что силы покидали его (но это решаемо и временно), и потому, что его взгляд остановился на этом магазинчике, и вся мельтешня резко пропала, туман в зрачках рассеялся, исчез, как будто его и не было. Он протер глаза и, сконцентрировавшись, прочел надпись на фрамуге двери: «Головные уборы». Вдруг в его голове, как у больного после операции, стало что-то проявляться — картина прошлой ночи, и он начал потихоньку вспоминать ее события, но пока что только несвязанными между собой фрагментами. Ему вспомнился пруд, утки, шляпа, и он схватился за голову и ощупал еще мокрые волосы — шляпы не обнаружил. Цилиндр, его он купил на днях у приятеля, приезжего камрада, очевидно, исчез. Пропал! Обидно то, что, как это произошло, он никак не мог припомнить, интерпретировать и даже попросту выдумать, чем он был именит. Элементарщина! И еще вот что, самое, наверное, феерическое — все остальное было на месте: и его лелеянные брюки, по задумке широкие, что было в моде, но на деле вышло так, что они были излишне приталенные и короткие, с подворотами (кажется, он ошибся при заказе у негоцианта с выбором размера), и молочного цвета нанковый в клеточку кардиган, V-образный лацканный вырез которого, в силу своей ширины, позволял полноценно выглянуть мятой рубашке и плисовой манишке («эх, а славно всегда на всякий пожарный случай под рукой иметь макинтош, накинуть его сейчас было бы самое время»); поверх кардигана красовался ремень из натуральной кожи c сизой, титановой пряжкой, и, конечно, туфли с вытянутым носом, похожие на ухвостье острова; из аксессуаров он носил томпаковые часы на правой руке, на запястье, куда, не высчитывая скарба, для мужественности, сексуальности и брутальности, как он сальничал, впрыскивал одеколон, горьковато-ладановый запах которого, намешанный со сладким, концентрированным нарциссом, казалось, отвешивал оплеухи, потому что из отпрянувших, когда он проходил, выстраивался дородный, как будто бутафорский и с куклами, отдававшими честь пупенмейстеру, парад, и пенсне, болтающееся на шее за место галстука, что прямо говорило о светском, разгульном образе жизни юноши. Мотовство и гурманство, как бы сказал с апломбом революционный alter ego Грибоедова, вдохновитель поколения декабристов!

Да, к нему, как вы уже догадались, вернулось сознание, пока еще мутное. «Родительский дом» глубоко засел в нем, и он решил во что бы то ни стало добраться до него, поэтому уже собирался пройти мимо, обогнув ступеньки, ведущие внутрь магазина, с супротивной стороны, как невзначай наткнулся в темноте на балюстрады с подсветкой — все же хмель еще присутствовал в его крови, — по которым было отчетливо видно, что над ними потрудились куда более трепетно и усердно, исписали их тоже намного искуснее, чем весь оставшийся интерьер. Кровля здания вот-вот норовила рухнуть или провалиться и проломить в придачу под собой и саму крышу, ее фронтонную конструкцию и мезонин, а стены, кроме того, что краска на них облезла, не выдержали бы еще одного ненастья, будь то просто непогода или свирепый шторм, так они были слабы, ненадежны и ветхи — словом, не вызывали должного доверия. Когда он приутих в своих крепких, бранных высказываниях, так бойко слетающих с его уст насчет архитектора, который проектировал эти балюстрады, не только задерживающие, но еще и причинившие ему боль в суставах, и перевел с них свой взгляд в другое направление, снова заметил такое, что повторно перевести его не смог: на грязных окнах крутились две несопоставимые надписи на черно-белой вывеске, сменяя поочередно друг друга, как дежурные на ратной или медицинской кафедре, и складывались в категорический силлогизм. С горем пополам, после нескольких неудачных попыток и начинаний с начала, он прочел: «Круглосуточно», а подле большим шрифтом, красными буквами: «Закрыто». Ущипнув себя в бок и усердно поморгав, чтобы проверить, наяву ли это, он… сразу после этого его поманило к дверному проему, туда, что изначально привлекло его, в сам бутик, как околдованного, и он, не успев опомниться, очутился на пороге. Как он там оказался, он себя даже после многих лет не мог объяснить, но это был переломный момент в его жизни (пару раз, можно сказать, даже регулярно, он возвращался на то место и стоял там, не двигаясь, как бы отдавая честь, что было очень похоже на то, как молодые кавалеры томятся на караульном посту под окнами возлюбленной, так часами напролет), и потянул за мраморную, стертую сотнями посетителей ручку двери. Блудное путешествие, которым он тогда так слепо дорожил, судя по всему, откладывалось, что, безусловно, его не сильно радовало и даже огорчало — сомнений в этом не было, но ничего нельзя уже было поделать или изменить.

