Бесплатный фрагмент - Освежатина

I

Волочивший тушу человекообразный остановился, выдул носом так, что густая сопля пролетела полметра и впечаталась в подъездную стену и перехватил скользкую плоть. Пальцы его — с утолщёнными, жёлтыми, забитыми грязью ногтями — вдавились в конечность, оставив ямки.

— Няма-няма, — протянул он и, облизнувшись, двинулся дальше.

Лестница, обглоданная временем, с островками бетона и зияющей пустоты, испещрённая следами нечистот и прошлых охот, распростёршись, принимала новые соки. Головёнка добычи шаталась из стороны в стороны и стукалась о выступы, белки в обескоженных глазницах подрагивали, а пальцы застревали, словно хватаясь за арматурины, и приходилось прикладывать недюжинные усилия, дабы втащить добычу наверх.

Стоило пересечь площадку шестого, появилась одышка, и казалось, что она исходит не только от носильщика, но и от ноши. На восьмом причина двойного дыхания прояснилась — спину догнал гомуньий рык. Волосы на затылке человекообразного встопорщились, но он не обернулся. Сплюнул в сторону, вновь перехватил труп и поволок выше.

Так, кряхтя и пыхтя от утомительного подъёма, обросший самец достиг тринадцатого, отодвинул шкап и вошёл в пристанище. Сделал несколько размашистых шагов, оставив грязные пятипалые следы, и замер.

Пятнистая рыже-чёрная шкурка с серыми вставками, подпоясанная верёвкой из лыка, оголяла жилистые предплечья. В спутанных косе и бороде завалялась кладезь всяческих полезностей: и кости, и хрящи, и увядшие листья, и разнокалиберные хворостинки. В одной руке он держал заострённую арматурину, а в другой…

— Пьять, — человекообразный обратился к подобному, что ковырял веткой в зубах, и бросил сочащееся красным тулово на пол. — Свежа-атина, — протянул он, перемолотил ноздрями воздух и облизнулся.

— Ни чавка? — у второго человекообразного голос звучал на пару октав выше, вероятно, женский. — Четыре чавка. Яба зная, животя боля три дня…

Самка сидела посреди бывшей кухни, от которой уцелели лишь ошмётки кафеля, и выдалбливала отверстия в крохотной куничьей шкурке. Из спутанных лохм выглядывала кость неведомого хордового, а горбатое, неотличное от мужского тело, прикрывали свалявшиеся до коросты лоскуты, местами настолько истончённые, что проглядывала землистая кожа.

Не отрываясь от работы, она щерила близко посаженные глаза, стреляя ими то на тулово, то на самца. Её шея, короткая и мощная, вросла в плечи и подбородок единым слитком мышц, лишив самку всякой лебединости. И в складках этой почти отсутствующей шеи, на потной, грязной коже, чернело единственное украшение — ожерелье из обугленных перьев и волчьих клыков.

— Маля понебел, — самец ткнул арматуриной в щёку тулова, где уже расплывалось синюшное пятно, — тута. Бошка на вымет. Жало.

Он отбросил арматурину, высунул язык, уставившись на бескожую головоньку, и рванул из-за пояса кусок листового металла. Дунул на него, и обрушил лезвие на шею.

Голова отлетела от освежёванного сородича, образовав тягучую лужицу. Тогда человекообразный взял огрызок за ушной хрящ и швыранул в окно.

С улицы донёсся визг. Это гомун вцепился когтями в кусок человеческой плоти. Визги размножились, наседая на домовые глазницы десятком тембров. Мохнатые перебрасывали голову друг другу, точно та шпарила лапы, выясняя, кому достанется больший и лучший кусман.

Самец перегнулся через домовую глазницу, ныряя взглядом на тринадцать этажей вниз.

Где-то на шестом начисто обглоданную бошку разодрали на четыре симметричные части. Но охочих набить животы ещё имелося с дюжину. Гомуны, коим не досталась добыча, перемахивали ряды безликих окон по лианам вечнозелёного плюща и отчаянно взвизгивали.

— Зырь, гомун ща хлопа гомуна, — самец заржал, обнажив чёрные пеньки.

— Ха буя, — Яба махнула рукой и с размаху воткнула костяную иглу в шкурку. — Один хлопа, два чавка. Буя!

— Боля-боля, — самец скривился и покачал головой, — гомун боля, здеся животя, — и открутил ладонью по брюху мнимый час.

— Небо густя, — самка не поддержала шутку. Нахмурилась, кинула взгляд на дверной проём и отложила работу.

