Крошечные ладошки, голубая маечка с изображением Эльзы из «Холодного сердца», растрепанные после ночи косички до пояса. Это правда происходит со мной? Поверить не могу! Сегодня я открыла глаза и поняла: я проснулась в теле маленькой девочки, шести-семи лет от роду, не больше. Осознав это, я почувствовала тихое распирающее чувство в груди, похожее на то, когда ты, наконец, удостоилась золотой медали, а до этого всегда была лишь бронза. Внутри вспыхнул какой-то щенячий восторг. Странно радоваться так искренне, когда на самом деле тебе двадцать семь… Но именно это чувство, детское и беззащитное, я испытала тем ранним солнечным утром. Двадцать семь — красивое число, но какой-то дрянной возраст. Ты уже не девушка, но и женщиной тебя еще не назовешь. Молодая женщина? Пусть будет так.

Проснулась я, как обычно, рано, и, как обычно, не в своем теле. Несмотря на то, что нежно-розовые часики, стоявшие на безукоризненно чистом, без единой пылинки, комоде показывали всего 07:15, комнату заливал теплый солнечный свет, а в полуоткрытое окно просачивались многочисленные звуки: навевающее грусть по ушедшему лету щебетание птиц, грохот шумной городской жизни, гудки машин и гул голосов прохожих.

Скинув без малого два десятка лет, я почувствовала себя… легко? Но в то же время внутри поселилось странное чувство, будто меня предали самые близкие люди. Увижу ли я своих родителей, будут ли меня обнимать и задаривать мишками Тедди? Вручать Osterhase и раскладывать на тропинке разноцветные яички, чтобы я нашла основной подарок, как делали в моем детстве на Пасху? Задаривать, может, и будут (я ведь сейчас совсем ребенок), но от этого чужие люди не станут моими Mutti и Vati. Родителей я не видела уже больше месяца, с тех пор как все началось… Или, вернее сказать, закончилось?

Размышляя обо всем этом, тоскуя и радуясь одновременно, я в очередной раз проверила, не испарился ли из головы мой жизненный опыт и знания, накопленные за двадцать семь лет жизни. Так, Иммануил Кант — философ, Дональд Трамп — действующий президент Соединенных Штатов (если за ночь его не изгнали из Белого дома), объединение Германии произошло в 1990 году… Порядок! Очень сомневаюсь, что знать такие вещи под силу шестилетнему киндеру. Разве что он семи пядей во лбу. Это мне сейчас и предстоит выяснить.

Я приподнялась на локтях в кровати, осматривая комнату, и вдруг ощутила, как в животе забурлило и сжалось: я почувствовала сильнейший приступ голода. Наспех надев висевший детский халатик, я потопала туда, где, как мне казалось, должна была располагаться кухня.

— Катарина, это ты? — услышала я изумленный мужской голос. — Так рано?

«Scheiße, — ругательство, как молния, мелькнуло в моей голове (в моей ли голове?). — Кажется, уже что-то пошло не по плану…».

Я тихо, буквально на цыпочках, постаралась проскользнуть обратно в детскую, но было слишком поздно. За дверью показалась косматая голова немолодого мужчины, разбуженного моими неосторожными шагами. Сначала я увидела копну рыжих непричесанных волос, потом глаза — сонные, грустные. Мой взгляд скользнул ниже: жилистые руки, светлые волоски на груди. Мужчина до боли напомнил моего отца.

— Катарина, детка, — в его голосе я уловила нежность и нерешительность. — Надо же, ты так рано… Это из-за вчерашнего? — голос дрогнул.

— М-м-м, — осторожно протянула я, прокручивая в голове возможные варианты ответов.

Что происходило с девочкой до этого, я не знала. Вчерашний день я провела в клубе в обнимку с унитазом: очередная моя «подопечная» словила не то отходняк, не то похмелье, и потому я даже не узнала имя девушки, в чьем теле мне довелось очутиться. Впервые. Надо ли говорить, что наркоту употребляла не я, но расплачиваться выпало на мою долю. Короче говоря, день выдался на редкость паршивым. И вот снова, будто обухом по голове.

— Мне тоже не хватает нашей мамы, очень-очень сильно. Но мы не в силах это изменить… — отец решил осторожно продолжить разговор.

— Все в порядке, па. Я все понимаю, — на самом деле пока я мало что понимала, но страшно хотела во всем разобраться. Ну, знаете, любопытство взяло верх.

«Веди себя осторожно», — повторяла я себе, как мантру.

— Правда? — он резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя нелегкий груз, в результате чего охапка непослушных волос пришла в еще больший беспорядок. — Ты умница, девочка. Тогда идем завтракать!

Он выдавил из себя тень улыбки и неожиданно сильно потянул за руку, увлекая за собой. К касаниям чужих людей — особенно внезапным — я так и не привыкла за тот месяц, что мне довелось провести в телах посторонних. Конечно, для отца я была своим, хорошо знакомым и любимым человеком, но он для меня таким не был.

Мы с отцом «подопечной» приготовили банановые панкейки с нутеллой и неспешно позавтракали. Получилось просто божественно. Не припомню, когда я в последний раз так вкусно и неспешно ела. После того как с едой было покончено, я предложила помыть посуду, на что отец еще сильнее удивился, указав рукой на посудомойку. «Невнимательность — мое второе имя», — подумала я и в очередной раз пообещала себе не забывать про детали.

Вернувшись в детскую, я первым делом осмотрела комнату. Сверилась с висевшим на стене календарем (29 сентября 2017 года — пятница, все верно). Обнаружила стопку книг на столе — братья Гримм, сказка про Пиноккио и многие другие. Самой верхней книгой, с закладкой посреди дорогого издания, оказалась «Снежная королева» Андерсена. Я механически загадала страницу и строчку, как делала, когда была подростком: «Тринадцатая, пятая строчка снизу». И вслух прочла: «Не у нас занимать ей силу, ее сила в ее сердце…» Что ж, я с детства ассоциировала себя с Гердой, и неудивительно, что сейчас мне выпала именно эта строчка.

На тумбочке я заприметила фото в серой рамочке: светловолосая малышка (то есть «я») обнимала широко улыбающуюся женщину, от которой тотчас же повеяло теплом. Каштановые волосы обрамляли узкое худое лицо и спускались до плеч. Милая складочка у губ (такая же как у «меня») и детские ямочки на щечках, россыпь мелких морщинок под глазами. Это Мама, вне всяких сомнений. С головой накрыла череда вопросов без ответов — как хорошо мне это было знакомо… Где сейчас эта женщина? Родители в разводе? А может, ее уже нет в живых?

— Катарина, детка, — голос отца вернул меня к реальности.

— Да, папа, — обычно я стараюсь избегать таких громких слов, но что-то в этом человеке казалось мне таким знакомым и трогательным, что слово «папа» невольно вырвалось у меня.

Он широко улыбнулся:

— Я так рад, что ты снова говоришь со мной, — будто хотел продолжить и не смог. — Знаешь, что? — спохватился он, — у меня рабочее совещание через несколько часов, но почему бы не провести его попозже? Скажем, в шесть вечера. Хочешь, чтобы я угостил тебя сладкой ватой, как раньше?

Он замялся, видимо, снова напуганный моим молчанием.

— Или давай останемся дома и поиграем, во что скажешь. Может, с твоей любимицей Кларой? — мужчина кивнул в сторону куклы с большими зелеными глазами, взиравшей на меня с легкой иронией.

— Нет, лучше сладкую вату!

Я ненавидела играть в куклы да и сладкую вату терпеть не могла, но огорчать этого мужчину с глазами, полными бездонной грусти и одиночества… Ну уж нет. К тому же кукол я ненавидела сильнее.

— Вот и славно. Пойдем собираться? Через десять минут жду тебя у выхода.

Я смиренно кивнула. «Повезло так повезло», — тихонько вздохнула я, чтобы не испугать отца. Хорошо, что он не предложил помочь мне одеться: только этого еще не хватало.

* * *

Несколько часов в дороге, и вот мы уже в парке развлечений Jacks Fun World, чем-то напоминающем парижский Диснейленд: отец тянет меня за руку, чтобы я не потерялась в толпе многочисленных семей с детворой, а я изо всех сил стараюсь не отставать. Кажется, один его гигантский шаг — это семь моих, маленьких. В руке у меня огромная розовая сладкая вата — все так же противно липнет к рукам и к небу, как в моем детстве. Я еле сдерживаюсь, чтобы не уронить ее себе под ноги. Хотя почему бы и нет? Кажется, детям такого возраста еще многое сходит с рук… Я выпускаю пластиковую палочку, и вата падает прямо на красивую ровную плитку. Отец не замечает, а я облегченно перевожу дух: «Шалость удалась».

На очередной карусели он вдруг спохватился:

— Уже съела?

Я озадаченно киваю: невнимательность к происходящему — это какие-то мужские заводские настройки? Интересно, где их так программируют и в какой момент жизни?

— Ну и умница, — отец тащит меня на гигантское колесо обозрения.

Потом на горку, к другим детям. И в какой-то момент я прекращаю отыгрывать необходимую роль и снова с головой погружаюсь в мир детства: карабкаюсь на горку маленькими ножками — весело и неуклюже, заливаюсь смехом. Заслышав на фоне незамысловатые детские песенки (некоторые из них те же самые, что и в моем детстве, будто и не было этих двадцати лет!), я сама бегу на очередной аттракцион и упрашиваю папу съехать вместе со мной «вон с то-о-о-ой гигантской горки», которая выделывает виражи, то ныряя вниз, то снова набирая головокружительную высоту. Ах, этот прекрасный мир! Кто бы мог подумать, что он когда-то снова распахнет для меня свои двери?

* * *

Мы уже собирались домой, когда я заметила у выхода неприметный тир. Такой крошечный и захудалый, что глаз зацепился не сразу. Видимо, поэтому людей там практически не было. То ли дело у игровых автоматов с игрушками, стоявших напротив: там собралась целая орава детишек. Немного поколебавшись, я дернула отца за карман джинсовой куртки:

— Хочу туда.

Он удивленно приподнял брови, но лишь пожал плечами и легонько кивнул, соглашаясь с моим предложением.

От воспоминаний, неожиданно накрывших меня с головой, у меня затряслись руки, и одновременно с этим сладко засосало под ложечкой: я не держала в руках винтовку, наверное, уже полгода, а тут такая возможность… Как некстати, что мне всего шесть лет и я гуляю в парке аттракционов с отцом, а не стою на стрельбище одна-одинешенька, как это бывало раньше.

