Бесплатный фрагмент - Отец меча и слова

«Отец меча и Слова»

Глава 1

Земли Нид’ды и Амг’иля… Прекрасные, нетронутые земли. Порча братьев и сестёр не коснулась их. Здесь даже Перворождённых эльфов нет — хотя они и должны бы быть, как свет, призванный оберегать. Но зачем? Нет зла — значит, и свет не нужен. Так думали Старшие Боги, творя эти края. Земли, в которых и монстров-то не водилось. Только простые звери: медведи, волки, слоны и прочие прелестные создания. Конечно, были и те, кто порой казался лишним в этих угодьях. Люди. Они одни жили в этом огромном, свободном, распахнутом только для них мире, одинокие и ни от кого не зависящие. Здесь, в этих землях, когда-то родились Ду Ин Кор и Хами — парочка разбойников, которые в своё время перешли на сторону добра.

История этих земель не была особенной или уникальной. Просто жизнь — без магии и чудовищ. Всё начиналось так же, как у многих других: Нид’да и Амг’иль помогали людям расти. Направляли и обучали всему, что знали сами: строительству, добыче, охоте. Даже когда они ушли, люди здесь продолжали развиваться, а когда вернулись — многое изменилось, и лишь к лучшему. Из тени, как велели Старшие Боги, они продолжали помогать: учили, развивали, тайно жили среди людей. Даже влюблялись. Даже пытались что-то построить для самих себя. Особенно Амг’иль. Казалось, он жил сразу за двоих. Пока Нид’да, поражённая горем, оставалась пылкой и горячей, её младший брат изо всех сил старался быть добрым и светлым, молча отгоняя тоску от каждого встречного.

Сами земли были удивительными. Огромная река простиралась в самом центре — с запада на восток, разделяя их надвое, — а ещё одна текла с севера на юг, рассекая край почти на равные части. Разветвлений у этих рек было множество, и почти возле каждого селились люди: строили свои первые и вторые дома, пускали корни. Людей стало так много, что, казалось, и места не хватит на этих просторных землях. Десятки больших городов разрастались вширь, а вокруг них чернели вспаханные поля, приносившие урожай за урожаем. Реки щедро давали столько рыбы, что её коптили впрок на холодные зимы. Гор было не очень много, но в каждой, под каждой залегало немало разной руды. Правда, тёмного металла встречалось мало — но к нему мы ещё вернёмся позже.

Погода здесь стояла совсем иная, чем в других землях, и это по-настоящему занимало ум. Лето выдавалось очень жарким, но были здесь и весна, и зима, и никем не любимая осень. Если в иных краях снег не падал на поля и выращивать хоть что-то можно было круглый год, то тут всё обстояло иначе. Люди запасались едой на зиму, бережно относились к каждому куску. Все короли — даже самые ужасные — понимали: еда нужна всем. И старались для своих городов и деревень, чтобы каждый был сыт и тепло одет. Возможно, это казалось хорошим качеством, а возможно — хитрой ложью: ведь чем сильнее народ любит короля, тем яростнее будет сражаться за него.

Лесов было много. С лихвой хватало для строительства, и люди не стеснялись вырубать деревья — но взамен сажали новые, понимая, что они пригодятся будущим поколениям. Так же было и с остальным: всё, что разрушали, старались возвращать. Иначе просто не могли бы жить. Именно этому Нид’да и Амг’иль научили первых людей, а те заложили этот закон в своих детях. Так они и жили — целые две тысячи лет.

К сожалению, распри людей были и останутся во всех землях, и здесь не могло быть иначе. Многие короли не желали делить свои владения с другими: выстраивали высокие частоколы — такие, чтобы никто не мог пробраться, — и выставляли стражу. Бережно относились к своей земле и своему народу, не желая видеть тех, кто, как им казалось, думал иначе. Был даже построен город в самом центре земель — там, где пересекались реки. В нём не было правителя: городом правил сам народ. Прекрасный, чистый, мирный. В этом городе собирались другие пять королей на собрания — обсуждали земли, обговаривали войны, которые так любили объявлять, но никогда не рисковали начать.

Всё меняется. Все меняются — со временем. Случилось это и здесь, и с ними тоже. На одном из собраний короли не сошлись во мнениях и объявили друг другу войну. Один из них даже начал её: напал с двухтысячной армией на соседей и попытался захватить их земли. Третий король пришёл на помощь защитникам. Вместе они отогнали неприятеля, но тот король оказался подл — сам захватил эти земли и убил прежнего правителя у всех на глазах.

Время шло, а люди будто перестали меняться. Остановились на одном — на войне. Численность росла у всех, и все продолжали сражаться, снова и снова ведя войска в атаки и уже не пытаясь договариваться. Тот самый город, что стоял в центре, был разрушен, и люди, жившие там, покинули его и ушли в неизвестность. Их мечта о мире и покое пропала вместе с ними, и казалось — исчезла навсегда.

И вот она, история. Начало — или, быть может, её конец. Мгновение, когда всё, что происходило, начинало гаснуть в свете перемен и во взглядах первых из тех, кто решился по-настоящему посмотреть в глаза тому, кого хочет убить.

Обычный королевский командир, ведший за собой пятитысячную армию, стоял посреди огромного каменного города, который был уже разрушен. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали сотни тел — мёртвых и раненых. Они молчали, но, казалось, кричали где-то глубоко внутри, на самом дне души. Сотни лучников, выпуская стрелы ввысь, к неприятелю, заслоняли солнце, что ещё пыталось греть этот мир своим угасающим теплом. Грохот мечей о щиты, боевые кличи и стоны умирающих — всё это смешивалось в ушах каждого, кто ещё оставался жив в этой кровавой каше.

И только он, командир, смотрел в глаза своему, казалось бы, врагу. Смотрел и не видел в них неприятеля. Он видел страх. Боль за прошлые ошибки. А потом, словно в отражении тёмной воды, увидел в этих глазах своё собственное лицо и лицо своего среднего сына. Лица друзей и близких — тех, кто был рядом, и тех, кого уже давно не было. Он стоял, держа меч у горла парнишки, и даже не моргал, боясь упустить что-то важное, что-то давно забытое. То, ради чего они вообще пришли в эти земли.

Командир колебался, не зная, как поступить. Всё вокруг вело к смерти, и, казалось, иного пути нет. Но внутри зазвучал вопрос: а что было бы, если бы я поступил иначе?

Так он и поступил. Он не стал убивать. Только проку в этом оказалось мало. Солдаты его же армии, не дожидаясь приказа, всадили в пленника стрелы, отнимая его жизнь — быстро, равнодушно, словно прихлопнув надоедливое насекомое.

— Ты чего застыл? — бросил один из королевских солдат, подходя к командиру с луком в руках и кривой усмешкой на грязном лице.

— А тебе какое дело? — рыкнул второй, отпихнув наглеца плечом и закрывая собой командира.

Командир на миг растерялся, но никто этого не заметил — маска привычной суровости скрыла всё. Одетый в прочные железные доспехи с выцветшим от солнца и порезов гербом короля, он выглядел пугающе молодо для своего звания. Тридцати пяти лет, чёрные волосы, сильное, мускулистое тело. Он стоял и смотрел на мёртвое тело юноши, который ещё мгновение назад молил о пощаде одними глазами. Чёрные глаза командира на светлой коже лишь на долю секунды увлажнились и тут же высохли под невыносимой жарой. Короткая стрижка не прятала, а наоборот — подчёркивала его мужественное лицо, словно высеченное из камня.

Второй солдат, что толкнул насмешника, походил на командира телосложением, только был слегка худее. Его доспехи — такие же, как у командира, — тоже носили на себе следы бесчисленных боёв: зарубки от мечей, вмятины от булав, царапины от стрел.

— Не лезь не в своё дело, червь, — процедил он, буравя взглядом солдата и его приятелей. — Иначе я лично отрублю тебе руки.

— Довольно, Сас, — тихо, но твёрдо произнёс командир. Он слегка наклонился и бережно закрыл глаза мёртвому парнишке. Жест вышел почти отцовским.

Выпрямившись, он убрал меч в ножны и подошёл вплотную к тому солдату, что только что шутил над ним. Он был выше на голову и смотрел сверху вниз с такой спокойной, ледяной яростью, что солдат на миг перестал дышать, а потом, судорожно глотнув воздух, невольно сделал шаг назад.

— Простите, командир, я не хотел вас оскорбить, — пробормотал он, вскидывая руки в примирительном жесте, и, махнув своим, поспешно ретировался в город — якобы на разведку.

— Они всё ещё боятся твоего взгляда, — заметил Сас, подходя ближе и наблюдая, как тысячная армия с криками рыщет по городу в поисках ценностей.

— Этот парнишка похож на моего сына, — глухо заговорил командир, глядя на тело. — Когда я увидел его глаза, во мне что-то щёлкнуло, Сас. Я встал как вкопанный. Не смог поднять меч. Не смог убить.

Сас тяжело вздохнул, положил руку на плечо друга.

— Понимаю тебя, Эиган. Мы столько лет сражаемся в этих проклятых песках, что забыли, потеряли смысл этих битв. Короли отправляют нас на убой под знамёнами мира, но это уже похоже на жестокое истребление неугодных. Мы с тобой уже не первый год льём кровь, и этот момент должен был прийти. Вот он и настал. — Он кивнул на тело парнишки и, хлопнув Эигана по плечу, двинулся со своим отрядом в другую сторону.

Эиган в последний раз посмотрел на убитого. Тяжело вздохнул, и на его губах мелькнула грустная, едва заметная улыбка — в ней было осознание, горькое и глубокое. Затем он развернулся и последовал за Сасом.

Личный отряд Эигана был невелик — около тридцати человек, которых он отбирал сам, лично обучал и которым доверял как себе. Весь оставшийся день до самого вечера они бродили по городу в поисках выживших — своих и чужих.

Пока огромная армия методично разрушала каменные и глиняные дома, хватала женщин и уводила их в шатры, солдаты Эигана поступали иначе. Тех, кто ещё дышал, они забирали как добычу, но, когда никто не видел, тайно по ночам отпускали, снабжая припасами и едой. Так они пытались сохранить в себе человечность, надеясь, что когда-нибудь это окупится. Хотя в отряде и не было бесчестных, рисковать открыто они не могли и каждый раз с горечью наблюдали за тем ужасом, который творила остальная часть войска.

Убитые горем матери, избитые дети, растерзанные тела мужей и сыновей — для многих солдат такая победа почему-то казалась величественной.

Ближе к ночи отряд Эигана заночевал возле разрушенных стен. Несколько человек встали в патруль, следя, чтобы чужие солдаты не приближались. Эиган и Сас тайно проделали проход в одном из проломов и, передавая еду и одежду, выводили всех, кого удалось найти за день. Набитые до отказа телеги — детьми, ранеными, стариками — жались друг к другу. Кони тяжело всхрапывали от непосильной ноши, но работу свою делали безропотно.

На следующее утро Эиган и его отряд присоединились к основным силам, собравшимся в главном здании разрушенного города — во дворце здешнего короля. Когда-то величественный и прекрасный, теперь он лежал в обломках, а сам король вместе с женой и детьми висел на копьях, выставленный на всеобщее поругание. У Эигана при взгляде на это перехватило дыхание, но он сдержал себя.

Возле массивного стола, заваленного картами, оружием и кубками, собрались все главные подчинённые Эигана, чтобы обсудить дальнейший план.

Все солдаты были одеты в почти одинаковые доспехи; разница заключалась лишь в износе. У тех, кто бился в первых рядах и провёл в этих латах долгие годы, металл был потёртым, в мелких заплатках на скорую руку, а кое-где кусков защиты и вовсе не хватало. Доспехи закрывали тело целиком, и даже в шлемах оставляли лишь узкие прорези для глаз, сквозь которые воин едва мог что-то разглядеть. Но многолетний опыт ношения был уже в крови: бойцам хватало и этих щелей. Пусть тяжёлые и малоподвижные, зато защищали эти доспехи лучше, чем врата любой крепости, какая только вставала на пути таких воинов.

— Мы сейчас находимся здесь, в городе Жиз, — заговорил Эиган, склонившись над картой, что лежала на столе среди мечей, копий и кубков. — Хагшт — в неделе пути от нас. Неф — ещё дальше, около девяти дней. А главная цель — город Цепной, что расположен между реками и соединяет их. Там — основная сила противника. Если в обычных городах у них по пять-шесть тысяч войска, то в Цепном — около десяти тысяч солдат и ещё до четырёх тысяч простых мужчин, готовых встать на защиту.

Он водил пальцем по карте, и голос его звучал ровно, устало, но непреклонно.

— Сейчас наша задача — захватить Хагшт. Его будет взять легче, а после мы вернёмся домой, чтобы попросить у короля подмоги.

Один из командиров нерешительно кашлянул.

— Господин Эиган, нас осталось не так много… Разве мы сможем одолеть его? Говорят, там стены ещё выше, чем были здесь, а наши солдаты и так изрядно вымотаны.

Эиган выпрямился и обвёл собравшихся тяжёлым взглядом, от которого многим стало не по себе.

— Я слышал, как ваши люди всю ночь развлекались с пленниками и пили вино, — отчеканил он. — Если после такой «борьбы» у вас остались силы на забавы, значит, хватит и на ещё один переход. Сегодня отдыхаем. Завтра всё войско должно быть готово идти в наступление. Ясно?

— Да, наш командир, — нестройно, но поспешно отозвались собравшиеся и, поклонившись, разошлись.

Когда зал опустел, Сас плеснул вина в два бокала и сел на край стола, протягивая один Эигану.

— Вообще-то король велел возвращаться сразу после победы над Жизом.

Эиган взял бокал и осушил его залпом. Вино обожгло горло, но не смыло горечи.

— Быстрее управимся — быстрее вернёмся домой, Сас. Я не могу сражаться вечно. Хочу уже вернуться… и не уходить больше.