Человекообразный понял намёк без слов. Вздохнул с широко открытым ртом, всплеснул руками, брякнул под нос: «Кшыш!» и прошлёпал до лестничной клетки. Он встал перед острыми зубьями бывших перил и проорал:

— А-а, О-а!

Эхо заструилось, оттолкнулось от уровня земли и расцвело громыханием выше.

— Здеся, — ответ пришёл откуда-то снизу.

— Вышевато! Квика!

— Семя гомун. А-а и О-а сидя, — прокричал ещё не сломанный голосок.

— Сидя, — произнёс самец, перегнувшись через зубья, и погрозил пальцем двум сальным макушкам.

То ли строение скелета, то ли чрезмерное оволосение, то ли первобытный страх, то ли исключительная глупость не позволяли гомунам ходить по лестницам. А потому, заслышав визгливую тварь, двуногие тикали и пересиживали меж пролётами.

Можно было, конечно, перемахнуть через перила и миновать этажные площадки, но лестницы частично обрушились, образовав порталы, и лишь у стен ютились бетонные выступы. У одного из таких, между шестым и седьмым этажом, и сидело двое выкормышей, прижимая к груди охапки сушняка. Один постарше, белобрысый, ростом где-то с полтора метра, прятал за ветками красноватый переплёт, а второй совсем маленький, на две головы ниже, ковырял палкой стену.

Ночевать в пролёте им было не впервой. Порой приходилось пересиживать сутками и даже неделями. В какофонии возмущающихся пустотой желудков.

Увы, гомуны лезли в домовые глазницы, только когда следовало подлечиться. Ежели здоровый зверь ещё боялся резких звуков и людской брани, то, когда нападала хворь, в этих чудищах засыпал страх и накалялась злоба. «Бу ни, зля!» — так говаривали старшие.

Большинство гомунов гнездилось в вечнозелёном плюще, опутывающем фасад. Тот обрывался где-то на середине двенадцатого, а дальше уходил вбок на пару метров и резко нырял вниз. Воздух ниже кристаллизировался от свежести, ведь плющ отфильтровывал все нечистоты. Но, опасаясь пасть жертвой острых когтей, пребывая в беспомощном снови́денье, человекообразные обосновались повыше, снарядив склады дров и найденной утвари в зоне роста зелёных побегов.

На тринадцатом разместилось восемь семей, заняв безликие комнатушки. Двери давно уж посрывали с петель и пустили в кострище, потому проёмы прикрывали куски металла. А когда в щели и окна вгрызался ветер, тела выстывали до костей.

Лишь один вход отличался — здесь дверью служил массивный шкап с резными фасадами, чудом не преданный огню. Семейство ревностно стояло за его сохранность. Правда, подлинную историю реликвии забыли, зарубив главную истину: хранить и оберегать.

— А-а и О-а сидя, — начал человекообразный с порога и задвинул шкап наполовину, — семя гомун, — он взял заскорузлую ладонь сородичихи и ткнулся в неё носом. — Два лежа? — он выразительно изогнул бровь, а в глазах проблеснул огонёк.

— Дохла понебея, — рявкнула самка, вырвала ладонь и кивнула в сторону трупа. — Ная жар.

— Вырла! — самец положил ладонь на пах, сморщился и вновь вышел за шкап.

Миновав два лестничных пролёта, он вошёл в аналогичную по планировке квартиру. Только тёмную, прямо глаз выколи, из-за густой поросли за оконной дырой. Самец наощупь пробрался к схрону, сгрёб часть хворосту в охапку и снёс наверх, бросив посреди комнатушки.

Сородичиха уселась над кучкой, положила дощечку под колени и поставила на неё стержень из сосны. Накрыла тот ладонями и начала усилено проворачивать.

Самцу понадобилось пять ходок, дабы неотёсанная женщина довольно хмыкнула и приподняла уголки обезображенных шрамами губ.

Стержень дал искру и в голостенном пристанище затлел, а затем разгорелся костёр. Самец повертел безголовый труп и отсёк конечности, а после порубил их на три равные части, насадил на ржавые прутья и повесил над кострищем. Языки пламени касались плоти, превращая её в соблазнительные угольки, а в ноздри человекообразных проникал ароматный дымок. Пока ужин готовился, они изошли слюной и то и дело облизывали пересохшие губы.

Самка накромсала ягодичные мышцы и часть жирного брюшка в два проржавевших чана.

— Жиряк ная топя. Деся опута, — Яба покачала головой. — Тута жиряк, — она ткнула в один чан, — тутла пойло буя, — ткнула в другой. — Тем, ная мокря, — она кривовато улыбнулась и приказала: — Нося!