Разумеется, сразу оружие мне не доверили. Инструктор обстоятельно, до скуки, объяснял, как держать винтовку, как целиться. Я теребила кисточку от голубого платья в рюшках, наугад выбранного мной утром среди огромного гардероба, полного нарядов, и едва сдерживала нетерпение.

Лишь спустя полчаса после того, как мужчина, работавший в тире, на пальцах начал объяснять, что делать с винтовкой, меня подпустили к оружию. Стараясь вести себя так, как и полагается ребенку, впервые столкнувшимся с чем-то сложным и малопонятным, я наморщила свой маленький лобик и нажала на спусковой крючок едва-едва, даже не прицелившись. Палец отца сверху помогал давить сильнее. Огромный мишка Тедди, сидевший в самом дальнем углу, рухнул вниз с первой попытки. Удивлению наставника не было предела.

— Умница, девочка! Впервые вижу подобную меткость в столь юном возрасте, — проговорил немолодой мужчина, почувствовавший себя моим первым учителем.

«Ну да, конечно», — подумала я с горечью.

Я стояла у тира, не в силах выпустить из рук винтовку, и стреляла снова и снова, изо всех сил стараясь не выдать себя с головой. Отец только удивленно ахал. Я вошла в кураж, с каждым разом получалось все лучше. Руки, хоть и не мои собственные, — более того, детские, неумелые, — непостижимым образом помнили все.

* * *

Домой мы вернулись сразу с тремя трофеями: отец держал в руках мишку Тедди, который был практически одного роста со мной, а я — красивого кролика Багз Банни и маленькую розовую свинку с хвостом-крючком. Мягкие игрушки я любила — сначала их дарили родители, а во взрослом возрасте — уже фанаты после каждой гонки, будь то масс-старт или гонка преследования.

Смеркалось. День пролетел очень быстро, почти молниеносно. Неужели дни в детстве ощущаются такими короткими? Если утром комната Катарины казалась светлой и уютной, то теперь она была пустой, холодной, будто нежилой. После того как мы поужинали и я приняла ванну, я тут же шмыгнула в свою комнату, улеглась в незаправленную постель. Когда отец подошел ко мне, чтобы уложить на сон, я шепнула ему на ухо:

— Почитаешь мне сказку?

Он растерянно посмотрел на нетронутую стопку книг на письменном столе и сказал:

— Ты же… — замялся, — никогда не просила… Петь колыбельные и читать сказки не по моей части, — он грустно улыбнулся и кивнул на фото с мамой.

— Прочти что-нибудь из «Снежной королевы», па, — настаивала я, уводя от разговора о маме, которую я, само собой, совсем не знала.

И он начал читать… Постоянно смущаясь, но в то же время так тепло и проникновенно, словно это был мой собственный отец.

«Некоторым людям осколки попали прямо в сердце, и это было ужаснее всего — сердце превращалось в кусок льда. Попадались и такие большие осколки, что их можно было вставить в оконную раму, но сквозь эти окна не стоило смотреть на своих друзей. Иные осколки были вставлены в очки, но стоило людям надеть их, чтобы хорошенько все рассмотреть и вынести справедливое суждение, как приключалась беда. А злой тролль хохотал до колик в животе, словно его щекотали. И много осколков зеркала все еще летало по свету».

Отец нерешительно поднял взгляд, прервал чтение и проверил, не сплю ли я… Я, конечно, не спала: притаившись тихо, как мышка, и укутавшись в теплое одеяло, я смотрела, как на склонившегося над книгой мужчину падают тепло-оранжевые отблески фонарей, изменяя правильные черты его узкого лица. Я наблюдала, как приоткрываются его губы и морщится лоб, и думала о своем отце…

— Знаешь, Китти, — вдруг остановился и сказал он, — что, если осколок попал и в мое сердце?

Я не знала, что на это ответить, а потому лишь молча смотрела на него широко открытыми глазами, стараясь даже не моргать, чтобы не спугнуть мгновение. Отец помолчал, а затем тихо продолжил:

— Ты знаешь, как я любил Герду…

При упоминании имени матери я вздрогнула. Кивнула, крепко сжав его руку. Как же мне хотелось узнать, что произошло, услышать историю этой семьи, но, черт побери, остатки разума я сохранила. Не спрашивать же: «Как умерла моя мама?» или «Расскажи мне побольше про Катарину».

— Все мы смертны, малышка. Когда-нибудь уйду и я, рано или поздно. Но я хочу, чтобы ты знала: мы с мамой всегда с тобой. В твоем сердце… Я отгородился от тебя, знаю. Бесконечно пропадал на работе. Будто бы это могло мне помочь.

Он снова сделал паузу и прочистил горло, как человек, вовсе отвыкший от разговоров и объясняющийся лишь по необходимости, предельно короткими и сухими фразами.

— Мои слова звучат запутанно, ты вряд ли поймешь… По крайней мере пока, ведь ты совсем малышка, хотя и смышленая не по годам, — он шумно выдохнул. — Когда умерла Герда, мой мир перестал существовать. Тогда мне казалось, что она была для меня единственным родным человеком на всем белом свете.

Я мельком бросила взгляд на его узкое лицо и в темноте комнаты рассмотрела едва видимую одинокую слезу, медленно стекающую по его щеке.

— Твоя мама… Да ты и сама прекрасно знаешь — самый добрый человек на свете. Женщина, в присутствии которой просто неловко стоять с опущенными руками. Вечный двигатель и мотиватор. Ради нее я работал, развивал бизнес, не боясь, что меня назовут гребаным карьеристом, который идет по головам. Я просто хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались. Вот и все.

Я приподнялась в кровати и подалась к нему всем телом, но вовремя себя одернула: «Тебе шесть лет. Вероятно, ты обижена на весь мир, включая отца: у тебя отобрали маму. Ты плохо осознаешь, что такое смерть, тебе кажется, что она случается только с очень немолодыми людьми — кому слегка за тридцать. Ведь именно так кажется в детстве», — я мысленно усмехнулась.

Когда я вынырнула из своих недетских мыслей, то поймала на себе обеспокоенный взгляд отца: его лоб исказила тонкая морщинка, спрятавшаяся между светлых бровей.

— Господи, зачем я тебе все это рассказываю? Это проблемы взрослых… Точнее, мои собственные проблемы, которые не имеют ничего общего с тобой. Я полный идиот, забыл, что, кроме Герды, у меня есть еще один дорогой человечек. Mein Schatz…

Он резко замолчал. В ночной тишине я слышала гул проезжающих машин и детский смех, нечеткую речь прохожих — сегодня стоял душный, словно еще летний, день, и окна во всем доме были распахнуты настежь. Уходящее лето стремительно догорало, и эта лихорадка казалась мне агонией умирающего. Я никогда не любила жару и отдала бы многое, чтобы в этот самый момент очутиться в Альпах и рассекать на лыжах вниз по пушистым снежным склонам.

Кажется, разговор с отцом был окончен; я попросила его принести мне воды. Он положил раскрытую книгу на кровать, направился на кухню и принес мне попить. Я потянулась, чтобы взять стакан из его рук — наши пальцы соприкоснулись, и тут он внезапно продолжил говорить, словно разговор и не прерывался. От неожиданности я чуть не расплескала воду на кровать и, едва прикоснувшись к стакану, чтобы сделать пару глотков, стала жадно его слушать.

— Эти женщины… их было четыре? Пять? Они мне нравились, но никогда не смогли бы заменить маму. Ни одна из них, Китти. Поверь.

Последнее признание пробрало меня до костей: я буквально чувствовала, как кожа покрывается мурашками, а в глазах зреют слезы. Не успев как следует обдумать происходящее, я приподнялась на кровати, упала в папины неуклюжие объятия и расплакалась, как маленькая девочка (хотя почему «как»? ). Я не понимала, плачет ли маленькая Китти или та самая что ни на есть живая часть меня, которая безумно скучает по родным.

«Мне никогда не вернуться к родителям, не обнять и даже не увидеть их», — думала я, и крошечное зернышко надежды рассыпалось внутри меня серым пеплом.

Отец молча прижал меня к себе и едва слышно — словно прошелестел теплый сентябрьский ветерок — спросил:

— Ты сможешь простить меня?

— Нет, — выдохнула я, но потом добавила, смягчаясь, — наверное, когда-нибудь потом. Обязательно.

Он погладил меня по голове и еще тише произнес, словно самому себе:

— Как же ты повзрослела… А я и не заметил.

* * *

Отец почитал мне еще немного и ушел к себе, а я так и осталась лежать в кровати, то проваливаясь в сон, то возвращаясь в реальность. Завтра мне снова предстоит проснуться в чужом теле. Но как же хотелось остаться здесь, в детской, освещенной желтым светом фонарей. Где так тихо и безмятежно.

30 сентября 2017 года,
черт знает где

Тьма. Свет. Сон. Полуявь, полубред. Лампа режет глаза. Горечь лекарства во рту. Холод и неуют железной кровати с твердым, как камень, матрасом. Забытье.

* * *

Наконец, я открыла глаза, силясь приподняться, вначале это оказалось практически непосильной задачей… Я посмотрела на свои руки, все в морщинах и следах от уколов, и в отчаянии заорала: «Не-е-ет!» Из моей груди вырвался протяжный хрип; одна лишь попытка приподняться на кровати, вытянуть из пересохшей глотки хоть слово лишила меня сил. Я беспомощно рухнула на подушку. Практически не в состоянии повернуть шею, я с трудом осмотрела доступную для обзора часть комнаты и принялась лихорадочно осмысливать происходящее, мысли прямо-таки мчались галопом (хоть их-то у меня не отняли).

«Вот она, ирония судьбы: вчера — карусели, сладкая вата, а сегодня — заточение в теле старухи, прикованной к постели неумолимой болезнью…»

В крошечной комнате, в которой я очутилась, из окна не доносилось ни единого звука, несмотря на то что стоял разгар дня. Солнце безжалостно светило мне прямо в глаза сквозь тонкие шторы.

«Что, если я здесь одна? — эта мысль почему-то отозвалась тяжелой волной тоски по дому, по небольшому городку Шпайеру, где я выросла. — Черт, а ведь я даже не знаю, где я нахожусь. И, вероятно, никогда не узнаю».

Тем временем соседняя комната ожила. Хлопнула дверь, застучали тяжелые ботинки. Еще хлопок, и еще. Я с трудом проглотила слюну. Сделала над собой усилие и снова попробовала приподняться — тут же подкатила дурнота, не оставляя мне ни единого шанса, и неведомая сила отбросила меня обратно на кровать. Я замерла, прислушиваясь. Ничего другого мне не оставалось.