Сас покачал головой, глядя куда-то в сторону и невольно улыбнувшись своим мыслям.

— Бедная Лириэлла, небось, места себе не находит. Я до сих пор помню, как орал Лормек, когда родился… Думаю, сейчас даже сам король затыкает уши от его смеха и плача.

Эиган поднял на друга глаза, и в них мелькнула тёплая усмешка.

— А когда ты, Сас, обзаведёшься детьми? Тебе уже тридцать, а ни жены, ни зазнобы.

Сас покрутил бокал в пальцах, и веселья в его лице поубавилось.

— Меч — моя жена. А наш отряд — мои дети. Вот закончатся враги у короля — тогда, может, и я остепенюсь. Не хочу, чтобы они гадали днями и ночами — вернусь я или нет.

Эиган шагнул ближе и молча положил руку ему на плечо. Тяжёлая ладонь легла уверенно и тепло.

— Мямля, — тихо сказал он.

И оба расхохотались — устало, но искренне, — а потом вместе направились к своему отряду.

Хотя Эиган и числился командиром всего войска, по-настоящему он руководил только своими людьми и всегда держался рядом с ними. Остальная армия шла поодаль, но неизменно следовала за ним в любую атаку. Когда Эиган и Сас проходили мимо, их встречали приветственными кличами: в глазах солдат горело восхищение их храбростью, и каждый был готов без колебаний двинуться за ними хоть в самое пекло.

Собрав нехитрые пожитки и погрузив их в телеги и повозки, армия выступила на юг — к Хагшту. Почти сразу солдаты поснимали тяжёлые доспехи и тоже уложили их на повозки: тащить такую ношу на себе в долгом переходе было выше человеческих сил. Все понимали, что по пути не встретится безумец, способный напасть на такое скопление вооружённых людей.

Земли вокруг лежали пустынные, дикие. Травы росло мало, деревья попадались редко, а уж реки — и того реже. Армия брела в невыносимой духоте. Солнце припекало так, что воздух дрожал над землёй, и многие пытались укрыться в тени собственной одежды, а иные, оглушённые жарой, снова напяливали доспехи — непонятно зачем, словно это могло спасти от палящих лучей.

Кони, тащившие солдат и гружёные телеги, едва перебирали ногами, тяжело всхрапывая и роняя пену. Армия двигалась медленно, но упрямо — шаг за шагом, на север.

Через неделю такого пути, когда люди уже падали без сил, а коней приходилось тащить едва ли не на себе, Эиган приказал свернуть восточнее, к лесам — туда, где можно было укрыться от солнца и хоть немного передохнуть.

Там, среди исполинских деревьев, в живительной тени, возле небольшого озера, вся армия встала двухдневным лагерем. Едва остановились — и тут же лес наполнился шумом: сотни костров дохнули в небо дымом, запахло жареным и копчёным мясом, вода в озере вскипела от тел утомлённых солдат, бросившихся смывать с себя дорожную грязь. Застучали молоты кузнецов, заскрежетали точильные камни — доспехи и клинки приводили в порядок. Лекари, сами едва живые от усталости, обходили раненых, стараясь помочь каждому.

Эиган стоял на краю лагеря и смотрел, как его люди, ещё вчера казавшиеся тенями самих себя, впервые за долгие дни оживали. Он знал: этот короткий отдых — последний перед бурей.

Эиган вместе с Сасом и своими тридцатью солдатами расположился поодаль от всей армии, ближе к кромке леса. Здесь было тише, спокойнее, и легче следить за местностью. В глубине этой тишины даже шаги звучали мягче, словно сам лес укрывал их от войны.

В центре, среди нескольких палаток, на скорую руку возвели большой шатёр. Внутри, у грубо сколоченного стола, стояли Эиган с Сасом и молча изучали карты. Одетый в простую походную одежду, Эиган и без доспехов выглядел великаном — здоровый, мускулистый мужчина, который, казалось, мог одной рукой схватить человека и отшвырнуть его далеко в сторону. Рядом, чуть меньше, но такой же жилистый и крепкий, стоял его верный друг Сас.

— Наши разведчики уже в городе, вернутся только к ночи, — проговорил Сас, не поднимая глаз от карты. — Расскажут, сколько у них солдат и как выстроена оборона. Но я был там несколько лет назад. Уже тогда стены защищали крепко. Боюсь, в лоб нам не атаковать — на стенах стояли катапульты и лучники. Очень много лучников.

Эиган хмурился, обдумывая услышанное.

— Что предлагаешь?

— Можно попробовать как в Жизе. Притворимся беженцами, ночью проберёмся к воротам и откроем их нашим.

Эиган покачал головой.

— В Жизе лучников было куда меньше. Там мы успели, а здесь… Нас перебьют, пока будем прорываться через врата. Не сработает.

Сас помолчал, потом с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой бросил:

— Ну, тогда, может, предложим им сдаться? Явимся к стенам, ты им покажешься — и всё. Все короли до дрожи боятся твоего имени и твоей армии. Глядишь, здешний правитель и сам решит, что жизнь дороже. — В его голосе звучала странная смесь надежды и наивности, словно он и сам понимал несбыточность сказанного.

— Было бы всё так просто, Сас, — невесело усмехнулся Эиган. Потом выпрямился и потёр усталые глаза. — Ладно. Иди отдыхай. Дождёмся разведчиков — тогда и решим. Ни к чему перед сном думать о войне.

Он коротко поклонился другу и, не оглядываясь, ушёл вглубь леса.

Убедившись, что рядом никого нет, а далёкий шум лагеря почти заглушает даже лесные звуки, Эиган подошёл к огромному дереву и тяжело, спиной, опёрся о его ствол, а потом просто сполз вниз и рухнул наземь. Посидел немного, прислушиваясь к треску сверчков и собственному дыханию, затем сунул руку за пазуху и достал оттуда маленькую деревянную фигурку. Пальцы бережно обвели знакомые контуры. Перед глазами всплыли лица жены и детей — родные, далёкие, почти нереальные здесь, среди войны.

Ночь прошла для него незаметно. Словно её и не было. Он просидел без сна, вспоминая тот день, когда впервые встретил Лириэллу. Её улыбку. Счастливую, чуть наивную девушку, чьи длинные волосы вечно прятали прекрасное лицо. Он помнил её смех и то, как она, краснея, отводила взгляд. Помнил, каким огромным и светлым казался тогда мир.

Ближе к утру, когда солдаты ещё спали, вернулись разведчики. Уставшие, голодные, с воспалёнными от недосыпа глазами, они наспех промочили горло и сразу направились к Эигану с докладом.

— Докладывайте, — потребовал он суровым, но ровным голосом.

— Всё плохо, командир, — выдохнул один из них, всё ещё переводя дыхание. — Защита куда крепче, чем в Жизе. На стенах — сотни хорошо обученных лучников. Катапульты и стреломёты стоят чуть ли не вплотную друг к другу. Внутри города солдаты на каждом углу, в казармах — до двух тысяч. Стены укреплены на совесть. Чаны с маслом, под ними — горящие жаровни… И ворота двойные, непробиваемые: сперва из цельных брёвен, чем-то пропитанных от огня, а за ними — железные, массивные. Будет тяжело.

Он замолчал и посмотрел на Эигана со смесью почтения и страха.

— Спасибо, — коротко кивнул тот. — Отправляйтесь отдыхать. Завтра выступаем.

Дождавшись, когда все выйдут, Эиган перевёл взгляд на Саса. Рядом с ним уже стояли двое из личного отряда — Верг и Рани. Одеты по-походному, в простую одежду, оба пропахли костром и дорогой. Светлая кожа почти загорела под палящим солнцем, а на лице одного — через весь лоб, мимо глаза, до самого подбородка — тянулся грубый застарелый шрам. Короткая стрижка обоих открывала мужественные лица, и в глазах их горел тот самый боевой дух, который не спутаешь ни с чем.

— Можем повернуть назад, — предложил Сас. — Вернёмся, соберём больше войска.

Шрамированный, Рани, хмыкнул и глянул на Эигана с лёгкой усмешкой.

— А ты когда-нибудь видел, чтобы Эиган уходил от битвы? Для него это и есть жизнь. Верно я говорю, Верг?

Верг шагнул ближе и, хитро прищурившись, подхватил:

— Верно, Рани. Наш командир внутри мягкий, как пушинка, но его каменную хватку никто не остановит. Ему же надо поскорее вернуться к своей любимой, а? Да?

Эиган бросил на них короткий взгляд — не злой, но такой, что оба примолкли.

— Если мы отступим сейчас, то, когда вернёмся, нас уже будет ждать целая армия, а ворота запрут наглухо, — заговорил он, снова склоняясь над картой. — Весть о том, что Жиз уничтожен, до них ещё не дошла. Это наше единственное преимущество, Сас. Передай нашим: пусть готовятся выступать. Остальное войско пусть спрячется здесь. — Он ткнул пальцем в карту, где значилась небольшая деревенька у леса. — Пусть ждут нашего сигнала к атаке.

Сас подошёл ближе, вгляделся в карту и спросил почти шёпотом:

— И какой у тебя план?

Эиган выпрямился и вдруг улыбнулся — открыто, но с той особенной, затаённой хитринкой, которую Сас слишком хорошо знал.

— Тебе он не понравится.

Хлопнул друга ладонью по груди и, не оборачиваясь, направился готовиться.

Верг, глядя ему вслед, со значением повторил, хлопнув Саса по плечу:

— Ты слышал его, Сас. Готовься.

А Рани, уже выходя из шатра, бросил через плечо:

— Тебе это точно не понравится, Сас.

И в его голосе прозвучало что-то среднее между тревогой и восхищением.

Ближе к полудню Эиган и его тридцать солдат сбросили оружие и доспехи, переодевшись в лохмотья простых людей, на которых якобы напали разбойники. Обычные припасы погрузили в повозки, нарочно вонзив в деревянные борта несколько простых стрел — так, чтобы картина выглядела достовернее. Одежда на людях была изорванной, грязной, словно их тащили волоком по земле; на лицах и телах темнела запёкшаяся грязь вперемешку с синяками и ссадинами. Кое-кто даже шёл босиком по острому камню, чтобы придать происходящему ещё большую наглядность.

— Так какой у тебя план, командир? — вполголоса спросил Сас, косясь на непривычно довольное лицо Эигана. — Должна же быть у нас хоть какая-то история.

— Мы возьмём в плен здешнего короля, — негромко ответил Эиган с той самой опасной полуулыбкой, от которой Сас привык ожидать либо блестящей победы, либо полного безумия.

— Короля?! В заложники? — Сас даже приостановился, уставившись на него во все глаза. — Ты сейчас серьёзно?

— Просто доверься мне, — бросил Эиган, поправляя изорванную рубаху, и кивнул вперёд, где уже показались городские врата.

Первое, что бросалось в глаза, — это стены. Они вздымались на немыслимую высоту, сложенные из грубо тёсаного гранита, который местные каменотёсы называли «зубом дракона». По всему периметру, как сторожевые псы, замерли лёгкие катапульты — не для дальних осад, а чтобы прямо на головы штурмующим сбрасывать камни и горшки с гремучей смесью. Между зубцами темнели чаны с маслом, в мирное время прикрытые промасленными тентами — чтобы дождь не испортил «угощение».

Лучники здесь не просто дежурили. Они патрулировали стены с завидной регулярностью, сменяясь каждые четыре часа; поговаривали, что любой новобранец уже через месяц службы безошибочно отличал звук шагов сороки от крадущегося лазутчика.

Ворота Хагшта сами по себе были отдельным произведением инженерного искусства. Первые створки, обитые цельными стволами векового дуба, скрепляли железные полосы в три ряда. За ними пряталась вторая преграда: решётка из толстых прутьев, которую опускал цепной механизм. Между двумя барьерами пролегал узкий «коридор смерти» — место, где любого непрошеного гостя ждали копья и кипящая смола, льющаяся откуда-то сверху. Правда, в мирные дни обе преграды стояли гостеприимно распахнутыми, и над вратами даже висела корзина с цветами — дар королевских детей, наивный и трогательный.

Несколько стражников, дежуривших у врат, при виде оборванного отряда немедленно двинулись навстречу — узнать, что стряслось. Ещё один, не дожидаясь подробностей, сразу исчез внутри города. Одоспешенные стражники в лёгкой коже, с копьями наперевес, выглядели скорее мирно, чем устрашающе, хотя руки держали наготове.

— Что с вами случилось? — спросил один из них, окидывая взглядом и поломанную повозку, и «раненых», что держались за бока и плечи.

— На Жиз напали, — заговорил Эиган, выходя чуть вперёд и разводя руками, словно всё ещё не мог опомниться. — Армия… огромная армия. Мы и ещё несколько человек едва успели уйти через пролом, пока они штурмовали город. Там была настоящая бойня.

Ему почти не пришлось притворяться: в голосе сама собой звучала мрачная тяжесть человека, пережившего резню.

— Какой король напал? — резко, с тревогой переспросил второй стражник, буравя Эигана взглядом.

— Не знаем. На них были железные доспехи, но гербов мы не разглядели. Войско… тысяч десять, не меньше. Может, и больше. — Эиган постарался изобразить в глазах страх, и это у него почти получилось: взгляд стал затравленным, испуганным, и даже пальцы, теребившие край рубахи, мелко дрожали.

Стражники переглянулись, молча кивнули друг другу и отступили на пару шагов.

— Я провожу вас во временное жильё. Отдохнёте, приведёте себя в порядок, а затем надобно доложить королю о случившемся, — наконец проговорил первый стражник, приглашающим жестом указывая в сторону распахнутых ворот.

— Я могу пойти сразу, — негромко, но настойчиво предложил Эиган и поманил Саса поближе. — Король должен знать — на один из его городов напали. Нельзя терять время.