Самец дошлёпал до балконной плиты, подхватил обеими руками деформированную жесть от бывшей вывески, вернулся к сорочихе и слил дождевую воду.

— Два лежа? — он вновь попытал счастья.

— Ни. Туля гомун, — Яба кивнула в сторону искромсанного обрубка. — О-а и А-а вышевато.

— Жало, — самец нахмурил кустистые брови. — Хай сидя, — и махнул рукой. — Самцы!

— Иг! — вероятно, прозвучало имя человекообразного.

Самка рявкнула настолько сурово, что Иг весь сжался, схватил тулово и понуро понёс вниз.

На площадке седьмого он приосанился, выпятил грудь и, выставив покоцанное тулово вперёд, встал на ступень ниже. До ушей донеслось рычание, и все волоски Ига — головные, ручные, ножные, ушные — встали на дыбы. На трясущихся ногах он опустился на ступень.

И ещё на одну.

В дверной проём сунулась мохнатая бошка. Существо с кирпичной мордой расширило ноздри и втянуло аромат свежатины. Длинный шершавый язык с выпирающими сосочками высунулся, хищно облизнул верхнюю губу, прочертив параболу, и втянулся с чавкающим звуком. Челюсть гомуна вильнула, преобразив рот в жалко-жалостливую полуулыбку.

Но Ига эта жалкость не расслабила. Он знал, сразу за полуулыбкой гомуны хохлятся и бросаются на беззащитных жертв. Правда, это только по слухам, на своём веку он не видал ни одного случая нападения мохнатых.

Шёрстка гомуна, искрящаяся на закатном солнце оранжево-красным, уже вздыбилась, когти протянулись в сторону незваного гостя, а глазницы будто насадили человекообразного на вертел. В уголке рта проблеснула вязкая слюна, поползла ниже и тугой каплей ухнулась на пол.

Дрожа всем телом, Иг стоял на предпоследней ступеньке. Он, не спуская взгляда, мягко опустил тулово, глубоко поклонился и попятился. Гомун лениво продефилировал ближе. Обнюхал дар. Внимательно осмотрел Ига. Воткнул коготь промеж труповых рёбер и унёсся прочь, выпрыгнув в домовую глазницу и повиснув на корневище плюща.

— О-а, А-а! — прохрипел Иг и сглотнул. Голос набрал силу: — Вышевато! Ни гомун! Вырыгнул!

Послышался влажный топот. Когда два небольших человекообразных приблизились к отцу, тот отвесил им по подзатыльнику.

— Тулово жало. Сидя и сидя, — самец покачал головой. — Животя?

Мальцы заулыбались, а из впуклых животов донёсся утробный звук. Пробурлил на манер горна партию и легонько присвистнул по окончании. С последнего пайка прошло уж четыре ночи.

— Птах? — А-а, тот, что постарше, облизнулся.

— Свежатина.

Выкормыши переглянулись. Они вмиг вспомнили, как крутило животы после Четыре. Непереваренная еда выходила фонтаном верхним и нижним этажом, иногда даже одновременно, а плоть будто пронзали и выкручивали острые коготки гомунов. Агония и душераздирающие вопли три дня пронизывали безликость бетонных стен.

Соседи даже обратились к старцу, дабы тот распорядился о подготовке берестяных саванов, но семейство поправилось, поклявшись впредь никогда не употреблять «чавкающих». Так они прозвали синюшные пятна, что шкворчали на костре, издавая канонаду «чавков» и выстреливая жижей в стены. А о приступе всё ещё напоминало зловонное амбре, намертво впитавшееся в толщу перекрытий.

— Бо-бо, — младший показал на живот и одноразово хныкнул, не переходя в истерику.

Так сказать, кинул предупредительный хнык.

— Пять ни небел. Небел бошка. Иг чик, — самец махнул листовым металлом, — гомун дая.

— Гомун ам, ни свежа, — протянул старший на площадке одиннадцатого. — Ке свежа?

— Финке зря, — ответил отец. — Бошка бо-бо, — он перехватил хворост у О-а и откинул на склад.

Старший прошлёпал следом. Он сделал шаг, и тайный груз выскользнул из-под веток и брякнулся о пол. На звук обернулся Иг. Взгляд упал на красный корешок, глаза заискрились, и он воскликнул, выставив большой палец:

— Жар буя! Во!

А-а рыкнул от бессилия, ибо занятые руки не дали подобрать сокровище. Он кинул выразительный взгляд брату, мол: «Спасай!», но тот погрузился в песнопение и покачивание головой: «Буя жаря, жаря буя, безживотя ни буя…».