Послышался грохот, отборный мат в исполнении молодого мужчины и затем:

— Фатима, черт бы тебя побрал! — слова были слышны совершенно отчетливо. Мужчина упал и, не прекращая браниться, попытался встать, но, по-видимому, упал снова.

Я сжалась в комок, не хотелось иметь с этими людьми ничего общего.

— О-о-о, Андреас пьян в дымину.

— Того и гляди захрюкает, — хмыкнул женский голос.

Последовал взрыв хохота, громкий, многоголосый: создавалось ощущение, что гоготало сразу человек десять (либо мне это так показалось, потому что голова раскалывалась на части?)

— Вообще-то это… не смешно… Ясно вам… сукиным детям? — пьяный голос Андреаса постоянно прерывался: даже находясь в другой комнате, я ощутила запах перегара, исходящий от мужчины и от компашки в целом.

Меня затошнило… С начала профессиональной спортивной карьеры я не брала в рот ни капли алкоголя. Гулянки, пьяные дебоши и вечеринки — все это благополучно обходило меня стороной, вплоть до сегодняшнего дня.

— А где твоя бабка? — гоготнул другой мужской голос.

— Все никак не подохнет, — фыркнули в ответ, — сплошное мучение.

— Она что, где-то здесь? — удивленно спросил молодой женский голос.

— Прям тут, за стенкой, — хрипло хохотнула девица. — Раньше кладовка была, теперь там гниет Жаннат. Не парьтесь, все на том свете будем.

Снова хохот и безостановочный кашель.

— Боже, Фатима, хватит курить Schischa круглые сутки. Не то на тот свет отправишься раньше своей бабки, — рявкнул другой.

Сердце ухнуло вниз.

«Жаннат — это, кажется, арабское имя. Будто бы знакомое… Что оно может значить?» Я несколько лет прожила в Арабских Эмиратах и неплохо знала язык. Но ответ все никак не приходил мне в голову.

«Да какая к черту разница? Надо уходить отсюда, бежать», — я сглотнула и, собрав остатки сил, рывком попыталась подняться. И тут все поплыло…

24 декабря 1998 года,
Шпайер

Мне девять. Еще жива моя дорогая тетя Эльза и бабушка Анна. Сегодня сочельник, а значит, с соревнований вернется отец, и вся семья, наконец, соберется за рождественским столом. Бабушка испечет самый вкусный на свете Кристштоллен. Брат снова будет канючить и следовать за мной по пятам, прося поиграть с моим Щелкунчиком. Вернется с работы уставшая мама и подарит нам лимонный леденец размером с три моих ладошки. Мы все усядемся за огромный стол в гостиной, хором споем «Stille Nacht, Heilige Nacht» и «O Tannenbaum»…

Взрослые смеются и спорят (слегка навеселе от выпитого алкоголя), дети носятся вокруг елки, и только бабушке совсем не весело: она сидит, притихшая, чуть поодаль от праздничного стола и задумчиво смотрит в окно. В канун Рождества к ней всегда приходят тени из прошлого — погибшая зимой во время бомбардировки младшая сестра, вечно уставшая и голодная мать, которая не пережила войну… Но тогда я еще и понятия не имела об этом. Мне девять, и я в ожидании рождественского чуда.

— Смотри, снег! — восторженно кричу я, подзывая бабушку. — Да смотри же ты.

— Дорогая, я занята!

— Ну, б-а-а-а, — я подбегаю к ней сзади, пока она замешивает тесто для штоллена и, тихонько подкрадываясь, внезапно выпрыгиваю из-за спины с криком: «Бу-у-у!» Бабушка вздрагивает всем телом.

«Ага, испугалась», — радостно отмечаю я.

Тяну бабушку за рукав домашнего узорчатого платья и просительно заглядываю в светло-карие глаза, в которых, несмотря на мои глупые выходки, нет ни капли обиды или раздражения. Весело смеясь, я пытаюсь ухватить ее за руку, она лишь ворчит вполголоса:

— Шебутная девка… Прекрати крутиться, как юла! Ты слышишь меня? Вот вернется отец, все ему доложу!

Я ее практически не слушаю и, кружась в танце под одной мне известный мотив, мигом оббегаю кухню и с разбегу плюхаюсь на стул. Мне радостно и смешно от предвкушения чего-то праздничного и таинственного.

— Помоги-ка с тестом! — не выдерживает бабушка спустя пару минут.

Я мигом спрыгиваю со стула и подбегаю к ней: помогаю замесить тесто, достаю орехи и специи, ароматную корицу, имбирь, кардамон и покорно выполняю ее инструкции:

— Положи в тесто цукаты и орехи.

— Я разрежу тесто на части, а ты раскатаешь, хорошо?

— Давай накроем: нужно подождать, чтобы еще немного поднялось.

И, наконец:

— Дорогая, время ставить в духовку!

Словно капитан на корабле, она отдает распоряжения, не останавливаясь ни на секунду. На столе уже красуется запеченный гусь, фаршированный яблоками и каштанами, картофельный салат, ваза с фруктами. Пользуясь тем, что у бабушки заняты обе руки, я ловко хватаю с блюда одно из яблок, ритуально выложенных вокруг ощипанной тушки; она краем глаза замечает мое преступление, но ничего не говорит, лишь негромко цокает.

* * *

Вечером, когда стол опустел и разговоры взрослых понемногу затихли, я устраиваюсь у бабушки на коленях, свернувшись калачиком, как брецель, и шепчу в складку ее платья:

— Ты не сердишься?

Она вскидывает брови и вопросительно смотрит на меня:

— На что?

— Что весь день мешалась под ногами… От меня никакого толку.

Она мягко улыбается в ответ.

— А штоллен? Мы приготовили его вместе. Чудесный получился. Теперь остается лишь набраться терпения, пока он пропитается.

Она роется в кармане и достает маленький сверток: жемчужные серьги тонкой работы.

— Они принадлежали моей бабушке. Теперь они твои. Хочу, чтобы остались даже после моей смерти. Знаешь, я никому не говорила, даже маме. Но тебе скажу: ты дороже мне всех на свете. Тем больнее в этом признаваться… У меня рак. Большая опухоль вот здесь, — она показывает на макушку.

— Опухоль, как шишка, да? Эрих в классе ударился, но все прошло за неделю, — доверительно сообщаю я.

Бабушка тихо смеется:

— Все куда серьезнее, детка. Врач говорит, жить мне осталось совсем недолго: месяц-два. В лучшем случае полгода… Это мое последнее Рождество с тобой.

Я прижимаюсь к ней и плачу украдкой, чтобы брат не видел: уже тогда, на правах старшей сестры, я оберегаю его. «Ты же старшая, как иначе», — так всегда наставляет отец.

Анна быстро вытирает мои слезы и продолжает, понизив голос и тепло улыбаясь:

— Пусть это будет нашей тайной. Ты — агент под прикрытием, а я твое доверенное лицо.

Я выдавливаю из себя подобие улыбки и молча утыкаюсь ей в плечо. Она наклоняется ко мне и безмолвно гладит по голове. В этот самый момент мир для меня перестает существовать — голоса гостей доносятся откуда-то издалека, словно бы уши заткнуты толстой пуховой подушкой, и я парю в коконе из тепла, заботы и легкой, почти невесомой тревоги: «Какая она, смерть? Наверное, очень одинокая».

* * *

Бабушка умерла в июне — позже, чем предполагали врачи. Хотела бы я сказать, что она ушла тихо и безболезненно, но нет… Она боролась до конца. И все же в какой-то момент, измученная болью, сорвала с себя кислородную маску, и сама шагнула навстречу смерти.

Узнала я об этом, только когда подросла. До того думала, что она умерла своей смертью. Но позже родители мне обо всем рассказали: оказывается, священник наложил запрет на захоронение рядом с дедушкой Маттиасом, согласно католическим обрядам. Услышанное казалось мне невероятным: те, кто проповедуют милосердие, отказали в прощении моему близкому человеку. Мысль о том, что она умерла вот так, «неправильно», похороненная вдалеке от своего мужа, долго не давала мне покоя.

«И все же… она умерла, окруженная поддержкой и заботой близких людей. Мама бросила работу, чтобы ухаживать за ней. Я повзрослела за тот год и старалась более не досаждать ей проказами. А внучка Жаннат… Что ж, с такими родными и врагов не надо».

* * *

Я очнулась на голом полу. Первое, что ударило в нос — запах перегара, дешевого табака и паленой водки. Открыв глаза, увидела, что надо мной суетится молодая женщина восточной внешности — mit Migrationshintergrund, как теперь говорят у нас, дабы никого не обидеть.

— Фатима? — одними губами прошептала я.

«Может, зря я осыпала внучку проклятиями?» — мелькнуло в голове, пока женщина, едва держась на ногах, поднимала меня и усаживала на кровать.

— Нет, бабуля… Где уж там? Внучка пьяная в стельку: кажется, с Андреасом трахается, — женщина откашлялась. — Меня, если что, Басма зовут, — она растянула рот в улыбке.

Я попыталась повторить: «Ба… сма…», но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Затылок пульсировал, во рту пересохло.

— Эх ты, бабуля, — сказала она по-арабски. — Подожди-ка. Вот так, облокотись о стенку. Сейчас принесу воды. Не спиртное, не бойся.

Она подмигнула и исчезла за дверью.

В отсутствии Басмы я принялась рассматривать свои ладони — измятые, словно печеный картофель, в сине-красных прожилках. Чем занималась Жаннат до того, как состариться? Судя по этим рукам, работала физически: на ферме, в поле, может, на фабрике. Я представила, как молодая смуглая Жаннат чистит лошадей, меняет коровам воду, и почему-то это показалось мне красивым.

«А может она была учительницей или, скажем, бухгалтером?»

«Нет, — ответила я сама себе, — у учителей не может быть таких мозолистых рук: сильных и одновременно бесконечно слабых…»

И вдруг мысль, как лезвие: «А что, если Жаннат умрет сегодня ночью? Прямо сейчас, пока я в ее теле?» Я не успела додумать, как вернулась Басма.

— Держи, бабуля, — она протянула мне запачканную кружку с отколотой ручкой, в которой плескалась живительная влага.

Я приняла кружку из ее рук, начала пить воду маленькими, еле заметными глотками и, невзирая на адскую боль во всем теле, почувствовала блаженство: вода казалась мне божественным эликсиром. Однако уже спустя минуту меня стало мутить от количества выпитого, словно это был алкоголь. Желудок распирало так, словно там копошилась по меньшей мере сотня жирных тараканов. Голова наливалась свинцом, уши звенели тысячью колоколов. Из груди вырвался хрип.