— Хорошо, — кивнул стражник и махнул рукой, увлекая их за собой по оживлённой улице, ведущей к дворцу.

Войдя в город, Эиган и Сас, не сговариваясь, принялись жадно изучать его. Взгляд скользил по улицам быстро, но цепко — солдатская привычка, въевшаяся в кровь. Дома здесь стояли громадные, тесно прижавшись друг к другу, словно поддерживая один другого плечами. На окнах, распахнутых настежь, пестрели горшки с цветами, и время от времени из-за них выглядывали любопытные детские лица и женщины, прикрывающие ладонями глаза от солнца. По мостовой из каменной брусчатки неторопливо двигались мирные жители. Они разговаривали, смеялись, а рядом, едва не путаясь под ногами у взрослых, носились дети, играя в салки. Солдат на улицах было слишком много для обычного города — пожалуй, даже больше, чем простых горожан, — и всё же город гудел от смеха и улыбок, а не от звона оружия.

Большая торговая площадь лежала в самом центре, точно сердце, качающее жизнь по всем улочкам. Посередине, в окружении пёстрых прилавков, сверкал на солнце фонтан. В нём с визгом плескалась ребятня и кидала в воду камешки, а стоявшие неподалёку стражники только посмеивались и не думали ругаться.

Торговцы предлагали здесь почти всё, что душа пожелает. От доспехов и оружия до свежей выпечки, источавшей тёплый, дурманящий аромат. Прилавки ломились от разнообразной еды, а чуть дальше, под навесами, раскинулись одежды — в основном женские, яркие, расшитые лентами и бисером. Дамы перешёптывались, искоса поглядывая на Эигана и Саса, и тщетно пытались скрыть жгучее любопытство за веерами и опущенными ресницами. Стражники тоже косились на незнакомцев — недоверчиво переглядывались, о чём-то тихо переговаривались между собой, но пока не вмешивались.

Миновав площадь, они оказались прямо перед дворцом — точнее, перед тем зданием, где восседал заместитель короля. Дворец оказался невелик и скорее напоминал уютную крепость с изящными башенками, чем помпезное обиталище власти. Он прилепился к северной стене, и его высокие окна смотрели прямо на долину. Сам заместитель, как говорили в городе, был человеком славным и добрым — из тех, кто выходит к народу без охраны, с лёгкой светлой улыбкой. У него имелись дети: двое мальчишек и маленькая девчушка, что гоняли по дворцовому саду с тем же азартом, с каким их отец когда-то гонял врагов.

Едва Эиган и Сас вошли внутрь, заместитель короля уже спешил им навстречу — видимо, ему доложили о гостях незамедлительно. Одет он был в простую, но дорогую ткань, безо всяких украшений на шее и пальцах. Длинные, почти совсем седые волосы падали на плечи и нисколько не скрывали его доброго, располагающего к себе лица. Небольшая железная корона на голове выглядела скорее как необходимость, дань титулу, чем как предмет, который он носил с удовольствием.

Увидев Эигана, заместитель на мгновение замер. В его глазах мелькнул лёгкий ужас — мимолётный, почти неуловимый, — но тут же исчез. Он улыбнулся, склонил голову чуть набок, будто разглядывая что-то любопытное, и с коротким поклоном указал на богато накрытый стол, за которым уже сидели его командующий и несколько советников.

— Прошу вас, гости. Присаживайтесь, поешьте. После долгой дороги вы наверняка утомились неимоверно, — произнёс он добрым, спокойным голосом.

— Вы очень добры, — ответил Сас, тоже поклонившись и бросив быстрый взгляд на уставленный яствами стол. Его губы тронула лёгкая усмешка. — Хорошо, что ты Рани и Верга не взял с собой, — шепнул он, покосившись на Эигана.

— Мы вам благодарны, король, — проговорил Эиган, усаживаясь за стол — с одной стороны рядом с Сасом, с другой — с местным командиром.

— Прошу вас, — мягко поправил хозяин, — я лишь заместитель короля. Сам король сейчас в Цепном. К несчастью, у него слишком много врагов и куда больше земель, чем возможно объехать разом. Меня зовут Мран. Это мой старший сын, Ренр, — он командующий всеми силами этого города. А это мои советники; они помогают мне не только с делами, но и, как видите, с едой, — добавил он, с лёгкой и доброй усмешкой покосившись на округлые фигуры своих помощников.

За столом на миг установилось молчание, но его нарушил резкий голос Ренра. Он буравил Эигана острым, изучающим взглядом.

— Что произошло в городе? — спросил он сразу, без обиняков. — По вашему телосложению никак не скажешь, что вы простые торговцы.

Он не отводил глаз, явно оценивая, насколько огромен незнакомец.

— Сын мой, где твои манеры? — немедленно осадил его Мран. — Путники наверняка вымотаны после долгой дороги. Пусть сперва поедят, а затем уже всё обсудим.

Но Эиган отставил бокал и заговорил, стараясь придать голосу побольше испуга. Впрочем, с его сложением это получалось откровенно плохо.

— Утром на нас напала армия. Мы точно не знаем, какой из королей её послал. Гербов было не разобрать, а доспехи — железные, без опознавательных знаков. Но войско… войско было огромно, тысяч десять, не меньше. За день они захватили Жиз, убивали всех на своём пути. Спастись удалось лишь немногим. Короля и его семью, говорят, казнили прямо на месте.

Он взял бокал, сделал крохотный глоток, и пальцы его едва заметно дрогнули — то ли от искусно разыгранного страха, то ли от чего-то настоящего, что вдруг шевельнулось глубоко внутри.

— Сами мы обычные торговцы, кочуем из города в город, — добавил он, не поднимая глаз. — Возим меха, перину, разные изделия… Всё пришлось бросить в городе, лишь бы успеть сбежать.

— Зрелище было ужасное, — глухо вставил Сас, разом опрокинув в себя полный бокал, и тут же принялся накладывать себе в тарелку всякие вкусности с таким усердием, будто не ел неделю. — Столько убитых…

Повисла тишина. Мран слушал, опустив голову, и лицо его медленно темнело.

— Значит, город разрушен, — проговорил он тихо, и голос его дрогнул от с трудом сдерживаемой ярости и горя. — Как жаль Марана… Он был отличным братом и лучшим другом.

При этих словах Сас поперхнулся и резко вскинул голову, уставившись на заместителя. Минута молчания повисла в небольшом тронном зале тяжёлым, удушливым облаком. Огни в железных факелах потрескивали, разбрызгивая искры, и казалось, что сами стены слышат эти слова и тихо плачут вместе с душой Мрана.

Наконец Мран поднялся. Плечи его чуть заметно поникли.

— Ренр, будь добр, — голос звучал уже глухо, почти безжизненно. — Отправляйся в Цепной и доложи королю обо всём случившемся. Возьми с собой жену и детей. Моих тоже забери. Думаю, враг скоро нападёт и на нас.

Он сдержанно поклонился гостям и, больше не проронив ни слова, ушёл в свои покои. Ренр, коротко кивнув советникам и бросив долгий, непонятный взгляд сперва на Эигана, потом на Саса, тотчас принялся выполнять приказ — без единого лишнего слова.

После сытного обеда Эигана и Саса проводили в большой дом у самой стены, недалеко от ворот, где уже разместились их солдаты. Дом был двухэтажный, из прочной каменной кладки. Несколько стражников принесли туда еду и свежую одежду, попутно показывая, где можно привести себя в порядок и заняться делами.

Поднявшись к себе в комнату, Эиган сразу же рухнул на холодную кровать, даже не скинув сапог. Ситуация, в которой он оказался, душила его, сжимала грудь невидимыми тисками. Он лежал и смотрел на голую стену; рядом, в камине, потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени, а возле окна сиротливо стоял стол с нетронутой едой. Разрываемый между желанием бросить всё и вернуться — и необходимостью идти до конца, он пытался привести мысли в порядок, но становилось только хуже. Стоило закрыть глаза, и перед ним всплывало выражение тех самых глаз — полных ужаса, мольбы и немого крика. Они не давали ему покоя. Словно проклятие, лёгшее на саму душу, они разрывали его между двух огней. Мысли тяжелели, и каждый раз он проваливался в бездну, видя собственные деяния. Десятки лет сражений. Тысячи погибших. Сотни — от его собственной руки. Матери, оставшиеся без сыновей, дети — без отцов, жёны — без мужей… Теперь это начинало терзать его по-настоящему. И всё — после одного-единственного взгляда. Странное, горькое чувство.

Дверь скрипнула.

— Не помешаю? — в комнату, не дожидаясь ответа, уже входил Сас, а следом за ним — Рани и Верг.

Рани первым делом направился к столу, плеснул себе вина из кувшина и, сделав изрядный глоток, деловито осведомился:

— Ну, командир, какой у нас план по захвату короля?

— Можно дождаться, пока Ренр отправится с семьёй в Цепной, — рассудительно отозвался Верг, падая на стул и глядя в окно на город. — Тогда заместитель останется без своего главного защитника. Советники здесь, судя по всему, не самые хитрые… — Он на мгновение замолк, и лицо его омрачилось. — Но всё равно жаль будет этот город, если его разрушат. — Верг тяжело вздохнул, видимо, вспоминая, что обычно остаётся после прихода их армии.

Сас шагнул ближе к кровати и остановился напротив Эигана. Голос его прозвучал ровно и твёрдо:

— Что бы ты ни решил, мы и вся армия поддержим тебя. Ты же знаешь, все они верны твоей мудрости и хитрости.

— Такому поди откажи, — хмыкнул Рани, осушая уже второй бокал. — Он одним взглядом может сломить дух любого человека.

Эиган поднялся с кровати. Движения его были усталыми, но решительными. Он подошёл к окну и посмотрел на город — попытался увидеть в нём ту красоту, которую только что видел Верг.

— Рани, Верг, отправляйтесь к нашим, — приказал он, не оборачиваясь. — Скажите, чтобы отошли на безопасное место и патрулировали так, чтобы их никто не заметил. Мы дождёмся, когда семья Мрана уйдёт из города, и будем действовать. И передай, чтобы не напивались. Неизвестно, как именно поступит Мран.

Верг и Рани коротко кивнули, хлопнули друг друга по плечу и немедленно вышли исполнять приказ.

Оставшуюся часть дня, до самого вечера, Эиган и Сас ходили по городу вместе с несколькими солдатами, переодетыми в обычную одежду. Они неспешно осматривали улицы, запоминали расположение казарм и складов, подмечали каждый закоулок. Проходили мимо больших казарм, где без устали тренировались мужчины, а мальчишки стояли поодаль, жадно повторяя их движения и обещая себе, что когда-нибудь станут такими же. Рядом носились девчонки с палками вместо мечей, воображая себя защитницами, которые всегда придут на помощь. Отцы и матери, глядя на них, улыбались и лишь подбадривали — ни окрика, ни одёргивания.

Эиган молча смотрел на простой, ежедневный труд людей — и видел, каким тяжёлым усилием они достигают своих скромных высот. Стены, что строились годами, становились лишь крепче. Дух солдат и горожан рос с осознанием того, что они в безопасности. Кузни работали от зари до зари, не смолкая: выковывали не только оружие, но и плуги, шестерни, инструменты для дома и хозяйства.

На торговом рынке, где шумели купцы, то и дело вспыхивали жаркие споры о цене. Со стороны казалось: купцы набивают цену до небес, но в конце концов, посмеявшись, соглашались с покупателями и продавали товар едва ли не в убыток.

— У нас в городе всё иначе, — негромко проговорил Сас, оглядывая это многолюдье. — Ни один купец не станет торговать себе в минус, а в кузнях не делают утвари для дома.

— Наш город — город войны, — глухо отозвался Эиган. В его голосе не было гордости — только констатация.

— Господа!

Их окликнул один из стражников. Он подошёл торопливо, коротко поклонился и сообщил, чуть запыхавшись:

— Заместитель Мран желает видеть вас. Одного. — Стражник выразительно посмотрел на Саса, давая понять, что зовут не его.

— Кажется, ты ему понравился, — хмыкнул Сас, звонко хлопнув Эигана по спине, и, свистнув своим солдатам, отправился обратно к дому.

Ближе к вечеру, когда солнце уже медленно падало за стены и скрывалось где-то далеко за горизонтом, Эиган вошёл во дворец. Внутри было прохладно и сумрачно. Солдат молча махнул рукой, указывая на лестницу, что вела на самый верх. Там уже ждали.

Медленно, ступень за ступенью, поднимаясь по узкой винтовой лестнице и чувствуя, как камень холодит ладонь, Эиган наконец вышел на небольшой балкон. Там, опершись на балюстраду, стоял Мран с бутылкой вина в руке. Он смотрел на город, на солнце, которое наполовину уже утонуло за краем земли.

— Прости, что отвлекаю тебя в такое позднее время, — произнёс Мран, не оборачиваясь.

— Ничего страшного. Мы вас так и не поблагодарили за то, что вы нас приняли. Спасибо вам, — искренне ответил Эиган, подходя и становясь рядом.

— Мой сын и вся моя семья сейчас уже скачут в Цепной, — Мран наконец перевёл взгляд на гостя. — В место, где, я надеюсь, они будут в безопасности. Ренр вырос хорошим сыном и замечательным мужем, но даже сейчас я переживаю за него и, наверное, буду переживать всегда. А младшие дети… они не такие молчаливые. Скорее, весь город на уши поставят своим смехом и проказами. — Он невесело усмехнулся, сделал глоток и вдруг спросил, протягивая бутылку: — У тебя есть дети?