Отец со старшим сыном скинули дрова и обернулись к площадке. Шаги Ига ширились пуще шагов А-а, потому отец добрался до корешка первым. Нагнулся, подобрал и, не прикладывая ни йоты усилий, вырвал всю сшивку.

А-а закусил губу. Он не хотел расставаться с находкой, отвоёванной с боем у сопротивляющегося дупла. Оное прогнило и каждый раз, когда выкормыш силился поддеть книгу, осыпало руку трухой. Природа не сохранила дерево, но шершавый кожаный переплёт защитил глянцевые страницы. Всю дорогу из чащи А-а, несмотря на неустанные дёрганья брата, молчал и обсасывал: «Ке ставя жар? Кильке Лун, зим летя? Люд ли, ни люд ли?».

Он чувствовал в страницах целый мир, но не находил слов, дабы описать и обдумать.

Последнюю книгу А-а показывал дед. В тот день они сидели у кромки чащи. Солнце ещё пригревало, но деревья уже сбрасывали последнюю листву. Старик водил пальцем по картинкам и сказывал историю, а малец четырёх зим отроду внимал, развесив уши.

Ту зиму дед не пережил. Скончался от безживотия. Мать погоревала денёк и без зазрения предала чтиво огню. А в наследство достались лишь нажимная буквица, которую дед ласково называл: «Квертя» и резной шкап. Благо, А-а успел выучить назубок историю о курочке и золотом яичке. Правда, ценности золота он не понимал, да и куриц никогда не видывал, но благодаря картинкам уразумел, что они — разновидность птахов.

Примостившись у кострища, человекообразная семейка набила животы, вгрызаясь в поджаренные конечности. Самка с упоением обгладывала пальцы, а самцы и выкормыши взяли что пожирнее: бёдра да ножки.

— Семя дня хва, — самка разложила остатки на ровные кучки. — Нова жиряк и пойло щё. Яба дея, — она довольно оскалилась и поставила оба чана на угольки.

Пока семейство наслаждалось пищей, прикрыв глаза от удовольствия, старший вытянул из кострища обугленную с уголков страницу. Единственную из выживших. На ней было изображено чудище, наверное, в два человечьих роста с огромными конечностями и с острыми обнажёнными клыками.

А-а смекнул, на бумаге изображён тот, кто в последние дни снимает кожу с сородичей. Выше, над рисунком, паренёк разглядел буквы, но не смог их распознать.

Он отполз от кострища и достал из-под лежанки, сбитой из лапника с кучей тряпья, припрятанную буквицу. Поднёс ту к лунному росчерку, пронажимал, напевая под нос, как поучали, порядок от «Й» до «Ю», подражая дедовому выговору; скользнул взглядом на рисунок и обратно — на знакомые закорючки. Губы беззвучно шевельнулись, складывая странные звуки в чуждое слово: «Вам-пир».

А-а сгрёб пожитки в беспорядочную кучу и зарылся в неё с головой, поджав колени к животу, всё ещё полному горячей пищи. Перед глазами стоял рисунок: ни гомун, ни зверь. Нечто иное. То, что наверняка не боится лестниц. Последней мыслью, прошившей мрак, стала: «Нова боля. Нова хлопа. Зля».

II

Утром, когда небо озарилось рассветом, в оконные дыры повалил снег. Его швыряло ветром, и он заносил пол, припорашивая угольную пыль и вычерчивая белые полосы.

Семейство проснулось в приподнятом настроении, ибо утро всегда доброе, когда стены источают ароматы зажаренного мясца и кострища.

А-а потянулся, пригладил облезшую шкурку, что едва достигала колен, выудил камень с куском листового металла и начал обтачивать, как поучал отец. Яростные движения влёк страх, разбавленный с любопытством.

Ночь, полная кошмарных видений будто переродила мальчишку, он чувствовал себя уже не выкормышем, но самцом.

Доведя орудие до блеска, А-а взглянул в отражение. На губы налип человечий жир — признак довольствия, гордости пред сородичами, а из носа торчал плотный чёрный волос. Сердце А-а зашлось. Он поднял руки, осмотрел правую и левую подмышку и взвизгнул, подскочив на месте.

Семья слетелась на мальчуковый крик. А-а вновь и вновь подымал левую руку, тыкал в проклюнувшийся волосок, а родня осматривала место преступления.

Наконец, отец выдохнул и подвёл итог собрания:

— А-а лохматя! Терь Иг ыда Юм, — он почесал за ухом. — старя дая добро. А-а хлопа. Тем, самец! — он ухнул и трижды простучал по груди.

— Нова шкурка! — младший подпрыгнул и захлопал в ладоши. — А-а буя нова шкурка! О-а бря шкурка А-а!