Басма скользнула взглядом по комнате и уже было собралась позвать на помощь (уж не безучастную ли Фатиму?), как ее взгляд упал на ампулы Ambene и шприцы, лежавшие на маленьком столике. Она быстро наполнила шприц, рванула ткань на моем рукаве и ввела обезболивающее.

Я не сопротивлялась происходящему: молча перебирала в памяти образы родных — бабушки, мамы с папой, брата Бастиана — и прощалась с миром. С тем хорошим, что от него осталось.

01 октября 2017 года,
Кельн

Ото сна меня пробудил резкий, словно разорвавшаяся граната, звонок: я машинально, не вставая с постели, пошарила рукой там, откуда, по моему мнению, доносился звук, но попытка оказалась неудачной — телефон не смолкал.

И тут — словно меня окатила набежавшая холодная волна — я резко пробудилась ото сна… События вчерашнего дня вспыхнули перед глазами: прикованная к постели Жаннат, нерадивая Фатима и добрая Басма, от которой за версту несло алкоголем.

«Жива. Я выбралась из тела старухи. Но как?» — лихорадочно размышляла я, перерывая кровать в поисках телефона. Наконец, он нашелся: я машинально приняла вызов, даже не подумав узнать, кто мне звонит и с какой целью. Послышался женский голос.

— Добрый день, Софи, — голос звучал глухо, но уверенно. За обычным приветствием маскировался повисший в воздухе вопрос.

— Добрый день, — я отдернула трубку, взглянула на экран: Тина Гросс. — Да, Тина! Добрый день, — протянула я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее.

— Вы уже в пути? — вежливо уточнила женщина, очевидно, не дождавшись от меня нужного ответа. — Можете не спешить на собеседование: я задержусь минут на тридцать. Встретимся в половине двенадцатого, идет?

Я посмотрела на часы: без двадцати одиннадцать.

— Напомните, куда подъехать?

— Я писала вам в «Фейсбуке» (организация, запрещенная на территории РФ). Несколько раз, — в голосе женщины послышались металлические нотки недовольства. — Так вы успеваете, Софи?

— Да-да, конечно. До встречи! — выдавила я и сбросила вызов.

Телефон полетел обратно на кровать (не беда, лишь бы снова не потерять). Я бегло осмотрелась. Комната была серая, безликая. Краска на стенах местами облупилась и осыпалась на пол причудливым узором. Старые окна без штор смотрелись сиротливо. Помимо моей двухъярусной кровати, в ряд стояло еще три других, аналогичных, обшарпанных, покосившихся. Почти все они пустовали, лишь на трех я рассмотрела спящих людей, моих соседей по несчастью: двух девушек и мужчину. Удивительно, но никого из них мой звонок не разбудил. Одна девушка спала на животе, раскинув руки, как морская звезда; ее лицо прорезала непонятная улыбка, а из-под одеяла выглядывала непокорная прядь ярко-рыжих волос. Лицо другой девушки я не видела вовсе: она с головой завернулась в одеяло, спасаясь от проникающих в комнату солнечных лучей. Мужчина у двери, лежавший вдалеке от меня, храпел во все горло; из приоткрытого рта свисала ниточка слюны, а из-под простыни выглядывала ступня с разодранным носком. На всю комнату тянуло потом и несвежей одеждой: публика явно оставляла желать лучшего. Я поморщилась и, желая поскорее выдернуть себя из дремоты, взяла стоявшую на полу бутылку и сделала большой глоток воды.

«Собеседование, какое еще к черту собеседование? — я пришла в себя, и до меня постепенно начала доходить суть телефонного разговора. — Понятия не имею, о какой работе идет речь; не знаю, имею ли моральное право принимать приглашение о трудоустройстве или нет… Я даже имени своей „подопечной“ не знаю!»

Вспомнив слова таинственной собеседницы, я схватила телефон и зашла в «Фейсбук» (организация, запрещенная на территории РФ): «Если повезет, социальные сети расскажут больше, чем память». Пара кликов, и вот передо мной профиль: Софи Нойер. С фотографий на меня смотрит высокая смуглая девушка модельной внешности (это что же, я сама?). Не в силах поверить, я включаю фронтальную камеру на телефоне. В отражении — королева: девушка лет двадцати, с длинными каштановыми волосами, темными глазами и легкими следами макияжа.

Несколько минут я рассматривала себя, не веря своим глазам. Потом снова вернулась к профилю и пролистала переписку с Тиной. Место встречи: Hornstraße, ночной клуб Pascha. Организовать встречу в ночном клубе днем показалось мне странной идеей, но на раздумья времени не оставалось — я в спешке посмотрела на спинку кровати в поисках свежей одежды, обнаружила белую майку, несколько потрепанный зеленый пиджак кислотного цвета и рваные джинсы. Чуть пониже, на полу — черные лакированные туфли. Второпях обуваясь, я чуть не навернулась на каблуках, вот бы шуму наделала: оказалось, что туфли были на небольшой шпильке, которую я спросонья не сразу приметила. «Только не это», — я чуть не застонала от отчаянья. Ходить на каблуках я не умела: сказывалась мое спортивное прошлое и, как следствие, любовь к удобной, практичной обуви. Однако, просунув ногу в узкие и элегантные туфли, я почувствовала, что они не причиняют мне ни малейшего дискомфорта. Более того, когда я встала и сделала пару шагов, у меня возникло ощущение, что я могла бы пробежать в них полумарафон, настолько легка и непринужденна была моя походка. Схватив пухлую сумку, висевшую на спинке стула рядом с кроватью, я сунула туда телефон и выбежала на улицу, искренне надеясь на то, что мне не доведется вернуться в это малоприятное место.

* * *

Улица распахнула мне свои жаркие объятия: гудел загруженный автобан, повсюду сновали прохожие. Они с интересом косились на мой яркий пиджак, но тут же торопливо отводили взгляд и устремлялись вперед, сливаясь с потоком других пешеходов.

Я очутилась в большом незнакомом городе с бешеным ритмом жизни — в этом не могло быть никаких сомнений. Замешкавшись на долю секунды в поиске наличных (в рюкзачке нашлось всего пятнадцать евро), я сама не заметила, как остановилась на тротуаре и мгновенно устроила пешеходную пробку. В моем родном городишке такое столпотворение бывает только на рождественских ярмарках и, пожалуй, в церкви по воскресеньям. И то не всегда.

Я поспешно отошла в сторону, достала мобильный и нажала кнопку «определить мое местоположение» в «Гугл-картах». Кельн, город-миллионник — неудивительно. Проложив маршрут до места назначения, я, немного поразмыслив, отмела вариант с такси (бюджет был явно невелик), после чего дошла до ближайшей остановки и нырнула в подходящий автобус.

Хорнштрассе находилась еще дальше, чем мой хостел — на самой окраине. Добравшись до места встречи, я взглянула на часы (11:25, все окей) и набрала номер Тины. С каждым новым гудком пульс ускорялся, а ладони становились все более влажными. Через десять секунд в трубке раздался хрипловатый грудной голос Тины: «Я за рулем, через пару минут буду. Встречаемся у входа», — поспешно бросила она и первая положила трубку.

Делать было нечего, я направилась прямиком к месту встречи. У входа в одиннадцатиэтажное здание скучал охранник, олицетворявший собой каменное изваяние. Чуть в сторонке, метрах в пятнадцати, стояло несколько полураздетых девушек. Щелкали тонкими сигаретами с вишневым запахом, быстро переговаривались на иностранном языке (польский? украинский? не уверена). Я скользнула по ним взглядом — броский макияж, короткие топы — и в ожидании принялась лениво рассматривать то одну девушку, то другую.

«Кажется, проститутки», — хмыкнула я и перевела взгляд на здание клуба: серая махина нависала над кварталом, как горб у старика, согнутого в три погибели. Неоновая вывеска мигала: Pascha. Night Club. Что ж, название вполне соответствовало окружению — выходцы из Восточной Европы, по-видимому, давно облюбовали это местечко.

Я невольно задержала взгляд на неоновой вывеске — название показалось знакомым, как и само здание. Вот только в Кельне я была впервые… В мозгу будто скрежетнули заржавевшие от времени шестеренки, я слегка зажмурилась от ярких солнечных лучей (темных очков ни в карманах пиджака, ни в рюкзаке «подопечной» найти не удалось), а когда открыла глаза и вновь посмотрела на здание, то отчетливо поняла, где очутилась. Я стояла у входа в один из самых крупных борделей Германии. Ночной клуб — это чистая формальность. Пытаясь в полной мере осознать происходящее, я спустилась вниз по лестнице, к дороге, и, едва завидев желтую машину такси, замахала рукой. В этот самый момент ко мне приблизилась женщина в ярко-розовом платье.

— Софи? Это вы?

Голос я узнала сразу: передо мной стояла Тина Гросс собственной персоной. Бежать надо было немедленно. Прочь-прочь, как можно дальше от этого мрачного здания и его обитателей. Но, странное дело, вместо задуманного побега я по инерции подала женщине руку, как будто она была клерком в банке, а не сотрудницей борделя. Тина на секунду замешкалась, но все же пожала ладонь — крепко.

— Видите ли, у меня сестра попала в… очень неприятную ситуацию, — я заговорила первой, пытаясь заглушить панику внутри. — Мне нужно ехать. Извините, что оторвала вас от дел, но вынуждена…

Я не успела договорить, как она меня перебила; на губах женщины заиграла недвусмысленная усмешка:

— Надолго не задержу, детка. Поговорим, потом поедешь к сестре.

Последние слова она бросила мельком, уже направляясь ко входу в ночной клуб, как ни в чем не бывало подхватив меня под руку: можно было подумать, что мы знакомы целую вечность. Сама не помню, как мы преодолели эти сто метров, отделявших меня от свободы…

Завидев Тину, стоящие у дверей клуба девушки переглянулись и резко побросали бычки в цветочную клумбу поблизости.

— Здравствуйте, фрау Гросс! — сказали они почти хором.

— Бросайте курить! — рявкнула она, не повернув головы.

Я припомнила, что совсем недавно где-то уже слышала эту фразу… По ощущениям, в прошлой жизни. Впрочем, так оно и было — нечто подобное говорили Фатиме ее собутыльники.

«Боже мой, это же было буквально вчера!»

Мы с Тиной поднялись на шестой этаж и вошли в узкую комнатку: стены были маниакально завешаны абстракциями, вокруг — хаос, который едва ли можно было назвать творческим. На кровати, небрежно застеленной красным шелковым покрывалом, лежало белье, пеньюар и даже ярко-оранжевые туфли на шпильках. Сперва я задержала взгляд на кровати, затем, сгорая от неловкости, посмотрела на саму Тину.