— Трое, — голос Эигана неожиданно потеплел, словно лёд внутри на мгновение растаял. — Старшая дочь и двое младших сыновей. Они такие же, как ваши. Вечно поднимают шум, вечно влипают в неприятности. — Он невольно улыбнулся, глядя куда-то мимо, в собственную память. — Старшая, Вейленна, всё время подталкивает младших на всякие проделки, а потом сама же их и вытаскивает. Однажды они угнали несколько лошадей — и всё ради того, чтобы помочь одному старику, который уже не мог сам засеять поле. Два дня пропадали, помогали ему с урожаем, пока мы с женой с ума сходили и обыскивали всё вокруг.

Он сделал глоток и засмеялся — коротко, но искренне, и смех этот странно контрастировал с его мощной, будто вытесанной из камня фигурой.

Мран, слушая, улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнуло понимание — то самое, какое бывает только у отцов.

— Зачем вы меня позвали? — голос Эигана вдруг отвердел, стал собранным и прямым. — Не для того ведь, чтобы просто поговорить.

— Верно, Эиган. — Мран посмотрел на него не грозно, не с вызовом, а скорее с глубокой, застарелой печалью. — Я хочу спросить: что ты будешь делать с нашим городом?

Эиган замер. Мгновение растянулось в вечность. Первой мыслью — острой, как осколок стекла — было разбить бутылку и приставить горлышко к горлу Мрана, а дальше действовать по обстоятельствам. Но руки не слушались. Пальцы свело. Он попытался заставить себя среагировать — и не смог. Мран смотрел на него в упор, спокойно и открыто, а Эиган боялся поднять глаза в ответ, потому что знал: он увидит там не врага. Он увидит собственную вину. И тогда он просто засмеялся — тихо, горько — и сделал ещё глоток, выбрасывая из головы все расчёты.

— Я не думал, что вы меня узнаете, — признался он почти спокойно и протянул бутылку обратно Мрану.

— Я видел тебя несколько лет назад. При битве Междуречья. Ты сражался с моим братом и со мной. — Мран говорил ровно, но в голосе сквозила старая, незажившая боль. — Тогда даже наше войско, вдвое больше твоего, оказалось беспомощно против твоего ума. Мы думали, что река защитит нас: пока твои люди будут переплывать её, мы спокойно перебьём их. Но в итоге сами угодили в ловушку. Никто не ждал удара сзади. Как вы так быстро перешли реку?

Эиган невесело усмехнулся, вспоминая:

— Мы с самого начала собирались ударить вам в спину. Знали, что вы будете ждать нас у реки, и отправили туда простых людей, одетых в доспехи — для отвода глаз. А настоящее войско ещё затемно переправилось выше по течению, и пока вы глядели на ту пустышку, мы уже зашли вам в тыл.

— Хитрый ход, — пробормотал Мран, и в его голосе прозвучало искреннее, почти невольное восхищение.

Эиган хотел что-то добавить, но слова застряли в горле — твёрдым, невыносимым комом.

— Мне жаль… — выдавил он наконец и осёкся, чувствуя, как тяжело становится дышать. — Я не знал, что тот король был вашим братом. Наверное, для вас это ничего не значит, но… — он помедлил, глядя, как последний край солнца исчезает за горизонтом, — …но в том городе я тоже потерял кое-что.

— Что же? — тихо спросил Мран, не отрывая взгляда от угасающего света.

— Смысл сражаться, — выдохнул Эиган и закрыл глаза, и перед ним всплыли лица жены и детей — такие далёкие, такие родные.

Солнце ушло совсем, оставив земли без своего тепла. Внизу, в городе, один за другим зажигались огни факелов — их отблески ложились на мостовые, помогая запоздалым прохожим добраться до домов, где их ждали семьи. Мран и Эиган стояли молча, думая каждый о своём, и молчание это было тяжелее любого приговора.

— Мой план заключался в том, чтобы захватить вас, — наконец оборвал тишину Эиган. Голос его звучал глухо и устало. — Заставить ваших людей сложить оружие и уйти. Тогда я смог бы одолеть вас с малыми потерями с обеих сторон. Но если оставить солдат в живых, взять Цепной будет куда тяжелее. — Он помолчал и добавил, почти как мысль вслух: — Я мог бы устроить ловушки. Многие бы погибли.

Мран не отрывал взгляда от улиц внизу, где ещё двигались крохотные фигурки горожан.

— И как ты поступишь?

— Не знаю, — честно ответил Эиган и запрокинул голову к небу.

— Ты знаешь нашего короля? — неожиданно сменил тему Мран и, дождавшись взгляда Эигана, продолжил: — Король Вир отличается от вашего Витта. Он не нападает первым. Он лишь защищает свои земли — от разбойников, от всех, кто пытается вторгнуться. Ты, наверное, уже заметил: наши солдаты всегда дома, за стенами, рядом с теми, ради кого живут. Король Вир считает — нет смысла шагать по чужой земле и пытаться её захватить. Можно быть здесь, рядом с семьёй, защищать её, а вечером вернуться в дом, где их ждут. — Он выпрямился и тяжело вздохнул, будто принимая на себя бремя последних слов. — Мы рады всем добрым людям и готовы защищать каждого, кто нуждается в защите. Даже своего врага.

Он повернулся к Эигану и посмотрел ему прямо в глаза.

— У тебя тридцать дней. После — вся армия придёт на защиту города, Эиган, отец меча и слова.

И, коротко поклонившись, Мран стал спускаться по лестнице, и шаги его гулко отдавались в каменной тишине башни.

Эиган долго стоял неподвижно. Смотрел вслед Мрану, потом — на засыпающий в покое город. Потом собрался с мыслями, принял решение и направился к своим солдатам, которые ждали приказа.

Все тридцать человек, едва заслышав его шаги, поднялись. Собрали вещи и двинулись к воротам — никто их не задерживал, никто не окликнул. Эиган остановился у самых врат и обернулся. Взгляд его нашёл ту самую башню, где они только что разговаривали с Мраном. Там, на балконе, всё ещё стояла одинокая фигура. Эиган едва заметно улыбнулся ей — и ушёл к своей армии.

Две недели многотысячное войско шло по землям врага почти без остановок. Ещё через несколько дней пути на горизонте показался он — великий город Глют.

Первое, что бросалось в глаза, — пятнадцатиметровые стены из аккуратно сложенного гранита, толщиной в шесть метров. Они были наклонены внутрь, чтобы каменные ядра требушетов не могли их разрушить, а осадные башни — придвинуться вплотную. По верху стен, словно хищные птицы в гнёздах, замерли катапульты, темнели чаны с кипящим маслом, и повсюду, неспешно и неотрывно, расхаживали лучники, следя даже за каждым камушком у подножия. За стенами, под защитой железных щитов, стояли огромные требушеты, чтобы вражеская стрела или снаряд не выкосили расчёт. Но ворота были защищены ещё страшнее: двойные герсы из прочного, плотного железа, а под землёй их ждали ловушки — колья, волчьи ямы, и специальные отверстия для кипящего масла, чтобы вылить его в нужный миг и поджечь тараны вместе с теми, кто их толкает.

На стенах и над вратами, на огромных столбах, тяжело колыхались флаги. Ветер рвал их с глухим, утробным гулом.

Герб Глюта был прост и суров: круг. Сверху — синяя линия, река, пересекавшая все земли. Слева — серая линия сверху вниз: горы, что прикрывали город от набегов с запада. Нижняя часть — зелёная, непроходимые леса, дававшие дерево и пищу. И правая часть — белая. Свобода.

Сам же город был настолько велик, что, казалось, в нём можно было заблудиться навечно и никогда не найти выхода. Тысячи домов — каменных, деревянных, глинобитных — раскинулись в идеальной, почти неестественной симметрии. Если бы кто-то взглянул сверху, с высоты облаков, он увидел бы не просто скопление зданий, а исполинский герб, выложенный самой застройкой. Даже цвет крыш подчинялся единому замыслу: черепица, солома, тёсаный камень — всё повторяло линии и оттенки герба.

От главных ворот дорога сразу упиралась в шумные лесопилки и охотничьи дома. Воздух здесь был пропитан запахом свежей древесины, сырых шкур и дубильных растворов — едким, терпким, но каким-то честным, рабочим. В одних дворах разделывали туши, в других мастерили тележные колёса, дверные петли, для стройки и оружие. Стук топоров и визг пил не смолкали от рассвета до заката.

Левее, за плотным рядом деревьев, вздымались массивные каменные здания — владения камнеделов. Там, в облаках белёсой пыли, рождались гранитные блоки для стен, основания для будущих домов, статуи и целые монументы. Мастерские гудели: скрежетали резцы, грохотали молоты, и повсюду стоял запах разогретого камня — сухой, горячий, с металлическим привкусом на языке.

Правая же сторона города принадлежала простым жителям. Здесь, в лабиринте узких и широких улочек, бурлила сама жизнь. Дети с криками носились меж домов, играя в салки и прятки; обычные семьи занимались будничными делами — стирали, пекли хлеб, торговались у прилавков. В самом сердце этого жилого моря, словно зелёный остров посреди камня, раскинулся великолепный парк. Он вмещал в себя тысячи людей, и каждый находил здесь развлечение по душе. Скачки на разгорячённых конях, поединки на арене — деревянные мечи с глухим треском сталкивались друг с другом, — бои на руках, где силачи, обливаясь потом, пытались уложить противника на лопатки. Для девушек и детей тоже были свои конкурсы — соревнования в пении, вышивке, ловкости. И над всем этим стоял несмолкаемый гул радостных голосов, смеха и музыки.

Повсюду, по всему парку и за его пределами, застыли каменные статуи. Они казались знакомыми каждому горожанину — не просто изваяниями, а запечатлёнными мгновениями. Павшие воины стояли в тех позах, в которых приняли смерть: кто-то с мечом в воздетой руке что-то яростно кричал в вечность, кто-то увлекал за собой невидимую толпу. Были здесь и памятники простым жителям — мужчинам, что уводили женщин и детей прочь от поля боя, спасая их от гибели.

Но всё это великолепие меркло, когда, спустя несколько часов пути, человек достигал центра города. Там, впереди, открывался совсем иной вид — суровый, грозный, пропитанный властью и силой. Двух- и трёхэтажные дома, сложенные из тёмного камня, стояли в одну строгую линию, и в них располагались стражники. Повсюду, насколько хватало глаз, маршировали солдаты — ровные шеренги, стальной ритм шагов. Звенели мечи, свистели стрелы на учебных стрельбищах; крики бойцов сливались в единый, боевой хор, который заглушался лишь собственным эхом. И где-то там, чуть дальше, над всем этим нагромождением военной мощи высился дворец короля Витта.

Огромное здание из серого, почти чёрного камня возвышалось надо всеми остальными постройками, словно хищный зверь, припавший к земле перед прыжком. Его окружал высокий забор из хорошего, добротного железа — прутья, острые, как копья. Забор тот охраняли специальные солдаты. Элитная гвардия. Четыре сотни отборных воинов, лично преданных королю Витту и никому больше. Они были натренированы выполнить любой приказ, не задумываясь, без колебаний — настоящие машины убийств. Их взгляды, устремлённые в пустоту, не выражали ничего человеческого.

Стены дворца поражали толщиной — ни один камень из требушета, ни один снаряд катапульты не смог бы их пробить. Окна первого и второго этажей были оставлены узкими, точно бойницы, — чтобы никакой лазутчик, никакой враг не мог и помыслить пролезть внутрь. И лишь где-то высоко наверху, почти под самой крышей, сияли огромные витражные окна. Именно там, в своих покоях, восседал король Витт и управлял городом, словно паук из центра паутины.

Внутреннее убранство дворца старалось казаться тёплым и приятным. Стены были завешены гобеленами с вытканными сценами великих битв; на полу, заглушая шаги, лежали толстые ковры из мягкой овечьей шерсти. Десятки статуй замерли вдоль каменных колонн — их воздетые вверх руки держали пылающие факелы, и огонь плясал, отбрасывая дрожащие тени на колонны. Но ни гобелены, ни ковры, ни живое пламя не могли скрыть одного: стены здесь источали холод. Он просачивался сквозь камень, сквозь ткань, проникал под одежду и лип к коже. Это был холод опасности — вечный, неусыпный, точно само здание помнило всё, что здесь происходило, и предупреждало каждого входящего.

Где-то справа, за массивными дубовыми дверьми, шумели кухарки, в спешке готовя обильную трапезу для дворца и его гвардейцев. Запахи жареного мяса, свежего хлеба и пряных трав пробивались даже сюда, но почему-то не приносили уюта.

Эиган тяжело выдохнул и остановился напротив элитной стражи, которая не пропускала кого попало. Он молча кивнул стражникам и, отстегнув меч, передал оружие Сасу, оставшемуся за дверьми. Стражники, не проронив ни слова, коротко поклонились и расступились, открывая проход.

— Спасибо, что вернулся с очередной победой, — едва слышно произнёс один из элитных гвардейцев, продолжая смотреть прямо перед собой и делая вид, будто это сказал не он.

Эиган замер на мгновение, чуть заметно кивнул, и вошёл во дворец.

Поднимаясь по широкой лестнице наверх, он скользил взглядом по всей этой красоте, но кожей, затылком, нутром чувствовал лишь холод, что прятался за гобеленами и украшениями. Ощущение опасности сгущалось с каждым шагом, пробиралось под доспехи, холодными пальцами сжимало горло. Здесь каждый — будь то слуга, гость или вельможа — ходил по лезвию ножа.

Эиган остановился перед деревянными вратами, ведущими в тронный зал. Тяжело выдохнув, он преклонил колени и склонил голову в знак глубокого уважения, ожидая королевского слова.

Король Витт восседал на огромном каменном троне, облачённый в одежды из золотых и серебряных нитей — тёплые, богатые, переливающиеся в свете факелов. Корона с острыми, точно шипы, краями, вылитая из чистого золота, венчала его голову; на ней, по кругу, тёмным металлом были выложены звёзды — символ вечности и незыблемой власти. Сорокадевятилетний король с плохо скрываемой сединой на висках, едва завидев Эигана, растянул губы в широкой улыбке. Он поправил тяжёлые перстни на пальцах, поднялся и, ступая прямо по пушистому ковру, двинулся навстречу.