На входе над его головой раздался тихий и, мерещилось, отдаленный звон колокольчиков — по коже юноши прополз озноб, как проползает шустрый жучок по телу, так же как и наша куцая, мимолетная жизнь. За креслом, размером с диван, сидел продавец. Он, вероятно, уснул за книжкой, которая лежала открытой на его отслуживших коленях, или попросту дремал, так как кресло — то передвижное и мобильное, на нем можно было без труда, избегая хлопот, передвигаться по своему владению, магазину, благодаря маленьким колесикам на его ножках, — заскучало на месте и поскрипывало. Юноша не решился его будить, боясь, что тот разозлится, пинком, как в школе за плохое поведение, выведет за дверь и напоследок укажет на табличку «Закрыто», и сначала осмотрелся. Первое, что бросилось ему в глаза, было то, как в этом маленьком помещении расположилось такое большое количество товара, пылившегося на многочисленных, уходящих вдаль, в перспективу, полках и стеллажах. Удивительно, как все точно, аккуратно и старательно было расставлено: самые различные фасоны и виды головных уборов вмещал в себя этот магазинчик — и мужских, и женских. Тут виднелись даже какие-то фирменные шляпы с кокардой, смахивающие на борсалино и федору, но конкретного названия не приводилось; были и попроще: черные котелки, шерстяные или, пожалуй, твидовые, восьмиугольные кепи, сплошные коричневые трилби из мягкого ситца и, что пароксизмально разительно, фетровые канотье с георгинами, обволакивавшими тулью, как кашне шею (вероятно, при случайном стечении обстоятельств перекочевавшие из женского раздела). Ассортимент женских же шляп был настолько велик, что перечислять пришлось бы его не меньше, чем с заката до рассвета под светом тусклой свечи: все, что ни было создано дизайнерами до сих пор и носилось во свете, все было в этом бутике головных уборов; все новинки, которые вы встретите на показе мод или в театре, продавались тут, и даже то, чего еще и не было придумано, давно залежалось здесь на забытых, дальних шифоньерах. Но ни те, ни другие не привлекали его; глаза, проносясь сквозь них, искали только, как и ожидалось, одного и достигли его в конце последнего по счету коридора, где из-за плотности полок не хватало воздуха и потому не было отсортировано — все валялось как попало.

Пока он возился, и его спина от напряжения извивалась, как змея, и кряхтел, как маленький ребенок от наслаждения, упоения и неги, когда ему дали новую задачу, интересную его скупому миросозерцанию, или игрушку, с которой сложно справиться и подружиться, пытаясь достать цилиндр, удовлетворивший и приглянувшийся ему своим видом — он был высокий и жесткий, как полагается, и по совместительству ценой — она была вполне оправдана, обоснована качеством, разумна, адекватна и не завышена прилагающейся скидкой — словом, все было в пределах нормы, проснулся продавец. Он не мог более сопеть так громогласно из-за доносящегося шума, влекущего за собой перекотипольную, если так можно выразиться, пыль и осевшую паутину, и нехотя открыл слипающиеся меж собой веки. Ему пришлось подняться с кресла, развернув его под аккомпанемент скрипа, чтобы проверить, что за черт является источником шороха; он был разгорячен. Каждый повторяющийся звук еще более разжигал ненависть к тому, кто его издавал, и он вскипал, как чайник, не помня себя от приступа злости и амока.

Дойдя от кассы до дальнего конца помещения, перед ним предстала следующая сцена, немного странная, нелепая и в то же время смешная: согнувшийся в три погибели юноша почти полностью залез под полку всем туловищем и головой — выглядывали только, как у трупа из-под катафалка или дрог окостенелые конечности, так и у него носки ног, — и не замечал подоспевшего продавца. Тогда продавец так завелся, что сделал не то, что постоянно делают в подобных ситуациях (фамильярно откашливаются и кладут руку на плечо, или, если это дама, боязливо дотрагиваются), нет, он, не соблюдая приличий, бесцеремонно окрикнул его. Сей посетитель, а то есть хорошо известный нам юноша, от испуга на секунду обомлел, но поспешно отпрянул и выпрямился. Увидев лицо его, что многим свойственно, покрасневшее, продавец мгновенно остыл и раскаялся в том, что накричал на это смущенное дитя, и, чтобы прервать образовавшуюся неловкую паузу, поспешил сразу извиниться перед ним за свою опрометчивую выходку и поинтересовался, что угодно было искать, но ответа не последовало. Юноша разглядывал наружность нового для себя лица с большей тщательностью и интригой.