Она поймала мой взгляд, ухмыльнулась, и лицо тут же посерьезнело. Оказавшись в такой ужасной и унизительной для себя ситуации, я все же с восхищением отметила, как мастерски эта женщина владеет лицом. Смотря на нее, я забывала, где нахожусь: это, безусловно, был театр одного актера, и сегодня мне довелось присутствовать на спектакле под названием «Затащи Софи в бордель».

— Мне предлагали комнату во много раз больше, — она подошла к косметическому столику и громко отхлебнула из стоящей кружки с Микки Маусом. — Но к чему мне хоромы?

Не зная, что ответить, я молча кивнула, однако женщина даже не посмотрела в мою сторону: в одобрении она явно не нуждалась. Придерживая подол длинного розового платья, она уселась за косметический столик и, как ни в чем не бывало, принялась снимать макияж.

— Присядь, — кинула через плечо.

Свободного места не было — я отодвинула кружевное белье и туфли и присела на край кровати, готовая в любой момент сорваться к двери. Но в какой-то момент мне стало даже… любопытно. Этой женщине непонятным образом удалось завладеть моим вниманием.

Мы обе сидели молча: я — в полном недоумении, она — так, словно забыла о моем существовании. Наконец, Тина развернулась в кресле и окинула меня взглядом с головы до ног. На ней почти не осталось следов макияжа: без накладных ресниц и яркой помады ее лицо поблекло, состарилось. Однако женщина, ничуть не стесняясь этого, смотрела мне прямо в глаза, я посмотрела в ответ: что-то в ней показалось мне необычным… Осознав, что именно, я невольно вздрогнула — один глаз Тины оказался голубым, а другой ярко-зеленым. И как я сразу этого не заметила? Она прочитала на моем лице удивление, даже испуг, хмыкнула, и ее теперь почти бесцветные пухлые губы скривились в усмешке.

— Гетерохромия, — будничным тоном пояснила она, как человек, который давно привык к подобной реакции окружающих. — Ношу линзы: не всем клиентам по нраву. Впрочем, некоторые находят это чертовски сексуальным…

На этом диалог был завершен: она вновь повернулась лицом к зеркалу и принялась наносить крем на зону декольте, попутно стягивая с себя платье.

— А ты и впрямь красотка, — внезапно бросила женщина, даже не обернувшись в мою сторону.

Меня озадачила эта вскользь брошенная фраза, но, обратив внимание на стоящее перед ней зеркало, я поняла, что все время, что мы находились в комнате, она внимательно рассматривала меня в отражении. Мне стало как-то не по себе, и я поежилась, хотя в комнате было даже немного жарко.

— Помоги с застежкой, — сказала она, указывая на платье. Я молча подчинилась, проклиная себя за бесхребетность.

Пока я возилась с молнией, она, наконец, перешла к делу:

— Условия такие, первое время клиентов нахожу я — никакой толкучки на автобане и ожидания, все чин по чину. Взамен арендуешь комнату по типу этой, полторы тысячи в месяц. На руки выйдет около двух тысяч. Это, конечно, на первое время. А там все зависит от тебя: вернее, от твоих способностей, — она ухмыльнулась, надменно кривя губы.

Сердце ухнуло. Я дернула платье сильнее — молния, наконец, поддалась.

— Спасибо. Ну что, по рукам?

— Я здесь не за этим, — слетело у меня с губ раньше, чем я успела подумать над ответом.

Женщина расхохоталась: ее плечи сотрясались, словно в судороге, а лицо покрылось сотнями — нет, тысячами — мимических морщинок. Когда смех стих, она ядовито спросила, поводя бровями:

— Тогда зачем пришла?

— Все сложно, — я замялась, тщательно подбирая слова. — Вероятно, вчера мне казалось, что я смогу договориться со своей совестью ради денег. Сегодня понимаю, что нет. Если нужен бармен или уборщица, я согласна. Проституция — нет, это не по мне.

Я старалась не смотреть на Тину, пока говорила, но, когда закончила, резко подняла подбородок и бросила на нее полный решимости взгляд.

— Понятно, — только и сказала она, ничуть не растерявшись от моего напора. — Таких вакансий пока нет: весь персонал работает давно, и уходить никто не собирается. Если что, дам знать. Телефон я сохраню. Но вообще, с твоей внешностью…

— Простите, что отняла ваше время. Мне пора.

Тина не проронила ни слова. Я взяла рюкзак, напоследок посмотрела на женщину в некотором замешательстве и поспешно направилась к двери.

«Даже не попрощалась», — с непонятной горечью думала я, переступая порог. Но тут же вспомнила сцену с проститутками при входе в клуб, когда с Тиной все вежливо поздоровались, а она не выдавила и слова в ответ. «Что ж, надо признать, вежливость — не ее конек», — размышляла я, спускаясь в роскошном зеркальном лифте на первый этаж.

На выходе из клуба я остановилась: кто-то очень настойчиво звонил. Я попыталась отыскать в рюкзаке мобильный телефон. Пропущенный: Тина. Я на секунду помедлила и все же решила перезвонить.

— Софи, вернитесь — у меня к вам деловое предложение. Надолго не задержу.

— Вообще-то… Дело не в деньгах, я передумала.

— Знаю, — бросила она. — Предложение другого рода, поднимайтесь.

Я шумно выдохнула и положила трубку. Голос разума говорил мне: «Беги и не оглядывайся. Сотри все сообщения и удали ее номер телефона, чтобы на следующее утро Софи не пришло в голову вернуться сюда». Но методично заткнув голос разума, я резко развернулась на каблуках и повернула обратно к лифту. Охранник у двери, все это время искоса наблюдавший за мной, тихо присвистнул.

Снова шестой этаж. Я стояла у двери, сомневаясь, стоит ли постучать. Потом плюнула на все нормы приличия, дернула ручку и вошла. Тина по-прежнему сидела за косметическим столиком спиной к двери: она никак не отреагировала на мое появление, так что я вплотную подошла к ней и окликнула. Женщина вздрогнула, но не повернулась. Между нами, как и в прошлый раз, повисло странное молчание — я ждала, что она скажет, готовая в любую минуту сорваться и убежать, на этот раз без оглядки.

Я взглянула в отражение зеркала и неожиданно для себя отметила, что женщина поникла, ее плечи обмякли и повисли, как будто под тяжелым весом: она сидела в кресле, опустив голову на скрещенные ладони, и смотрела прямо перед собой, словно в оцепенении.

— Тина? — я коснулась ее плеча. — Я вас слушаю.

— Мое настоящее имя Урсула, — мягко сказала она.

И затем, в очередной раз резко поменяв тему, добавила:

— Я видела твой «Фейсбук» (организация, запрещенная на территории РФ). Портфолио что надо. У тебя неплохо выходит, что-то в этом есть… То ли ангел, то ли демон — интересный типаж.

— Спасибо, — подыграла я: не говорить же, что впервые слышу про какие-то там фото.

— Но выглядит дешево: такое не схавают. К тому же модельный бизнес… он не мягче проституции. Прожует и не подавится, — в ее голосе снова послышалась сухая горечь. Уголки губ опущены, как у грустного Пьеро. — Сколько тебе лет?

— Двадцать один, — чуть прикинув, ответила я.

— Поздновато, — она вздохнула и постучала костяшками по столешнице, размышляя. — Вот что, детка. Данные у тебя есть, этого не отнять. Дам контакт знакомой в Эссене, у нее свое небольшое агентство. Ничего не обещаю, но попробовать стоит. Если есть такое желание.

— Нужно подумать. Но… звучит заманчиво, — я поймала себя на том, что кусаю губы в напряжении: «О каких фото идет речь? Этого ли хочет Софи?»

— В моделинг часто попадают через постель. Конкурсы для вида, спонсоры, грызня — все это выматывает. Моя знакомая Элли может стать твоей покровительницей и уберечь… от лишней суеты, — она брезгливо поморщилась, словно припоминая. — Но сначала тебе придется доказать, что ты чего-то стоишь.

— Что от меня требуется? — я горестно вздохнула: сейчас потребует счет за правильное знакомство или предложит отработать.

— Показать себя. Потребуется профессиональное портфолио от хорошего фотографа. Я могу помочь, но решение за тобой. Где ты живешь? — в очередной раз поменяла тему Урсула.

Я назвала адрес хостела.

— Посмотрим, что можно сделать, — будничным тоном произнесла она, словно выбирала хлеб в булочной, и, наконец, развернулась ко мне лицом.

Теперь я взглянула на женщину совсем иными глазами: взгляд ускользающий, исподлобья, а сама поводит своими могучими (а на самом деле хрупкими) плечами.

— Зачем вы это делаете? Благотворительность? — вырвалось у меня.

Вопрос повис в воздухе. Полуобернувшись к зеркалу, я увидела в отражении, как дрогнули, приоткрылись губы немолодой женщины. Разгладилась морщинка на гордом лице. Расправились дремавшие плечи-великаны. Казалось, еще мгновение, и завеса тайны будет приоткрыта. Но вот налетел шквалистый ветер, и от маленького облачка надежды не осталось и следа.

— Не твое дело, — рявкнула она.

Услышав ее властный тон, я засомневалась, правильно ли поступила, когда решила вернуться в Pascha. Возможно, малышка Софи нашла бы другой, более удачный выход из положения…

— Если ты действительно этого хочешь, надо действовать, — смягчилась она. — Денег не надо.

Она продиктовала мне номер.

Я кивнула.

— Ну что, иди. Ты, кажется, торопилась.

Я снова кивнула — на этот раз немного нервно, натянуто.

— Спасибо. Если решу написать Элли, передать, что от вас?

— Да, только скажи, что от Тины. Имя Урсула не упоминай. Его никто не знает, — тихо добавила она.

По-видимому, разговор был завершен: прощальной фразы не последовало. Смущенно попереминавшись с ноги на ногу несколько невероятно долгих секунд, я направилась к двери и, перед тем как выйти, краем глаза успела заметить, как Урсула запрокидывает голову и осушает бокал с коричневатой жидкостью. Запах алкоголя преследовал меня второй день, и мне это категорически не нравилось.

* * *

Когда я вновь оказалась на улице и взглянула на экран мобильного телефона, то обнаружила, что время перевалило за полдень. У входа в клуб было пусто: девушек не видно, лишь охранник лениво курил, ругаясь с кем-то по телефону на непонятном мне языке.

«Ну вот, еще один выходец из Восточной Европы», — пронеслось в голове.