— Мой дорогой командующий! — голос его сочился мёдом, но глаза оставались холодными и цепкими. — Вернулся с очередной победой! Как же я рад, что ты наконец-то дома, и я вижу: почти вся твоя армия тоже пришла. — Он приблизился и протянул холёную руку с перстнями, ожидая поцелуя.

— Да, мой король, — Эиган коснулся губами холодного серебряного кольца и снова склонил голову.

— Пойдём. — Витт слегка махнул рукой, разрешая подняться. — Расскажешь мне о наших подвигах во имя свободы.

Они прошли в другую комнату — поменьше, но столь же роскошно убранную. Там их уже ждал богато накрытый стол. Впрочем, слово «богато» подходило только к половине стола — той, что ломилась под тяжестью серебряных блюд, пирамид из фруктов и запечённой дичи. Еда короля разительно отличалась от еды остальных. Перед Виттом, точно солдаты в строю, выстроились десятки перемен: истекающее соком мясо, запечённые в пряностях птицы, горы ранних овощей, кувшины с тёмным вином. А возле прибора Эигана сиротливо стояли лишь несколько простых мисок — похлёбка, ломоть хлеба, кусок сыра. Разницу между ними выставили напоказ намеренно, чтобы даже за трапезой командующий помнил своё место.

Эиган поклонился, сел поодаль от короля и коротко, без лишних подробностей, доложил о сражении в Жизе и о возвращении. Он говорил сухо, будто зачитывал список трофеев, и за всё время так и не притронулся к еде.

— Значит, у короля осталось лишь три города, — Витт смаковал каждый кусок, жир блестел на его губах, а пальцы, унизанные перстнями, лениво отрывали мясо от кости. — Завоевать их будет, конечно, куда сложнее. Но если мы уничтожим Хагшт и Неф, влияние этого выскочки сразу ослабнет. Ему станет куда тяжелее прокормить оставшуюся армию. — Он запил вином и довольно рыгнул.

— К сожалению, в битве уцелели некоторые люди, — сухо ответил Эиган, глядя не на короля, а куда-то в стол. — Скорее всего, противник укрепит оставшиеся города. Взять их будет куда тяжелее. Если только… — он запнулся, — …если только король не отправит туда всё своё войско.

Витт замер с кубком у губ и медленно опустил его на стол.

— Ты хочешь, чтобы я отправил десять тысяч солдат на войну, — процедил он, и голос его стал вязким, как смола, — и оставил свой город без защиты?

— Не думаю, что кто-то решится напасть на нас, — Эиган по-прежнему не поднимал глаз. — Но если мы хотим захватить те города, другого выбора нет.

— Ты опытный воин, Эиган. — Витт снова растянул губы в улыбке, но она вышла не тёплой, а скорее оценивающей. — Я уверен, ты найдёшь другое решение. Максимум, что я могу тебе дать к твоей армии, — ещё пять тысяч. Девяти тысяч хватит, чтобы захватить оба города. И пока враг не укрепил их, тебе нужно выдвигаться. Отдохни пару дней, а после — в путь. Мой приказ тебе дан. — Он небрежно махнул рукой. — А теперь ступай. Отдыхай со своей супругой и детьми. Завтра мы устроим небольшой пир во имя наших солдат и их короля. Приводи семью — пусть увидят, как город гордится тобой.

— Как вам будет угодно, король, — Эиган поднялся, коротко поклонился и вышел.

Ступая по коридорам, он чувствовал, как холод дворца понемногу отпускает, но на душе всё равно оставался липкий осадок — смесь усталости, горечи и неясной тревоги.

У крыльца его уже ждал Сас. В одной руке он держал початую бутылку вина, а другой приобнимал за талию какую-то полуобнажённую девицу, жавшуюся к нему в рассеянном свете факелов.

— Ну, и что сказал король? — весело осведомился Сас, делая шумный глоток и нетвёрдой походкой следуя за Эиганом к лошадям.

— Хочет захватить Хагшт и Неф. Даст всего пять тысяч, — коротко бросил Эиган, не оборачиваясь. — Отдыхай, Сас. У нас всего несколько дней.

Он легко взобрался на коня и, не прощаясь, направил его в сторону дома.

Миновав вереницы больших каменных домов, ближе к западным стенам, Эиган оказался на небольшой тихой поляне, укрытой от посторонних глаз невысоким, но добротным забором. На краю поляны, среди яблонь и кустов цветущего шиповника, стоял большой двухэтажный дом — его дом. Несколько стражников с копьями, увидев хозяина, молча поклонились и распахнули ворота.

Едва он въехал во двор, как услышал смех.

Возле дома, между невысокими яблонями, искрились на солнце два небольших фонтана — вода с тихим звоном падала в каменные чаши. Там, босиком, подолы одежды подоткнуты, носились дети — и женщина с развевающимися рыжими волосами гонялась за ними, плескаясь и хохоча.

Увидев Эигана, все они замерли на одно короткое, бесконечное мгновение. А потом, бросив всё, побежали к нему.

— Папа! — закричал Игон, средний сын, отчаянно перебирая ногами, чтобы обогнать Вейленну.

— Дети мои… — голос Эигана дрогнул. Он спрыгнул с коня, рухнул на колени и заключил обоих в объятия, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что они растворятся. — Как же я по вам соскучился…

Отстранившись, он заглянул в их лица — в смеющиеся глаза Вейленны, в гордую улыбку Игона — и строго, но с искоркой тепла, спросил:

— Надеюсь, вы вели себя хорошо и не надоедали нашим стражникам и маме?

— Я вёл себя очень хорошо! — немедленно выпалил Игон, косясь на сестру. — А вот Вейленна несколько раз сбегала из дома, чтобы скакать на лошади за городом!

— Ну а я, — парировала Вейленна, потрепав брата по волосам, — не воровала сладости, которые пекли для нас, пока никто не видел!

Эиган слушал их и смеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Он смотрел на счастливые лица детей, и вся грязь войны, все холодные залы и липкие улыбки короля отступали куда-то далеко-далеко. Здесь, в этот миг, не было ничего, кроме звона фонтанов, запаха яблонь и родных голосов.

— Любимый…

Голос раздался совсем близко — мягкий, родной, чуть запыхавшийся. Лириэлла подошла, бережно прижимая к груди двухлетнего малыша. Лормек, едва завидев отца, завозился, замахал пухлыми ручонками и загулил что-то радостное, неразборчивое.

— Привет, Лормек, — Эиган склонился к малышу, и его грубый, обветренный палец на мгновение коснулся крохотной ладошки. Сынишка тут же ухватился за него и потянул в рот. Эиган тихо рассмеялся, а потом выпрямился и, глядя на жену, нежно поцеловал её в щёку — туда, где алел лёгкий румянец после беготни за детьми. От неё пахло летом, травами и чем-то сладким, домашним.

— Идёмте в дом, — проговорил он, и в голосе его, усталом, но счастливом, зазвучало мальчишеское предвкушение. — У меня для вас много интересных подарков. И рассказов на ночь — целый ворох.

Он подхватил Вейленну за руку, а Игона ловко усадил на плечи. Мальчишка взвизгнул от восторга, вцепился отцу в волосы, и вся семья, смеясь, двинулась к дому.

До самой глубокой ночи в доме не смолкали смех и приглушённый шёпот. Эиган, устроившись в большом кресле у камина, рассказывал детям истории о своих походах. Он превращал кровавые битвы в захватывающие сказки: там, где гремели мечи, теперь рычали страшные чудовища, что мечтали уничтожить все земли; там, где падали его солдаты, на помощь приходили отважные рыцари и побеждали монстров раз и навсегда. Он говорил — и тени на стенах плясали, подыгрывая его голосу, а дети слушали, затаив дыхание. Он ни словом не обмолвился, что чудовища — это обычные люди. Не хотел, не мог позволить, чтобы его дети потеряли детство и думали, будто их отец — всего лишь убийца и захватчик.

Ближе к глубокой ночи, когда оба уже спали, укутанные в тёплые одеяла, дыхание их стало ровным и безмятежным, Эиган и Лириэлла стояли на веранде. Тишина вокруг стояла такая, что звенело в ушах. Над ними, плотно усыпав всё небо, сияли звёзды — яркие, колючие, бесконечно далёкие и в то же время словно протяни руку — коснёшься. Они украшали эту ночь странным, щемящим теплом.

Эиган обнял жену сзади, привлёк к себе и медленно, крепко поцеловал в шею, уткнувшись лицом в её длинные рыжие волосы. Они пахли дымом камина, яблоками и чем-то едва уловимым — самой Лириэллой. Его ладони обхватили её стройное тело, чувствуя, как бьётся её сердце — размеренно и спокойно. Её светлая, почти бледная кожа в звёздном свете казалась полупрозрачной, фарфоровой, и рыжие волосы придавали ей особую, хрупкую нежность.

— Лормек плохо спал в последние дни, — проговорила она, не открывая глаз и чуть склонив голову набок от щекотки его поцелуев. — Я кое-как усыпила его… напевала нашу песню.

— Твоя песня кого угодно усыпит, — прошептал Эиган ей в волосы, не переставая целовать. — Даже самых задористых — таких, как Лормек и Игон. — Он помолчал и добавил тише: — Завтра будет небольшое празднество. Король пригласил нас. Сходим все вместе?

— Игону завтра на тренировку, — она чуть вздохнула, — но, думаю, от одного дня ничего не случится. Я предупрежу, что дети пока останутся дома, — она слегка повернула голову, и в голосе проскользнул лёгкий укор, — раз их папа наконец-то тоже дома.

— Мы уже говорили об этом, — отозвался Эиган, и веселье разом ушло из его голоса. — Я не могу уйти со службы, милая. Король не отпустит меня просто так.

Он взял её за руку — нежно, но настойчиво — и повёл к небольшой кровати, что стояла тут же, на веранде, рядом с плетёными креслами и низким столиком. На столике темнели бутылка вина и блюдо с фруктами. Эиган налил бокал, протянул Лириэлле, потом плеснул себе и сел рядом, глядя не на звёзды, а куда-то внутрь себя.

— Когда мы захватили Жиз… — начал он и осёкся. Потом заставил себя продолжить. Голос был тихим, с хрипотцой. — Передо мной оказался противник. Мальчишка лет двадцати пяти, может, моложе. Я выбил у него оружие, пнул — он упал. Снял шлем и посмотрел на меня… таким взглядом, что у меня сердце чуть не разорвалось. — Он смотрел в пол, но видел другое. — В его глазах был такой душераздирающий страх… Столько боли. Столько несбывшихся мечт — они стояли в его глазах, как приговор. Я не смог убить его. Опустил меч. Но мои солдаты… они не видели этого взгляда.

Он замолчал и стиснул зубы. Потом продолжил — глухо, с усилием:

— А после я видел этот же взгляд у Мрана. Заместителя короля в Хагште. Он знал, что мы убили его родного брата. Знал, что пришли за ним. И знаешь, что он сделал? — Эиган поднял глаза на жену, и голос его дрогнул. — Он просто приютил нас. Узнал меня — и не побоялся остаться со мной наедине. Рассказывал о своём народе, о своей семье… Раньше я не обращал внимания на такое. Меня не трогала эта боль. Я хотел поскорее покончить с врагом и вернуться к вам — и убивал сотнями, лишь бы поскорее со всем этим покончить. Прошло пятнадцать лет, а я всё ещё сражаюсь — и не могу понять, за что. И правы ли мы. — Голос его сорвался до шёпота. — Это убивает меня изнутри. Каждый раз, когда я поднимаю меч, я вижу эти глаза. Сотни глаз. Тысячи. Всех, кого убил.

Бокал в его руке дрогнул и чуть погнулся — так сильно он его сжимал.

Лириэлла молча смотрела на него. Небольшая слеза скатилась по её щеке. Она ничего не сказала — просто взяла его руки в свои, поднесла к губам и поцеловала.

— Ты старался защитить свою семью и свой город, — Лириэлла говорила тихо, но голос её звучал ясно и уверенно. — Я не могу судить, правильно ли отнимать жизни. Но я знаю, за что стоит сражаться, милый. За свою семью. За свой народ. И за то добро, что живо внутри каждого из нас.

Она помолчала, а потом мягко взяла его лицо в ладони и заставила поднять голову. Её глаза, влажные и лучистые, встретились с его — усталыми, полными боли.

— Если не можешь больше сражаться, то и не нужно. Ты сам учил этому наших детей. Каждый раз, когда они пробовали новую еду или падали на тренировках, ты говорил им: «Если не нравится — не делай этого». Ты воспитал замечательных детей, Эиган. У тебя прекрасные солдаты, и все они любят тебя. Тебе не нужно доказывать им — или себе — что ты способен на большее. И уж тем более не нужно служить тому, чему служить больше не хочешь. Не хочешь — не делай.

Она улыбнулась — светло, с той особенной женской мудростью, которая была сильнее любого меча.

— Хотя, справедливости ради, красотой они пошли в меня, — добавила она и рассмеялась, и смех её прозвенел колокольчиком в ночной тишине.

— Милая… — выдохнул Эиган, и, не в силах больше сдерживаться, засмеялся в ответ, а потом привлёк её к себе и поцеловал — долго, благодарно, словно в этом поцелуе передавал всё, чего не мог высказать словами.

Всю оставшуюся ночь они провели на веранде — укутанные в одно одеяло, прижавшись друг к другу. Смотрели на звёзды, что усыпали небо серебряной пылью, и рассказывали обо всём, что накопилось за дни разлуки. О том, как Вейленна в очередной раз подняла на уши местных жителей, носясь на коне с бешеной скоростью через поля. О том, как маленький Игон, воображая себя отцом, сооружал из досок и камней какие-то «осадные орудия» и едва не обрушил подпорную стену дома. Они смеялись, вспоминали, и в этот краткий миг во дворе не было ни войны, ни короля, ни завтрашнего дня — только они вдвоём и звёздное небо.