Я бросила прощальный взгляд на одинокое серое здание ночного клуба и поспешно зашагала прочь, в сторону центра, сверяясь с «Гугл-картами». До конца дня оставалось еще порядочно времени, а у меня не было ни малейшего желания возвращаться в хостел до наступления ночи. «Что ж, это мой шанс увидеть Кельнский собор изнутри», — размышляла я, впервые за долгое время подумав о своих, а не о чужих желаниях.

* * *

Когда я вновь очутилась в хостеле, часы показывали половину двенадцатого: от голода у меня сосало под ложечкой, а ноги были стерты в кровь от пройденных за день километров (ни на еду, ни на проезд денег не оказалось). Но странным образом я чувствовала себя счастливой. Единственное, что меня тревожило — телефон почти разрядился, а зарядки в рюкзаке Софи найти не удалось. Как же она узнает про Элли? Решение пришло не сразу: я в замешательстве посмотрела на рыжеволосую соседку — ту самую «морскую звезду», что утром спала, раскинув руки. Та, как ни в чем не, бывало, сидела на смятой простыне и грызла яблоко, не обращая на меня внимания. Я немного поколебалась, но все же окликнула девушку и спросила, не найдется ли у нее листка бумаги и ручки.

Девушка мельком взглянула, порылась в сумке и протянула их мне:

— Забирай, больше не нужно.

Я с интересом посмотрела на нее в ответ и поблагодарила: с расспросами решила не лезть. Знакомиться тоже не хотелось. Тем более времени у меня оставалось совсем немного.

На титульной странице блокнота, который мне дала девушка, значилось JGU — Johannes Gutenberg Universität. Я вырвала страницу, вывела номер Элли, который получила от Тины, и сделала короткую приписку: «Она поможет тебе попасть в модельный бизнес. Если правда этого хочешь, позвони. Никаких денег не нужно». Немного подумав, я улыбнулась и добавила еще несколько строк: «Я в тебя верю, все получится! P.S. Спасибо за прогулку по Кельну: я всегда мечтала увидеть город».

После того как закончила писать, я мигом улеглась в кровать и, бережно держа в ладони заветный клочок бумаги, то и дело в задумчивости проводила рукой по написанным строчкам; я думала о том, как же отреагирует Софи, когда проснется завтра утром и увидит бог весть кем оставленную записку. Мысли разного рода роились у меня в голове, как назойливая мошкара, но на этот раз я не давала им ходу и, прокручивая в памяти минувший день, впервые за время кочевничества ощутила себя удовлетворенной.

Наконец, в нашей тесной комнатушке, где под вечер собрались все восемь постояльцев, погас свет — ужасно воняло потом, мочой и дешевым куревом. Я легла, сжимая в кулаке заветную бумажку — мой единственный след в жизни этой девушки. И странное дело: мысль о том, что завтра кто-то другой проснется и, может быть, начнет все заново, согревала меня. Она была подобна лучу солнца, пробивающегося сквозь грязное стекло, и давала надежду.

02 октября 2017 года,
Франкфурт-на-Майне

Я проснулась не сразу, а когда, наконец, сделала над собой усилие и открыла глаза, то и тогда не сразу вынырнула из густого, липкого сна. Потихоньку приоткрыла отяжелевшие веки и принялась бесцельно шарить глазами по белому, без единой неровности, потолку. У меня никак не получалось сфокусировать взгляд на чем-то одном и заставить себя посмотреть вниз — взор был замутненным, глаза застилала пелена, и все находящееся внизу и по бокам от меня казалось скрытым за дымовой завесой.

Лениво размышляя над тем, где очутилась в этот раз, я постаралась ощутить вес своего тела, осторожно пошевелила рукой и ногой, перевела взгляд в другую точку. Все это мне без труда удалось, однако глаза по-прежнему отказывались фокусироваться на увиденном. Я уже было подняла руку, чтобы протереть их, желая смахнуть пресловутую пелену, когда услышала встревоженный бархатистый голос, переливающийся, словно капли росы в альпийских лугах, чуть подернутых предрассветной дымкой:

— Любимая, лежи спокойно. Не двигайся!

В этом голосе чувствовалось сразу все: нежность, тревога, страх. Он вел за собой, не давал потонуть в черной бездне. Изо всех сил сосредоточившись на нем, я чуть наклонила подбородок, посмотрела вбок и увидела очертания заговорившего со мной мужчины.

— Ей нужно поспать, Роберт. Еще немного, и придет в себя. А вам бы… тоже немного отдохнуть, поразмыслить, — произнес другой голос, старше и суше. Врач?

Затем послышались удаляющиеся от меня шаги. И шумный выдох склонившегося надо мной мужчины. «Кажется, мы в больнице», — успела подумать я и провалилась в сон.

* * *

Когда я вновь открыла глаза, то заметила, что пелена спала, а самочувствие значительно улучшилось: я без каких-либо усилий повернула голову в сторону, откуда последний раз раздался бархатистый голос, но увидела лишь белую больничную стену и пустой стул. По-прежнему соблюдая осторожность, я, наконец, перевела взгляд вниз (куда меня занесла нелегкая на этот раз?). Мое тело (то есть тело моей «подопечной», конечно же) казалось слабым и неповоротливым: я увидела отекшие руки, ноги. Я инстинктивно потянулась к лицу, чтобы убедиться, что не сплю, и тут руку пронзила боль — в сгибе торчала игла капельницы. Я тихо выругалась, посмотрела на дверь, ведущую в палату, но никто не отреагировал: медперсонал, то и дело сновавший по коридору, не обратил на меня никакого внимания.

По правде говоря, меня все еще увлекали события вчерашнего дня, проведенного в Кельне, и мысли о Софи. В голове проносилось: «Интересно, как там она? Должно быть, проснулась, нашла мою записку. Что она чувствует прямо сейчас: радость? Страх? Растерянность?» Пребывая в блаженных мыслях, я приподнялась на кровати (чувствовала я себя просто превосходно!) и огляделась по сторонам.

Поблизости стояла небольшая прикроватная тумба, на ней лежала еда, таблетки, какие-то рецепты. Ничего необычного. На столике чуть поодаль красовался глянцевый журнал. Я было потянулась за ним, но, как ни старалась, все было тщетно: журнал лежал слишком далеко. Новое тело слушалось меня плохо — тяжелое, неуклюжее, оно вело себя, словно чужая машина, взятая в аренду. Я вспомнила, как отец впервые посадил меня за руль — мне было четырнадцать. Помню звериный страх, не вовремя выжатое сцепление, дерево прямо по курсу. И… если бы он быстро не среагировал и не крутанул руль влево, нас обоих уже не было бы в живых. Тогда мне было сложно рассчитать расстояние до предметов вокруг и вовремя реагировать, к тому же я плохо чувствовала габариты автомобиля. А вот теперь не чувствую своих собственных габаритов. Просто каждой клеточкой ощущаю себя не так, как бывало обыкновенно; даже находясь в теле старой Жаннат, я отдавала себе отчет в том, что я — это я, но сегодня, по неизвестной мне причине, эта грань начала стираться. Никогда прежде мои ощущения от нахождения в чужом теле не были столь реалистичными.

Я шумно выдохнула и посмотрела в сторону двери, которую немного приоткрыл гуляющий по коридору сквозняк, а затем вновь перевела взгляд на прикроватную тумбу. На этот раз мое внимание привлекла толстая папка, лежавшая немного ближе журнала — наверняка какой-то медицинский документ, оставленный врачом. «Как я не заметила ее сразу?» — рассеянно подумала я и потянула папку к себе, захватив ее кончиками пальцев свободной руки за корешок. На картонной обложке забористым почерком было выведено «Элизабет Хартман, дата рождения: 12.11.1989 г». Меня мало занимала мысль о том, почему моя «подопечная» очутилась в больнице — мало ли какое обследование могло понадобиться молодой девушке? И все же решила взглянуть, просто из любопытства.

Мне на глаза попалось заключение акушера-гинеколога, анализы крови, УЗИ малого таза, на котором я едва-едва рассмотрела маленького человечка внутри. На этом развороте я немного задержалась, с интересом рассматривая снимок. Вот оно что, девушка беременна. Срок одиннадцать недель. Понять, в чем дело — вернее, принять происходящее, поверить в то, что это реальность, довелось не сразу. Радость материнства не была мне знакома — карьера в большом спорте, а потом и болезнь, с которой я вела неравную битву на протяжении трех лет, не оставили мне шанса на счастливое материнство. Но теперь мысль о возможном счастье в личной жизни и собственном бездонном одиночестве не отзывалась во мне горечью, как это бывало прежде.

Я пролистала кипу скрепленных воедино бумаг, но не обнаружила ничего, относящегося к ведению беременности. Быстро, но обстоятельно просматривая белые страницы, я постоянно натыкалась на одну и ту же фамилию «Д-р Ф. Вальтер», и вдруг… мельтешение прекратилось. За одно мгновение я отчетливо ощутила, как до предела натянутая потаенная струна моей души дрогнула и без единого звука оборвалась… На одной из страниц — черным по белому — в самом нижнем углу я разглядела жирную надпись Diagnose: Melanom (Rezidiv) и уродливый грязно-голубой штемпель клиники Норд-вест.

13 февраля 2015 года,
клиника Карлсруэ

«Пип-пип-пи-и-ип», «тр-р-р-р», «ду-ру, ду-у-у-ру-у-у, ду-у-у-ру-у-у» — эти и другие навязчивые звуки, поражающие своей громкостью, разрывают черепную коробку изнутри и сводят с ума своим однообразием и настойчивостью. Я провела внутри томографа, кажется, всего пару минут, но по ощущениям прошел целый час.

Когда я пришла в клинику на первый в своей жизни МРТ, лаборант с готовностью нацепил на меня наушники, уложил на продолговатую горизонтальную поверхность, запечатал мою черепную коробку в какую-то пластмассовую штуковину и с улыбкой закатил прямо внутрь аппарата МРТ, предварительно вручив сигнальную грушу на случай, если меня настигнет паническая атака. Выяснилось, что замкнутого пространства я не боюсь, но и лежать вот так, с закрытыми глазами в этой трубе — приятного мало. «И зачем меня вообще сюда запихнули? — думала я, — Да, иногда болит голова, что правда, то правда, но анализы отличные. Хоть в космос отправляй». Вот, видимо, и отправили.