На следующее утро они все вместе отправились в город.

Центральная площадь, обычно заполненная торговыми рядами, была очищена и превращена в гигантское праздничное пространство. Тысячи людей стекались со всех концов Глюта, запрудив улицы так, что не протолкнуться. Установили большую деревянную сцену, украшенную алыми полотнищами и гирляндами из еловых ветвей. На ней сменяли друг друга фокусники, глотающие огонь и достающие из воздуха белых голубей, и музыканты, чьи лютни и флейты разносили над площадью бодрые, пьянящие мелодии. Пахло жареным мясом, свежим хлебом, сладким вином и хвоей.

Для простых горожан выстроили несколько десятков деревянных трибун. Для короля и придворных — отдельное возвышение, обнесённое забором и охраняемое элитными гвардейцами: те стояли плечом к плечу, неподвижные, будто каменные изваяния. Даже младший брат короля, Канрад, вышел из своего скромного жилища в городе, чтобы присутствовать на торжестве. Он держался в стороне от официоза: одетый в простую, чуть поношенную одежду, Канрад не искал ни власти, ни звонких речей в свою честь. Он сидел рядом с братом лишь по необходимости и куда больше смотрел на своих двух сыновей — те, почти ровесники Игона, возбуждённо махали руками и кричали, указывая то на жонглёров, то на фокусников.

— А вот и наш великий Эиган! — голос Витта разнёсся над площадью, когда командующий с семьёй приблизился к королевской трибуне. — Мой доблестный командир, рыцарь, приведший к нашему городу не одну победу!

Витт сиял — но как-то неестественно, как актёр, исполняющий роль. Он жестом пригласил Эигана сесть рядом.

— А король-то всё так же строит из себя добряка, — едва шевеля губами, шепнул Сас, проходя следом и усаживаясь чуть поодаль.

Витт тем временем уже обратил внимание на семью командира.

— Я вижу, ты привёл свою замечательную жену и детей! — Он даже поднялся и изобразил нечто вроде небрежного поклона — скорее насмешливого, чем почтительного. — Какая прелестная у тебя растёт дочь! Она столь же прекрасна, как мать. А сыновья, гляжу, крепостью пошли в отца.

Он взял руку Лириэллы и, склонившись, поцеловал её. Губы его были сухи и холодны. А глаза — завистливые, жадные, скользящие по лицам детей и женщины, будто он приценивался. Он смотрел на них с той особой злобой, что рождается не из ненависти, а из самого чёрного, бесплодного одиночества.

— Мы благодарны вам за место подле вас, наш король, — Лириэлла присела в безупречном реверансе. Голос её был ровным и прохладным. — И за то, что наш муж возвращается домой.

— Это всецело его заслуга, дорогая моя. — Витт опустился обратно на своё место. — Твой муж покорил не только твоё сердце, но и сердца всех наших городов. А его имени давно уже страшатся все враги.

Он поднял руку, и толпа затихла. Протрубили трубы — резко, протяжно, возвещая начало речи. Слуга скользнул к королю, вложил ему в ладонь усилитель голоса — искусно выделанный серебряный рупор — и так же бесшумно исчез.

Витт встал во весь рост.

— Дамы и господа! Жители великого города Глют! Сегодня мы собрались, чтобы чествовать очередную славную победу над врагом, что хотел завладеть нашими землями и отнять у нас крышу над головой и поля, что нас кормят. Но наши доблестные солдаты, как и всегда, отогнали неприятеля и стёрли с лица земли ещё один их город — Жиз, что стоял за рекой! Скоро падёт и тот король, что отравляет разум собственного народа, и на этих землях наконец наступит мир. Мир, который принесёт нам наш любимый командующий — Эиган! — Он театрально указал на командира. — Человек, лично мной избранный! Не имевший прежде ни славы, ни силы, он стал самым грозным воином, который одной рукой защищает наши земли, а другой сокрушает врага! Это праздник в его честь! Так радуйтесь же, веселитесь и будьте уверены: пока он жив, пока я правлю, вам ничто не грозит!

Он вскинул руки к небу, ожидая взрыва ликования.

И народ взорвался. Тысячи голосов слились в единый рёв. Люди кричали, хлопали, бросали вверх шляпы, платки, какие-то ленты. И все кричали одно имя:

«Эиган! Эиган!»

Ни один человек не выкрикнул имени короля.

Улыбка Витта застыла, превратившись в восковую маску. Он медленно опустил руки и сел, бросив на Эигана взгляд — премерзкий, полный ледяного яда. Но уже в следующее мгновение он заставил себя снова улыбнуться толпе, хотя пальцы его, унизанные перстнями, до побелевших костяшек сжали подлокотники.

— Жалкие людишки, — процедил Витт, глядя на ликующую толпу поверх края кубка. Голос его сочился ядом. — Я их защищаю, а они славят Эигана. Его имя они выкрикивают куда громче моего. Даже солдаты верны ему, а не мне. — Он сделал шумный глоток и с силой опустил кубок на подлокотник; вино плеснуло через край, оставив на золотистом металле тёмные капли. — Ещё чуть-чуть — и Эиган спокойно захватит мой трон.

Он повернулся и скользнул взглядом по Лириэлле — долгим, липким, оценивающим.

— Не должно командующему доставаться столько почестей, — добавил он почти шёпотом, и желваки на его скулах заиграли от злости.

— Защищает их как раз таки Эиган, — негромко отозвался Канрад, одной рукой успокаивая расшалившихся сыновей. — Ведь это он сражается на поле боя, пока ты сидишь под защитой своих подданных, братец. — Он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

— Ты вообще ни на чьей стороне! — зло бросил Витт, резко повернувшись к нему, но тут же осёкся и вдруг расхохотался.

— А ещё ты мой брат, — Канрад слегка толкнул его плечом в плечо, и этот простой, почти детский жест неожиданно пробил броню. — Пусть и старший, но брат. Так что не забывай этого.

Они переглянулись и засмеялись — не наигранно, как раньше, а почти по-настоящему.

— Эиган никогда не поднимет восстания, брат, — добавил Канрад, глядя уже на своих детей. — Для него важнее всего, чтобы его любимая семья была в безопасности. И пока она здесь, рядом с тобой, он сделает всё, что ты прикажешь. — Он помолчал и добавил, и в голосе его прорезалась грустная ирония: — У тебя три жены, Витт, и ни одного ребёнка. Может, тебе уже пора обзавестись наследником? Тогда, возможно, ты его поймёшь.

— Слишком добрый ты, Канрад, — ответил Витт, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Но я уважаю твоё мнение.

— Но сделаешь, как всегда, по-своему, — тихо, почти не разжимая губ, закончил Канрад и отвёл глаза.

Празднество между тем катилось своим чередом и длилось до самого вечера. На площади одно за другим сменялись зрелища, каждое — причудливее предыдущего. Поединки на мечах, где бойцы сталкивались с глухим звоном стали и расходились окровавленные, но улыбающиеся. Схватки со львами и медведями, заставлявшие толпу ахать и замирать. Фокусники и иллюзионисты, работавшие с огромными слонами: их бивни, точно живые подъёмники, возносили акробатов высоко над сценой, а потом ловили их — и площадь взрывалась рёвом восторга.

Эиган с семьёй выдержал несколько часов этого шума и блеска. А потом, дождавшись паузы между представлениями, коротко поклонился королю и увлёк своих прочь из города — туда, где можно было побыть наедине и в тишине.

Собрав самое необходимое — корзину с едой, плед, бурдюк с вином, — они устроились на небольшом холме за западной стеной. Отсюда открывался вид почти на весь Глют: город лежал внизу, как огромная карта, но шум его сюда уже не долетал — лишь далёкий, приглушённый гул. Вейленна, схватив ветку вместо меча, носилась по склону вместе с Игоном; они сражались друг с другом, кричали что-то воинственное и заливались смехом. Младший, Лормек, безмятежно спал, свернувшись калачиком на пледе и прижимая к груди деревянную фигурку солдата.

— Когда вы уходите? — спросила Лириэлла, глядя то на город, то на детей, пробегающих мимо с весёлыми воплями.

— Через два дня, — Эиган опустил взгляд в бокал. — Нужно успеть добраться до Хагшта прежде, чем подойдут основные силы короля Вира. Если не успеем — захватить город будет уже невозможно. Долгой осады мы не выдержим, а Витт не даёт всё войско. — Голос его звучал глухо и устало. Он помолчал и вдруг, решительно отставив бокал, поднялся: — Давай не будем об этом. Я хочу побыть с тобой. С вами. И поговорить о важном.

Он протянул ей руку и, когда она вложила свою ладонь, поднял её — бережно, с тем самым церемонным поклоном, с каким когда-то, много лет назад, впервые пригласил на танец. Потом привлёк её к себе, обхватил за талию одной рукой, другой взял её ладонь и, тихо напевая старую мелодию, повёл в танце — прямо на траве, под открытым небом.

Лириэлла тут же засмеялась, запрокинув голову, и смех её разлился по холму чистым серебром. Дети, бросив свои «мечи», подхватили мелодию и закружились рядом, подпевая и хлопая в ладоши. Даже Лормек сквозь сон, услышав знакомые голоса, заворочался и принялся что-то напевать — в собственном, одному ему ведомом тоне.

К вечеру, когда солнце спряталось за горизонт и уступило место первым звёздам, Эиган и Лириэлла, как уже повелось, лежали на веранде. В доме было тихо, лишь ветер гулял под крышей да где-то далеко затихал утомлённый праздником город. Они говорили о своём, смеялись, перебирали воспоминания — и были счастливы.

И в этот самый миг из темноты возникла тень.

Эиган среагировал мгновенно — рука метнулась к мечу раньше, чем разум успел осознать опасность. Сталь со свистом покинула ножны, и остриё упёрлось незнакомцу прямо в горло.

— Тише, тише, Эиган, это я, Сас! — торопливо прошептал тот, сдёргивая капюшон и показывая лицо, бледное и взволнованное.

— Сас? Что ты здесь делаешь?

Эиган опустил меч — и только тогда заметил за спиной друга весь свой отряд. Тридцать теней в чёрных кожаных доспехах, лица скрыты. Они стояли молча, и от этого молчания веяло смертельной тревогой.

— Я слышал, как король говорил о том, что хочет заполучить себе твою дочь. Вейленну. — Сас дышал тяжело, слова вылетали отрывисто. — Он приказал элитной страже: как только ты уйдёшь на войну, схватить твою жену и детей. — Он вцепился взглядом в друга. — Он хочет убить тебя, Эиган. Не важно, победишь ты или проиграешь, — это твоё последнее сражение.

— Взять мою дочь?.. — Эиган словно не мог осознать услышанного. — О чём ты? Витт не посмел бы…

— Послушай! — Верг выступил из-за плеча Саса плечом к плечу с Рани; лица у обоих были мрачнее туч. — Времени нет. Мы рассказали всё нашим. Они готовы пойти на что угодно, чтобы защитить тебя и твою семью. Но нам всем нужно убираться из этого города, и как можно скорее, пока элита не прознала. Если не сделаем это сейчас, другой возможности не будет.

Эиган на мгновение замер, переваривая. Затем обернулся к жене — и увидел её глаза: напуганные, но полные доверия. Он нежно, почти невесомо поцеловал её в лоб.

— Лириэлла, буди детей, но тихо. Скажи, пусть собирают всё необходимое — только самое важное. Быстро.

Он не размышлял больше ни секунды.

Спустя меньше часа, собрав лишь то, без чего нельзя обойтись, Эиган с семьёй и отрядом растворились в тенях города. Они скользили между домами, обходили патрули, прятались в подворотнях — и никто их не заметил. Добравшись до участка стены, где стражи было меньше всего, Верг махнул рукой — все замерли. Бесшумно, как кот, он взобрался наверх, подкрался к часовому и точным ударом рукояти меча отправил того в беспамятство.

— Быстрее! — прошипел он, сбрасывая вниз верёвку.

Внизу уже ждали десятки коней. Седла были навьючены провизией, водой и тюками с самым необходимым — золотом, одеждой, оружием. Солдаты помогли спуститься детям, убрали верёвки, вскочили в сёдла и ударили коней. Отряд помчался на север, через большую реку, в ночь.

Два дня они скакали без остановок. Лишь когда кони начали спотыкаться и жалобно всхрапывать, Эиган позволил короткий привал на ночь — чтобы и люди, и животные могли хоть немного отдохнуть.

В лагере царила тишина. Солдаты молча пили, передавая бурдюк по кругу. Кто-то изредка пытался пошутить, поднять настроение — но слова повисали в холодном воздухе и гасли. Каждый понимал, что им пришлось бросить всё. Дом. Друзей. Прошлую жизнь. Впереди была неизвестность, и лишь звёзды — колючие, бесстрастные — смотрели на них с высоты.

Эиган видел эту молчаливую скорбь, эти опущенные плечи и пустые взгляды, устремлённые в пламя. Он поднялся — медленно, тяжело, будто на плечи ему легла вся тяжесть последних дней, — подошёл к костру и остановился, глядя в огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая на его лицо резкие, дрожащие тени. Несколько долгих мгновений он молчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил — негромко, но так, что в тишине лагеря было слышно каждое слово.

— Я понимаю: вы сделали это ради меня и моей семьи. — Он обвёл взглядом лица, освещённые огнём. — Но я не могу просить вас идти за мной против собственной воли. Глют был нашим домом. Для многих из вас он всё ещё может им остаться. Те, кто хочет вернуться, — возвращайтесь. Скажете, что прознали про мой побег и пытались догнать. Вам поверят. Но если вы останетесь со мной — вы станете врагами. Никогда больше не сможете вернуться к своим друзьям, к своим семьям… — он выдержал паузу, — …и, возможно, нас ждёт смерть.

Повисла тишина — такая глубокая, что треск углей казался оглушительным.

— Хорошая речь, Эиган, — Верг поднялся первым. Его шрам через всё лицо в свете костра казался багровым. — Только мы все уже сделали свой выбор. Никто его не поменяет. Не одного тебя достал этот король с его вечной войной и желанием всем управлять. — Он повернулся к солдатам, и те один за другим поднимались на ноги. — Мы пошли за истинным воином. За тем, за кем не пойти может только дурак.

И тридцать человек, стоя в неровном кругу у костра, склонили головы перед своим командиром.

У Эигана перехватило горло.

— Спасибо вам, — выдохнул он и поклонился в ответ — низко, не пряча лица. — Друзья мои.

Сас сделал шаг вперёд и положил руку ему на плечо. Взгляд его скользнул к детям, спящим у повозки под грудой одеял.

— У тебя одного есть любимая жена и дети, Эиган. Но для нас они давно уже стали частью нашей семьи. Семьи, которую нужно защищать и направлять. — Он посмотрел на маленького Игона, и на губах его мелькнула тёплая, полная веры улыбка. — Особенно юного Игона. Поверь мне, этот мальчишка когда-нибудь превзойдёт своего отца.

Эиган проследил за его взглядом и ничего не ответил — только коротко кивнул, пряча в уголках глаз блеснувшую влагу.

— Тогда решено, — голос его окреп. — С первыми лучами выступаем. Идём в Хагшт. Там мы будем в безопасности. — Он помолчал и добавил тише, почти про себя: — Я надеюсь.

Шесть дней пути пролетели незаметно, слившись в бесконечную череду скачки, коротких привалов и тревожного сна вполглаза. Когда на горизонте наконец показались башни Хагшта, люди и кони были измотаны до предела. Дети едва держались в сёдлах, и даже закалённые солдаты пошатывались от усталости. Они вошли в ворота, чуть ли не падая, и стража, едва завидев Эигана, бросилась с докладом во дворец.

Не теряя ни минуты, Эиган повёл свой отряд и семью прямо к цитадели. Едва они приблизились, из главных дверей стремительно вышел Мран, а за ним — Ренр с обнажённым мечом в руке. Молодой командующий был напряжён, взгляд его метался между незваными гостями и отцом.

Эиган остановился. Склонил голову — без раболепия, но с достоинством.

— Вы сказали, что дадите защиту всем нуждающимся, — проговорил он, и голос его, хоть и усталый, звучал уверенно. — Даже своим врагам.

Он обернулся и жестом указал на своих людей — измученных, оборванных, с почерневшими от пыли лицами, — и на жену с детьми, что жались к нему, как к последней опоре.

Мран замер на ступенях. Несколько мгновений он молча смотрел на эту картину, и лицо его медленно смягчалось. Затем он повернулся к сыну и заговорил — быстро, деловито, но с теплотой, какой трудно было ожидать:

— Сын мой, немедленно отведи детей и госпожу в самые лучшие покои. Пусть им выдадут чистую одежду, пусть накормят — как следует, от души — и пусть отдыхают. И солдатам найдите хорошее место, и тоже — непременно накормите всех.

Он спустился по лестнице навстречу Эигану и, проходя мимо Ренра, чуть понизил голос:

— И пожалуйста, будь с ними учтивее. — Он оглянулся на сына и добавил, уже глядя прямо на Эигана: — Они теперь наши друзья.

Ренр, помедлив долю секунды, молча убрал меч в ножны и двинулся исполнять приказ.

— Я не знаю, как вас благодарить, Мран, — Эиган склонил голову ещё ниже.

Мран чуть усмехнулся, и в его усталых глазах вспыхнул лукавый огонёк.

— Думаю, я найду способ, как ты сможешь мне отплатить. — Он выдержал короткую паузу и, видя, что гость едва стоит на ногах, мягко добавил: — Поговорим вечером, когда будешь готов. А пока — ступай. Отдыхайте.

День пролетел словно одно мгновение. Солдаты, вымотанные до последнего предела, просто спали — кто на кроватях, кто прямо на полу, на брошенных тюфяках. Семья Эигана тоже отдыхала, укрывшись от пережитого ужаса в тишине и покое. Сам же Эиган ближе к вечеру, приведя себя в порядок и сменив дорожную одежду, направился к Мрану — говорить о будущем.

Тот ждал его в малом зале, сидя за столом вместе с Ренром и советниками. При появлении Эигана советники насторожились: их взгляды буравили его с откровенным подозрением, а один — тот, что был полностью сед, — едва заметно покачал головой.

— А вот и ты, Эиган, — Мран поднялся со стула и жестом пригласил его к столу. — Надеюсь, твоим людям стало получше.

— Спасибо, что впустили нас, — Эиган подошёл и сел рядом с Ренром. Тот лишь сухо кивнул в ответ — вежливо, но без теплоты.

— В прошлый раз ты пришёл в этот город как завоеватель, — Мран говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — А теперь — как друг. И я надеюсь, так оно и останется… друг мой. — Он слегка подался вперёд. — Расскажи нам, почему ты сбежал от своего короля. От этого зависит и твоё будущее, и, наверное, наше.

Эиган смотрел прямо на Мрана. Он устал лгать и не видел в этом больше смысла.

— Моя семья. — Голос его прозвучал глухо и твёрдо. — Он хотел отправить меня на войну с вами, а пока меня не будет — отобрать жену, забрать дочь… и убить меня. Мои верные друзья узнали о его подлом плане и помогли мне скрыться. — Он обвёл взглядом советников. — Теперь они, как и я, предатели своего короля.

Повисла пауза, и нарушил её тот самый седой советник, что качал головой при его появлении. Теперь он смотрел иначе — строго, но не враждебно.

— Скорее, они просто стали свободными, Эиган. — Голос старика звучал скрипуче, но участливо. — Я не хочу обидеть ни тебя, ни твоих солдат. Ты служил своему королю верой и правдой, отдавал жизнь ради него. Но всему приходит конец. Твой выбор — правильный. Не вини ни себя, ни тех, кто пошёл за тобой.

— Король Витт этого так просто не оставит, — вмешался второй советник. Его голос был резче, и смотрел он не на Эигана, а на Мрана. — Его лучший командующий сбежал с целым отрядом. Витт захочет мести. Если мы оставим Эигана здесь, мы можем навлечь на себя всю ярость Глюта. Их армия слишком сильна, мой господин Мран. Если они узнают, что он тут… — советник осёкся и всё же перевёл взгляд на гостя, — …они уничтожат всех. С дикой жестокостью. Я не желаю оскорбить вас, господин Эиган, но вы сами понимаете, чем грозит ваше присутствие в этих стенах.

Эиган не отвёл глаз. Он ждал этих слов — и был к ним готов.

— Я понимаю вас, — ответил он ровно. — Если вам будет угодно, мы немедленно покинем город. Я не хочу, чтобы пострадали невинные люди.

— Это не поможет, — Ренр, не глядя, сделал глоток из кубка, поморщился не то от вина, не то от собственных мыслей. — Король Витт — безумный король. Даже если ты уйдёшь, он всё равно нападёт на город, чтобы проверить, не прячем ли мы тебя. Он будет нападать снова и снова, пока не найдёт тебя и не вернёт то, что считает своим. — Он наконец поднял глаза на Эигана, и в них читалась холодная, трезвая оценка.

— К сожалению, мой сын прав, — Мран поднялся и медленно подошёл к окну. За окном угасал закат, и последние лучи окрашивали черепицу крыш в багрянец. — Витт придёт сюда. Это лишь вопрос времени.

Он повернулся и посмотрел на Эигана — спокойно, без враждебности.

— Мы можем отпустить тебя и твоих людей. Дадим припасы, лошадей. Ты сможешь отправиться к нашему королю, в Цепной. С моим письмом король Вир не тронет вас и даст вам кров. — Он помолчал. — Или… ты можешь остаться здесь. Со своими солдатами. И помочь нам оттеснить армию Витта.

— Твоё умение захватывать города славится повсюду, Эиган, — Ренр вступил резко, почти с вызовом. — Сможешь ли ты так же усердно и защищать их?

Эиган не ответил. Он смотрел на Мрана, а в зале повисла тишина.

— Какое войско у короля сейчас? — спросил седой советник, нарушая молчание.

— Четырнадцать тысяч сильных бойцов, — голос Эигана прозвучал ровно, как доклад. — И ещё около пяти тысяч мужей, которых он может призвать, чтобы напасть на города.

Мран медленно выдохнул и прикрыл глаза.

— Большая армия.

— И, скорее всего, уже марширует в нашу сторону, — добавил Ренр, и в его голосе не было страха — только факт, просчитанный и безжалостный. — Времени просить помощи у других точно нет.

— Но мы успеем увести всех жителей из города, — Мран смотрел на Эигана с напряжённой надеждой. — И сделать из него неприступную крепость. Ведь сможем?

Эиган посмотрел на него — и не сказал ни слова. Совесть терзала его изнутри, вгрызалась в самое сердце. Его поступок — его выбор — мог стоить тысяч жизней. Эта мысль не давала ему покоя, крутилась в голове, как зазубренный клинок.

— Можете оставить нас, — негромко распорядился Мран, глядя на советников, а потом на сына. Ренр хотел было возразить, но, встретив взгляд отца, коротко кивнул и вышел. Советники, переглядываясь, последовали за ним.

Когда дверь закрылась, Мран подошёл к столу и налил вина — два бокала, не спеша, давая себе и гостю время собраться с мыслями.

— Если тебя всё ещё терзает совесть, значит, ты ещё жив внутри, — проговорил он, протягивая бокал Эигану.

Эиган принял вино, но пить не стал.

— Это не ваша война, господин. Будет лучше, если вы отправите посланцев к королю Витту. Скажете, что мы были здесь, но вы прогнали нас. Или просто сдадите меня обратно. — Он сам чувствовал, как жалко звучат эти слова, но ничего лучшего придумать не мог.

— Изменит ли это что-нибудь? — Мран тяжело опустился на стул рядом с ним. — Я думаю, ничего не изменится.

— Я не знаю, как правильно поступить, — выдохнул Эиган, и кулак его, сжимавший бокал, побелел от напряжения. — Это выбор между смертью моей семьи и смертью тысяч других, у которых тоже есть семьи.

— Такая наша жизнь, — Мран смотрел в свой бокал, и голос его звучал устало, почти отстранённо. — Но нам повезло: у нас есть выбор. Иногда бывает так, что у человека выбора нет, и то, что ему придётся сделать, будет преследовать его до конца дней. — Он поднял глаза. — Выбор, который может спасти всех… но тому, кто его сделает, придётся убить собственную мораль и стать чудовищем. Вот это, наверное, куда ужаснее.

— Как бы вы поступили на моём месте? — тихо спросил Эиган.

Мран неожиданно улыбнулся — печально и мудро.

— Я бы спросил у тебя совета.

Он отставил бокал, и тон его переменился — стал твёрже, глубже.

— У меня к тебе просьба, Эиган. Вернее, это будет твоей благодарностью за то, что я дал тебе и твоим близким пусть и временное, но спасение. — Он выпрямился и посмотрел Эигану прямо в глаза. — Защити этот город от своего короля. Все солдаты, что здесь находятся, будут слушать твоих приказов. Вместе мы сможем отогнать врага и навсегда с ним покончить. А когда мы это сделаем, ты больше никогда — слышишь, никогда — не возьмёшься за меч. Ты не отправишься сражаться ни за эти земли, ни за какие-либо другие. Потому что самый страшный противник этих земель — это Эиган. Убийца тысяч людей. Захватчик. — Слова падали, как приговор, но в голосе Мрана не было ненависти — только горькая правда. — Начни жить со своей супругой в каком-нибудь тихом городе и просто будьте счастливы. Растите детей. Обучайте их. Забудьте о том, что было с вами.

Эигана словно поразила молния. Он смотрел в глаза Мрана — и видел в них не гнев, не страх, а мольбу. Мольбу перестать убивать. Мран смотрел на него не как на человека — как на само зло, что шагало по этим землям и которого боялись все, даже собственные люди. И от этого взгляда внутри у Эигана что-то сломалось — или, наоборот, впервые встало на место.

— Я согласен, — произнёс он и протянул руку.

Мран поднялся и пожал её — крепко, без колебаний.

— Тогда не будем медлить. — Он помолчал, а потом заговорил тише, и голос его дрогнул: — Эиган… Ты убил моего брата. Любимого брата. — Он посмотрел ему прямо в душу. — Замени мне его. Стань мне братом. И я буду рядом и буду защищать тебя, твою семью и твоих солдат.

Эиган кивнул. Медленно, тяжело, с комом в горле. Потом коротко поклонился и вышел, не оглядываясь.

Всю ночь они с Лириэллой провели вдвоём. Говорили о будущем, строили планы — робкие, осторожные, словно боялись спугнуть надежду. Время, как всегда, летело неумолимо, ускоряя свой бег, и казалось, что его с каждой минутой становится всё меньше.

Ранним утром Эиган уже шагал по городу вместе с Ренром. Сын Мрана показывал ему всё: стены, башни, склады, казармы. Говорил сухо, по-военному чётко — о преимуществах и слабостях города, о том, как сражаются их солдаты и на какие уловки идут, чтобы защитить свой дом. Он вёл Эигана по узким улочкам, через рынок, мимо кузниц, и наконец они стали подниматься по песчаной лестнице на стену.

— Нам с тобой так и не довелось сразиться, — проговорил Ренр, глядя не на Эигана, а вдаль, на долину, залитую утренним солнцем. — Когда вы бились с моим отцом, я был на совещании в Цепном. Отец специально отослал меня туда, а сам отправился воевать.