Вдох-выдох, неприятные звуки снова раздаются откуда-то сверху. На ум приходит мантра из кундалини-йоги, и я принимаюсь мысленно напевать ее на манер индийских мудрецов: «Ом Намо-о-о Гуру-у-у Дев Намо-о-о». Стоило мне выровнять дыхание и немного высвободить напряжение из грудной клетки, после того как я пропела мантру раз десять, как раздается новый звук: «Тук-тук-тук», по трубе словно стучат молотком. Меня передергивает от ужаса. Рождается новая ассоциация — стук настолько глухой и настойчивый, будто на похоронах забивают гвозди в гроб. Вживую я ни разу не видела, чтобы так делали, но в фильмах ужасов и не такое показывают. У меня сперло дыхание. «Нажать или не нажать?» Страх овладевает мной с головы до пят, я инстинктивно покрепче сжимаю резиновую грушу и вытягиваюсь, как натянутая струна. Все внутри замирает. Как вдруг… все звуки разом стихают, и я чувствую, как платформа, на которой я лежу, приходит в движение и выкатывается из томографа. «Аллилуйя, — думаю я с облегчением, — спасена».

* * *

Меня отпустили и велели ждать результатов. И вот я брожу по бесконечным коридорам медицинского центра и смотрю на циферблат наручных часов по меньшей мере каждые тридцать секунд. Мне стоило огромного труда отпроситься у тренера сборной, чтобы заскочить в клинику, и сейчас, когда предоставленный мне час на исходе, я все чаще бросаю недовольный взгляд то на наручные часы, то на белоснежную дверь процедурного кабинета, гипнотизируя входящих и выходящих из него врачей и медсестер.

Не выдерживаю, звоню Амелии и, смеясь в трубку, бросаю:

— Дорогая, привет! Что? Да, еще в клинике.

В ответ в трубке раздается недовольное шипение подруги:

— Послушай, я не могу вечно прикрывать и выгораживать тебя перед Петером… Если ты опоздаешь, влетит нам обеим: три штрафных круга, не желаешь?

— Знаю, знаю, — я резко понижаю голос и перехожу на шепот, заметив недовольный взгляд пожилой женщины в широкополой шляпе, нервно теребящей кольцо на руке, покрытой фиолетовыми прожилками.

— Это в последний раз, подруга. Мне уже сделали МРТ, надо просто получить результат на руки… Нужно, слышишь? — я хочу добавить что-то еще, но резко замолкаю: пытаюсь сохранять самообладание и стараюсь не думать о том, что есть и другой вариант развития событий.

— Ну, хорошо-хорошо, — отвечает подруга, и в этот самый момент позади меня раздается истошный крик, похожий скорее на звериный рев, нежели на звук, производимый человеком. Он практически заглушает голос Ли, так что о смысле ее слов я догадываюсь по обрывкам фраз.

— Что… у тебя? Что?.. Боже… ты что… в зоопарке?

— Ли, перезвоню, — бросаю я и, повесив трубку, оборачиваюсь на звук.

В глубине корчащегося во мраке коридора я замечаю фигуру мужчины на каталке и рой врачей, обступивших его со всех сторон. Краем глаза вижу, что сидящая рядом пожилая женщина закрывает уши своими иссиня-фиолетовыми руками и поспешно отводит взгляд.

Толком не отдавая отчет в своих действиях, я встаю с места и быстрым шагом направляюсь к больному, разрезаю пространство вокруг себя растопыренными от напряжения руками. Я вплотную приближаюсь к каталке, и несколько суетящихся вокруг медсестер, видя мою решимость, расступаются. В результате я оказываюсь совсем близко к мужчине, и за спинами врачей мне удается его рассмотреть — это немолодой человек с тощей козлиной бородкой и блестящим черепом неправильной формы. Я смотрю на его исступленное лицо, опухшее от слез, и хочу что-то сказать — наверное, подбодрить, но моя несвязная речь тонет в потоке голосов врачей, которые пытаются усмирить пациента. Несмотря на сопротивление врачей, пациент срывается с места и встает на ноги.

За спиной прорывается тонкий голос:

— Папа! Пустите же! — маленькая темноволосая девушка с трудом протискивается меж халатов.

— Пропустите, там его дочь! — кричу врачу со шприцем.

На секунду толпа стихает и расступается, и крохотная девушка, почти как Дюймовочка, беспрепятственно подходит к отцу, даже не взглянув в мою сторону. Зато меня одаривает удивленным взглядом пухленькая медсестра: в ее глазах читается вопрос, дескать, а вы-то сами кто? Но она вежливо отводит взгляд и поспешно оборачивается в сторону мужчины и его дочери.

Девушка неловко обнимает отца свободной рукой и что-то бормочет ему на ухо — я не могу разобрать ее слов, зато отчетливо слышу, что отвечает ей мужчина:

— Я умру, я же умру… Не переживу операцию! Забери меня домой… домой, слышишь?

— Тебе помогут! Вот увидишь, совсем скоро пойдешь на поправку, — Дюймовочка еле сдерживает слезы, но голос звучит мягко и даже убаюкивающе.

Мужчина завороженно смотрит на дочь и шепчет:

— Ханна, мне… жаль.

В следующую секунду ноги мужчины подкашиваются: воспользовавшись ситуацией, два медбрата в полном обмундировании подхватывают худосочного пациента под мышки и укладывают обратно на каталку. Он перестает сопротивляться и лишь молча смотрит на дочь, силясь что-то добавить к сказанному. Тем временем пухленькая медсестра, которая все это время держала шприц наготове, подходит к мужчине сбоку и ловко вводит седативный препарат… Он мгновенно затихает, и напряжение на его лице сменяется маской безмятежности и покоя.

Я не вижу, что происходит дальше, потому что из другого конца коридора раздается звучный бас: «Госпожа Майер!» Я вздрагиваю, досадливо морщусь и возвращаюсь обратно к кабинету. И почему меня вообще заинтересовала судьба незнакомого человека?

Хорошенькая молодая медсестра направляется ко мне навстречу, протягивает кипу бумаг и говорит необычайно низким, почти мужским голосом:

— Вот, держите. Доктор Гросс ждет вас у себя.

— Правда? Я не записывалась на прием.

— Ничего, вас пропустят! Она попросила зайти, — медсестра улыбается, немного вымученно, и уходит вдаль по коридору.

В моих руках шуршат листы с анализами: биохимия, МРТ, ЭКГ. Взгляд отказывается фокусироваться на бумагах — буквы плывут и сливаются воедино в бешеном танце. «Танец со смертью», — приходит мне в голову.

«Спокойно, — приказываю я себе. — Ты регулярно проходишь обследования, и всегда все было в порядке».

Я перевожу дух и поднимаюсь на четвертый этаж к фрау Гросс, полная решимости; однако стоит мне оказаться перед кабинетом, как я чувствую, что земля уходит из-под ног, а тело покрывает липкий пот. Застываю у двери кабинета и — сама от себя не ожидая — резко разворачиваюсь на каблуках… Бегство от проблем и нелепый, почти животный страх мне совершенно не свойственен, и все же вот она я — брожу по бесконечным коридорам медицинского центра, словно лунатик.

В кармане джинсов вибрирует телефон: я мельком бросаю взгляд на экран: «Мама». Сбрасываю звонок и продолжаю свой путь в никуда. Спустя еще пять минут — «Амели на мели», два раза подряд. Потом уже — «Папочка». Я раздраженно сбрасываю все вызовы, выключаю телефон и кладу его в задний карман.

Когда я поднимаю взгляд в поисках сидячих мест, то вижу перед собой знакомое лицо… Спутанное сознание пытается распознать, откуда я знаю эту миниатюрную девушку. Соседка? Одноклассница?

Меня осеняет:

— Ханна? — вспоминаю, как к ней обращался отец.

Девушка, сидящая неподвижно, как истукан, поворачивается ко мне: я вижу, что по ее щекам градом текут слезы. Они наводняют ее глаза и затем проливаются на миловидное широкое лицо. Я присаживаюсь рядом, тихо беру ее за руку и говорю:

— Что случилось?

Я не была уверена, что девушка хорошо отреагирует на прикосновения незнакомки, однако она мягко принимает мою участливость и с благодарностью сжимает мою ладонь своей небольшой, но крепкой ручкой.

— Отца оперируют, — она кивает в сторону кабинета, — а я здесь… жду. Бессилие сводит с ума, понимаете?

— Да, кажется, понимаю, — тихо отвечаю я.

Я интуитивно чувствую, что ей хочется забыть о том, что происходит за дверью, хотя бы на минуту. Того же хочется и мне самой. И мы с ней говорим, говорим о всякой чепухе. Я рассказываю большом спорте, череде тяжелых соревнований, травмах, о чем угодно, только не о болезнях. И сама понемногу отвлекаюсь.

Мы спокойно беседуем до тех пор, пока Ханна не спрашивает:

— А почему вы здесь? Кого-то сопровождаете?

Вопрос ложится камнем.

— Я тут одна, — кратко отвечаю я и чувствую, как ко мне возвращается груз настоящего, затем встаю с места и, улыбаясь одними губами, прощаюсь с Дюймовочкой.

— Уже уходите? — испуганно бормочет она. — Возьмите мой номер. Вы мне очень помогли. Может, и я когда-нибудь смогу вам помочь.

Я беру визитку из ее рук и читаю: «Ханна Чжу, отдел реабилитации, Clinique de Genolier». Натягиваю на лицо дежурную улыбку, благодарю ее, но напоследок все же не выдерживаю и, улыбаясь всей душой, снова беру ее за руку и тихонько говорю:

— С вашим отцом все будет хорошо. Не знаю, почему, просто уверена в этом.

Она улыбается в ответ и легонько кивает. Я неловко бормочу что-то на прощание и направляюсь к лифту, лихорадочно вспоминая, какой мне нужен этаж. Стою несколько минут, погруженная в свои мысли, и совсем забываю нажать на кнопку… Лишь когда лифт извергает из себя толпу спешащих мне навстречу людей, я тороплюсь протиснуться и все-таки успеваю войти внутрь.

В тот самый миг, когда двери лифта снова распахиваются на четвертом этаже, я знаю, что собирается сказать мне доктор Гросс, и почему та прехорошенькая медсестра с грохочущим басом отводила глаза, когда просила меня зайти к лечащему врачу. Отчетливо помню, как дошла до кабинета врача, как нервно и протяжно оглянулась назад, словно прощаясь с прежней жизнью. «Я тоже справлюсь, — думаю я, старательно сжимая вспотевшие ладони. — Не на ту напал, Герр Кребс».

04 июля 2016 года, университетская клиника Гейдельберга

— Госпожа Майер, прошу прощения, что перебиваю, — голос моего лечащего врача, как всегда, сух и обстоятелен, а речь вычурна, как у заправского барона или по меньшей мере лауреата Нобелевской премии. — Прогресс есть. Выбранный курс лечения пошел на пользу. Безусловно, нам хотелось бы…

— Профессор Матейчик! — голос мамы неумолим и настойчив.