Он остановился на вершине стены и обернулся. Ветер трепал его волосы, и он стоял, прямой и напряжённый, как натянутая тетива.

— Ты мне не особо нравишься, Эиган. И я не доверяю тебе так, как доверяет мой отец. — Он смотрел в глаза, не мигая. — Но отец верит тебе, и я обязан выполнять его приказы. Поэтому я буду защищать тебя и твоих людей.

— Я понимаю твоё недоверие, — спокойно ответил Эиган. — Всё-таки я был твоим врагом. Но мне хватит и этого.

Ренр кивнул — коротко, резко.

— Так что ты скажешь насчёт обороны? — спросил он, и в его голосе, несмотря на всю сухость, прозвучала с трудом скрываемая надежда. — Нам хватит сил, чтобы остановить его войско?

— Стены у вас, конечно, не столь высокие, как наши, — начал Эиган, окидывая взглядом каменные зубцы, — но хитро уложенные. Наши стены наклонены внутрь, чтобы осадные башни не могли встать впритык. У вас же они ровные, зато есть отверстия в кладке. — Он указал на тёмные проёмы в нижней части стены. — Когда осадные башни подойдут вплотную, отсюда можно безопасно выпускать огненные стрелы прямо по деревянным срубам. Я покажу, как выглядят наши машины. У короля больше пяти десятков требушетов и сотен катапульт. С ними они смогут разрушить почти все дома за стеной и убить многих — поэтому для орудий нужно будет приготовить ловушки.

Он повернулся к Ренру и добавил твёрдо, по-командирски:

— Собери всех своих командиров на площади. Я и мои солдаты расскажем план действий и будем готовиться к защите города.

Ренр, слушавший его с напряжённым вниманием, вдруг улыбнулся — сухо, но впервые без тени враждебности, — коротко кивнул и отправился выполнять приказ.

Весь вечер Эиган и его тридцать солдат, собрав всё войско Мрана, излагали план. Говорили долго, обстоятельно. Многое приходилось разжёвывать в мельчайших подробностях: малейшая ошибка могла стоить жизни всем. Воины Мрана слушали молча, впитывая каждое слово, и на следующий день, едва рассвело, весь город пришёл в движение.

Всю неделю солдаты трудились без отдыха. Строили защитные кожухи для катапульт и баллист, таскали брёвна и камни, месили глину, чтобы укрепить слабые участки стен. За стенами, в чистом поле, рыли ямы и волчьи ловушки, маскируя их дёрном и ветками. Расставляли метки — цветные ленты на кустах, пучки травы у валунов, — чтобы защитники могли точно определять расстояние до врага, когда начнётся бой. В обороне такое знание давало огромное преимущество. Эиган трудился вместе со всеми, не гнушаясь самой грязной работы: вместе со своими солдатами он укреплял ворота, проверял каждый засов, каждую петлю. Мран со стен наблюдал за этой кипучей деятельностью и не скрывал восхищения. Город, который ещё недавно был для них врагом, теперь превращался в крепость их руками.

Ближе к вечеру шестого дня вернулись разведчики. Все, кто имел право голоса, собрались в тронном зале. Свечи чадили, по стенам метались тени, и воздух был густым от напряжения.

— Видимо, Витт сильно разозлился на тебя, Эиган, — Верг переводил дыхание после долгого доклада. — Он забрал твоё войско и вместе со своим направляется сюда. Через пять дней будут у стен. — Он сделал паузу и добавил с тенью облегчения: — Нам повезло, что они тащат с собой требушеты. Те замедляют движение. У нас есть ещё немного времени, чтобы подготовить дополнительные укрепления.

— Четырнадцать тысяч солдат, — Мран опустился на стул, и голос его прозвучал глухо, как приговор. — Против пяти тысяч наших. — Он поднял глаза на сына. — Что с подкреплением?

— Войско не успеет подойти в такой срок, — ответил Ренр, и было видно, с каким трудом он произносит эти слова. — Король Вир услышал нас, но он не может рисковать всей армией, опасаясь ловушки. Он отправил только две тысячи. Но прибудут они не раньше чем через семь дней. Подготовка заняла много времени, плюс ещё пара дней ушла на совещания.

— Даже если бы они успели, — седой советник окинул карты тяжёлым взглядом, — против такой армии нам будет трудно справиться.

— Что скажешь, Эиган? — Мран посмотрел на него, и в его старческих глазах, окружённых сеткой морщин, теплилась последняя надежда на положительный ответ.

Эиган склонился над картой, и все замерли.

— Возле стен ляжет около двух тысяч. Потом они найдут слабое место и ворвутся в город. К этому моменту погибнет около тысячи наших. — Он водил пальцем по карте, и слова падали безжалостно и ровно. — И тогда бой будет — четыре тысячи против двенадцати. Король Витт не остановится. Он будет убивать всех, даже после моей гибели. — Он выпрямился и обвёл взглядом собравшихся. — Лучшим решением будет мне сдаться. Попробую убедить его не атаковать город. Или хотя бы выиграю время, чтобы армия Вира подоспела на помощь.

— Рисковать стратегом в этой битве — полная глупость, — резко ответил Ренр и бросил на Эигана короткий, почти возмущённый взгляд. — Ты нужен нам здесь.

— Он прав, — Мран взял бокал, сделал глоток и тяжело вздохнул.

Эиган вдруг замер, склонившись над картой. Потом медленно поднялся и пристально вгляделся в линии укреплений. Потом подошёл к окну, посмотрел вдаль, на холмы за стеной, и снова обернулся к столу. Взгляд его изменился.

— Кажется, у меня есть идея, — проговорил он. — Но вам она не понравится.

Ренр поднялся, поняв его без слов.

— Нет. — Он шагнул к окну и посмотрел туда же, куда смотрел Эиган. — Это самая глупая идея из всех возможных. Так мы лишимся всякого преимущества.

— Поделитесь с нами? — Мран подался вперёд, не в силах скрыть нетерпение.

Эиган повернулся к нему, и на его лице мелькнула та самая опасная, едва уловимая улыбка, которую Сас уже научился бояться и уважать одновременно.

Он ничего не ответил — лишь улыбнулся.

После совета Эиган вместе с Ренром подняли всех солдат, что были в городе. Без лишних слов, без отдыха они принялись за дело: выкатывали требушеты за ворота и, напрягая все силы, увозили их за невысокий холм к северу от стен. Работали трое суток. Каждую машину укутывали рогожей, забрасывали ветками и дёрном, маскировали так старательно, что с расстояния в полсотни шагов ни один дозорный не заметил бы их. И только когда последняя катапульта скрылась за гребнем, люди позволили себе выдохнуть.

Ночью, когда тьма накрыла долину, стирая границу между землёй и небом, Сас и Эиган стояли на стене. Внизу, перед вратами, расстилались пустые поля — завтра или через день они станут полем боя. Ветер трепал факелы, и пламя плясало, роняя искры в пустоту.

— Если бы мне кто сказал, что я буду стоять тут, на этих стенах, и защищать этот город от своего короля и своих друзей, — Сас невесело рассмеялся, — я бы тому человеку меч в горло вонзил. Не раздумывая.

— Я так и не поблагодарил тебя, — негромко проговорил Эиган, глядя в ту же темноту. — За то, что предупредил меня. За то, что пошёл со мной. Пятнадцать лет мы сражались плечом к плечу. А теперь защищаем их. — Он кивнул в сторону спящего города. — И я рад, что ты со мной, Сас. Что вы все, мои братья, остались мне верны.

— Да брось, — Сас почесал затылок и широко, по-мальчишески улыбнулся. — Предложи ты мне это пять лет назад или десять — я бы и тогда за тобой пошёл. Честно говоря, я и сам устал от сражений. Хотя всё ещё нахожу в них что-то важное. — Он помолчал. — Может, у меня просто не было другой жизни, и поэтому я так считаю. Ладно. — Он вдруг хлопнул себя по плечу, словно приняв решение. — Если выживем в этом бою, я тоже найду себе прелестную девушку и заведу детей. Наверное, это будет… интересный опыт.

— Я уже сочувствую твоей будущей жене, — ответил Эиган, и оба расхохотались — громко, запрокинув головы, и смех их разнёсся над пустыми полями, как вызов судьбе.

Оставшиеся дни город жил в лихорадочной спешке. Все жители покидали Хагшт. Длинные вереницы повозок тянулись через восточные ворота, уходя в сторону Цепного. Мран, позабыв о своём сане, сам помогал грузить тюки, подсаживал детей, подбадривал плачущих женщин. Ренр с солдатами ставил дополнительные укрепления, заколачивал слабые места, проверял каждый зубец на стене. А Эиган… Эиган помогал собираться своей семье.

— Пап, я могу остаться! — Вейленна шла за ним по пятам, и голос её звенел от напряжения. — Я умею сражаться! Я могу подносить воду раненым, перевязывать их, таскать стрелы — что угодно! Я не буду обузой, пап!

— Ага, и будешь только мешать папе, — немедленно встрял Игон, подкравшись сбоку и по-дружески толкнув сестру в плечо.

— Так, дети, не деритесь, — Лириэлла мягко, но властно развела их руками. — Игон, помоги сестре с вещами. А ты, Вейленна, даже не думай приставать к отцу.

Эиган поймал взгляд дочери — в её глазах кипела смесь обиды, упрямства и отчаянной, совсем не детской решимости. Он едва заметно улыбнулся и махнул головой: иди за мной.

— Послушай меня, милая, — он слегка наклонился, глядя ей прямо в глаза. — Я понимаю твоё стремление помочь. И ты поможешь мне, но по-другому. — Он взял её за плечи. — Помоги маме и братьям. Защищай их, пока нас не будет рядом. У них никого нет, кроме тебя. А Игону ты нужна как старшая сестра. Ты же знаешь: он без тебя пропадёт.

Он поправил её длинные распущенные волосы — жест до боли простой и нежный.

— Но это нечестно, — прошептала она, глядя в пол.

— Нет, милая. Нечестно. Но правильно. Будь сильной. Защищай невинных. И слушайся маму. — Он коснулся губами её лба, и голос его дрогнул. — Она у нас самая мудрая женщина в этих землях. — Выпрямившись, он вдруг усмехнулся: — Пойдём. Она хоть и самая мудрая, но и самая нетерпеливая.

Ближе к вечеру, когда повозки потянулись к воротам, все солдаты выстроились вдоль дороги, чтобы проводить уходящих. Слёзы в тот день, казалось, заполнили каждую трещину в каменных мостовых. Отцы не отпускали детей, жёны вцеплялись в мужей, и никто не мог дать ответа на единственный немой вопрос: увидятся ли они снова?

Эиган подошёл к повозке, где уже сидела Лириэлла с младшим на руках, и помог Игону взобраться наверх.

— Игон, послушай меня, — он поймал взгляд сына и заговорил тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в память. — Вейленна останется за главного. Ты будешь её правой рукой. Слушайся её и всегда держись рядом. Ты понял меня?

— Ты ведь вернёшься домой, пап? — Игон смотрел на него в упор, и в его глазах билась невысказанная, страшная догадка. — Это ведь просто очередной бой с чудовищами?

Эиган на мгновение замер. Он знал: сын уже не верит в сказки.

— Конечно, — он заставил себя улыбнуться и ласково взъерошил светлые волосы мальчика. — Как только одолеем всех чудищ, сразу вернёмся. Обещаю тебе: мы всегда будем вместе.

— Я буду ждать тебя, — Лириэлла поцеловала мужа и, сдерживая слёзы из последних сил, обернулась к Сасу и остальным: — Берегите моего мужа!

— Конечно, госпожа, — Сас коротко поклонился, прижав руку к груди. — Мы обязательно вернём вам мужа, целым и невредимым.

Он помахал ей вслед и отвернулся, чтобы никто не увидел, как заблестели его глаза.

Проводив повозки взглядом, Эиган вдруг заметил: Мран не ушёл. Он стоял поодаль, среди солдат, и помогал им перетаскивать связки копий. Эиган хлопнул Саса по плечу и направился к нему.

— Почему вы не покинули город вместе с остальными? — спросил он, приблизившись.

— Не могу же я всё взять и бросить, — Мран продолжал работать, не поднимая головы. — Это мой дом. Дом моего народа. Раз они его защищают, то и я буду защищать. Только подлый трус сбежит.

— В вашем положении это была бы не трусость, — голос Эигана прозвучал твёрже, почти грозно, будто он говорил не с заместителем короля, а с рядовым воином. — У вас есть семья. Вы о них подумали?

Мран резко выпрямился, и в его глазах полыхнула старая, незажившая боль.

— А ты чем думал, когда убивал моего брата?! — крик вырвался помимо воли, хлестнул, как пощёчина.

Повисла мёртвая тишина. Мран замер, и ярость на его лице медленно угасла, сменившись глубокой, застарелой грустью.

— Это мой выбор, Эиган, — проговорил он тише. — И я его уже сделал.

Он отвернулся и пошёл прочь, вглубь города, туда, где его ждали солдаты и стены, которые завтра примут первый удар.

Ренр всё это время стоял рядом — и не проронил ни слова. Он молча переводил взгляд с отца на Эигана и обратно. Потом так же молча кивнул — то ли соглашаясь, то ли принимая всё как данность, — и отправился по своим делам.

Все солдаты стояли на своих позициях. Никто не разговаривал, никто не двигался — лишь пальцы, сжимавшие древки копий и рукояти мечей, выдавали скрытое напряжение. Где-то там, во тьме, за полями, уже слышался низкий, утробный гул: тяжёлая поступь тысяч ног, скрип колёс, бряцание металла. А потом показались огни. Сначала — редкие, похожие на далёкие звёзды, упавшие на землю. С каждым часом их становилось больше, и вскоре весь горизонт замерцал зловещим, колышущимся морем факелов. Неисчислимая армия надвигалась неумолимо, как прилив, и земля начинала дрожать под её тяжестью.