Да, перед нами именитый профессор из Швейцарии, светило науки, излечивший от рака весь немецкий бомонд от мала до велика. Но маме плевать на регалии: ее дочь больна. Серьезно больна. Тут уж не до церемоний.

Я оглядываю роскошный кабинет Франка Матейчика, мой взгляд останавливается на позолоченных статуэтках, стоящих в массивном дубовом шкафу; я наблюдаю, как в них блестит и отражается закатное солнце. Игра света на металле настолько завораживает меня, что я без труда отключаю слух и постепенно теряю нить разговора. Слова проносятся мимо — «химиотерапия», «рецидив», «наследственность», названия лекарств, мамины предположения и уговоры: «Может, попробуем капельницы? Поменяем препарат?» Но все эти фразы плавно скользят мимо, пока я мысленно рассекаю на раскаленном от палящего солнца белом лайнере посреди Средиземного моря. В лицо дует свежий ласковый ветер, судно резво несет и покачивает на волнах, а я стою на верхней палубе и жмурюсь от солнечных лучей. Длинные темные волосы бьют мне в лицо, попадают в рот; я смахиваю надоедливую прядь, набегающую, словно морской прибой, поправляю прическу и вдыхаю соленый запах. Вкус жизни.

— Детка, ты согласна? — мамин командный голос возвращает меня к реальности.

Я перевожу взгляд с позолоченных статуэток на лица обеспокоенных собеседников и замечаю, как мама запрокидывает голову, не позволяя слезам пролиться. Жесткая, сильная и… такая хрупкая. Пожалуй, только я знаю, какая она на самом деле.

На миг мне хочется упасть ей на плечо, уткнуться, спрятаться в морщинистую шею, вдоль и поперек усеянную родинками, сбросить с себя груз обязательств, выплеснуть всю боль, накопившуюся за последние полтора года, самые долгие и в то же время самые быстротечные в моей жизни. Я подавляю в себе этот немыслимый душевный порыв и лишь устало смотрю на нее, пытаясь передать всю горечь не высказанных слов и объятий одним долгим всеобъемлющим взглядом, а затем тихо — не для ушей Франка Матейчика — говорю:

— Ма, тебе бы отдохнуть…

— Сперва поставлю тебя на ноги, а потом мы обязательно отдохнем, вместе, — она тепло улыбается, правда одними губами: глаза остаются немыми и сосредоточенными, слезинок в них уже не видно. — И папу выдернем на недельку. Поедем на Средиземное море, да, детка?

Я досадливо морщусь: порой мне кажется, что все мысли написаны у меня на лбу.

— Да, пожалуй, — я по старой привычке пытаюсь заправить за уши непослушные локоны, но вместо этого касаюсь полей фетровой шляпы. Волос больше нет. Как и планов на будущее.

Профессор все это время внимательно прислушивался к нашему разговору и теперь сияет, как масляный блин на солнце.

— Позитивный настрой — пятьдесят процентов успеха! Вы большая молодец, что не опускаете руки. Но сперва предлагаю задать маршрут нашего плавания, — ловко вставляет он, крайне довольный сделанным переходом. — Почему бы не попробовать физиотерапию?

— Делайте, что хотите, — слетает у меня с губ. — Я имела в виду, — ловлю на себе мамин взгляд, — вы мой врач. И я… Пожалуй, я вам доверяю.

17 августа 2017 года,
Женева

— Как ты вообще оказалась в Карлсруэ? — спрашиваю я, широко ухмыляясь.

— Судьба, — задорно отвечает Ханна, перебрасывая через плечо кухонное полотенце и поспешно вытирая руки.

— А если серьезно? — я заинтригованно смотрю на подругу и замечаю, как по ее лицу, словно морская гладь, пробегает улыбка, стирая с лица все морщинки на лбу.

— Я разве не рассказывала?

Качаю головой.

— Не может быть! — глаза Ханны удивленно распахиваются, а уши даже розовеют от удовольствия.

О, я отлично знаю всю палитру эмоций подруги — эту кривую саркастическую усмешку, легкий прищур и беззаботный детский смех, который заполняет все пространство вокруг, например, когда она смотрит выступления любимых стендап-комиков: Джимми Карра или, скажем, Бо Бернема. Как истинный врач, Ханна ценит черный юмор и сама прекрасно шутит.

— У тебя покраснели уши, — громко хмыкаю. — Очередная грандиозная история?

— Да нет, обычная, житейская, — она пожимает плечами.

— Тянет минимум на полчаса, — смеюсь я, ловко перехватываю из рук подруги только что приготовленный кофе в турке и разливаю его по маленьким эспрессницам.

Историй у Ханны Чжу всегда предостаточно. К двадцати восьми годам она неплохо преуспела — на ее счету два развода, три бультерьера и ноль детей. Зато вредных привычек хоть отбавляй: взять хотя бы пристрастие к марихуане или способность влипнуть в сомнительную авантюру, стоит ей переступить порог квартиры.

Если бы в день нашего знакомства я знала, что собой представляет Ханна, то прозвала бы ее не Дюймовочкой, а Дюймовочкой-путешественницей. Будучи врачом-реабилитологом, она умудряется колесить по всему миру в поисках новых методик лечения. Ее любимый регион — Юго-Восточная Азия. «Корни зовут», — отшучивается она. Крохотная чашечка с кофе, которую я держу в руке, как раз привезена не то из Вьетнама, не то из Камбоджи. Меня подмывает спросить, откуда именно, но я решаю не перебивать подругу: сейчас ее распирает от желания поделиться очередной cool story.

— Так рассказываю? — Ханна достает из шкафчика сладости, раскладывает их по тарелкам и склоняется над столом, отчего прядь коротко остриженных черных волос падает ей прямо на глаза. Она поправляет ее резким движением и усаживается в кресло прямо напротив меня, фривольно закидывая ногу на ногу.

— Раньше начнешь — раньше закончишь, — я в шутку бросаю взгляд на циферблат наручных часов и качаю головой.

— Ты невыносима, Лу! — рычит Ханна и швыряет в меня подушкой, энергично замахиваясь.

И тут… На долю секунды я теряю контроль над своим телом, дергаюсь от летящей в меня совсем легкой, невесомой подушки, словно это кирпич, и в попытке увернуться выпускаю из рук чашку с кофе, привезенную не то из Камбоджи, не то из Вьетнама. Плеск жидкости, звон бьющейся посуды — я пугаюсь и застываю, теряю контроль над своим телом.

— Лу? Ты меня слышишь? — белое, как мел, лицо Ханны выплывает из сумрака.

Она наклоняет мою голову вниз, к коленям, брызгает водой, растирает виски — я покорно выполняю ее молчаливые приказы. Понемногу в голове проясняется: уходит ноющая боль в лобной части, ко мне возвращается способность ориентироваться в пространстве.

— Хани, что это было? — спрашиваю я, почему-то шепотом.

Она растерянно моргает, протягивает мне стакан воды и опускается на колени поблизости:

— Не знаю. Пока не знаю…

Она озадаченно трет переносицу, потом бросает:

— Звоню в клинику, тебя должен осмотреть онколог, — Ханна выбегает из кухни, но возвращается буквально через несколько секунд. Смотрит заискивающе, даже умоляюще. — Ты как? Может, набрать родителям или твоему лечащему?

Я молча качаю головой — осторожно, чтобы не вызвать очередной приступ головокружения, и категорично машу рукой:

— Не пугай их раньше времени. Если бы я звонила каждый раз при малейшем недомогании, меня бы уже не было в живых: нервы отказали бы первыми.

Ханна криво усмехается, делая вид, что оценила мою остроту, но я прекрасно понимаю, что на этот раз ей не до смеха.

* * *

Палата клиники Женолье, в которой я очутилась на следующий день, больше напоминала уютные апартаменты или номер в четырехзвездочном отеле, нежели больницу: уютная кровать с солидным высоким матрасом, мягкое на вид кресло, лампа с абажуром и даже несколько недурно нарисованных картин на стенах (хоть и репродукций). На небольшом обеденном столике — аромадиффузор и букетик свежих цветов. Непозволительная роскошь для спортсменки, завершившей свою карьеру, так и не добившись хоть сколько-нибудь внушительных результатов…

Придя в себя после операции и увидев это великолепие, я первым делом набросилась на Ханну:

— Ты с ума сошла? У меня не хватит средств…

— Нет, и не нужно, — Ханна наморщила лоб и отмахнулась от меня: тема была закрыта.

Дни в клинике текли уныло один за другим: каждое утро и вечер в палату заходила процессия из врачей — они осматривали меня, измеряли давление, брали всевозможные анализы и тихо переговаривались между собой, обсуждая результаты, будто меня не было рядом. Затем незримо приходила мама: она просачивалась меж врачей, целовала в лоб, оставляла кладезь теплой домашней еды и с виноватым видом уходила вслед за ними. Мой лечащий врач, доктор Жан, чернявый француз средних лет, не пытался обнадежить маму, как несколько дней тому назад, когда она спешно приехала в клинику после звонка Ханны. Доктору досаждало присутствие родных, но он каждый день терпеливо докладывал им о моем состоянии, корректировал терапию и предлагал все новые и новые схемы лечения.

Ханна, как и я сама, с врачами почти не общалась: сразу после операции у них с доктором Жаном состоялся обстоятельный разговор — сперва они говорили довольно спокойно, потом на повышенных тонах. Тогда я только отходила от наркоза и потому слышала все в полудреме, не понимая смысл сказанного: я даже до конца не осознавала, где нахожусь. Однако их разговор каким-то непонятным образом отложился у меня в сознании, и сейчас я решила спросить Ханну, о чем она спорила с Жаном в тот день. На мне была кислородная маска, поэтому, чтобы спросить, мне нужно было взять мобильный, набрать текст в заметках и показать его собеседнику. Такое у нас теперь было общение.

— Детка, если вкратце, — Ханна подалась вперед и зашептала мне на ухо, чтобы стоявшая в коридоре мама ничего не расслышала, — ну… положение — дрянь. Фрау Майер запретила мне поднимать эту тему, но я молчать не буду: твои шансы сейчас пятьдесят на пятьдесят. Говорю не для того, чтобы напугать. Наоборот. Я хочу, чтобы ты взяла и разозлилась: на свой ебаный рак, всех этих хваленых швейцарских врачей, которые — не сомневайся — уже списали тебя со счетов. Я знаю их всех…

Она сделала глоток воды и продолжила, понизив голос:

— Лу, это немало. Половина! Включи спортивную злость.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.