— Вырла! — взревела мать и качнула головой, обхватив щёки чёрными из-за угольной пыли пальцами. — Мал, кой лохматя?

— А-а хлопа! — будущий самец сжал ладонь в кулак и задрал руку.

Отец ухватился ногтями за волосок и резко выдернул. А-а не вскрикнул, лишь слегка поморщился.

— Самец! — Иг похлопал сына по плечу и вышел за шкап, что с ночи забыли придвинуть на место.

Он убёг, сжимая волосок большим и указательным, бесперебойно голося: «Лохматя! А-а лохматя!». Из проёмов отодвигались листы металла и высовывались соседские макушки. Они ухали и стучали кулаками по груди вслед новоявленному отцу самца, приправляя возгласами: «Хлопа! Хлопа! Хлопа!».

Иг вильнул в подвал и чрез него проник в соседний подъезд. Взобрался на пятнадцатый, упёр ладони в бёдра и последний раз прохрипел: «Лохматя!».

Сородичи ходили на аудиенцию к старцу по всевозможным событиям: назначению брака, принятию младенца, наречению выкормыша, подготовке берестяных саванов и, как сейчас, неотвратимости взросления. Не то, чтобы старец слыл самым мудрым или самым справедливым членом племени — попросту самым старым.

Этот выглядел до невозможности дряхлым. Лицо стягивала сетка морщин, уголки губ тащили невидимые грузики, воспалённые дёсны давно растеряли зубы, глаза застилала пелена катаракты, а промеж бровей углублялась в небытие Марианская впадина. Казалось, стоит коснуться пальцем, и к подножию падёт песчаный бархан.

Старцу шёл уж пятидесятый год, а столько человекообразные не живут.

Когда кусок металла отъехал в сторону, и бельма старца встретились со зрачками, Иг выставил доказательство оволосения сына. Старец обвёл куцый волос белёсым взглядом, ощупал тот сморщенными пальцами и прошлёпал губами:

— А-а ыда чаща. Взятя рызля и хлопа. Тем, кады шкурка дета, — он сдул волосок, — Самец! — и трижды простучал по груди.

Иг повторил за ним и ухнул.

Старец дал добро на обряд инициации, в ходе которого выкормыш должен собственноручно убить хищника, снять с него шкуру, водрузить оную на плечи и только тогда воротиться. Воротиться победителем.

Тогда племя признает самца. Он сможет охотиться наравне с остальными, вступать брак, заводить потомство и отращивать косу — символ силы и мужества.

А-а мечтал о пятнистой шкурке. Но какой выкормыш мог сразиться с таким мощным зверем? Опытные самцы-то, и те тушевались.

Вот папка смог, но получилось только после череды неудач и серьёзного ранения. Первенцем Ига стал волк, а позже к нему подтянулись ещё две серые шкурки. По дому гуляла молва, будто в ту зиму стояла такая дубачина, что инициация Ига заняла целую Луну. Самую мучительную и голодную Луну его жизни.

Скорее всего, и А-а обзаведётся волчьей или, если повезёт встретить, лисье-волчьей шкуркой. Но воображение рисовало, как он лихо отбивается от мирских тварей. Как-то А-а даже представлял поединок с гомуном, где на последнем издыхании протыкал мохнатому сердечную мышцу.

А-а готовился к инициации суетно: то хватался за арматурину, тренируя удары и броски; то забивался перебирать пожитки; то снимал развешанные шкуры, изучая материнскую выделку. Наконец он осел у пепелища и начал густо вымазывать стопы растопленным жиром и золой.

— Вылазя! — О-а дёрнул брата за руку. — Чаща! Дём!

— Ни, — парень смерил брата взглядом, покачал головой и вернулся к натиранию стоп. — А-а — хлопа. О-а — сидя здеся, мал.

Малец удалился к своему углу, порылся в тряпье, выудил авоську, сплетённую из обрывков полиэтилена, и вернулся.

— О-а нося, — он поднял сетчатую сумку, и жалобная ужимка перекосила и без того разнопосаженные глаза. — Жар нося, гриба нося, птах нося…

— Сидя, — шикнул А-а.

В глазах мальца заблестели слёзы. Он снова потянул брата, упрямо мыча: «Нося! Нося! О-а нося!».

Конечно, А-а хотел пойти в компании, ведь досель никогда не приходилось ему ступать на опасную территорию в одиночестве. Но А-а понимал, охота может занять несколько Лун, и пока дело не сделано, в родной дом ему ходу нет. Какой самец может подвергнуть такой опасности выкормыша?

Он поднялся, потрепал брата, и рука коснулась ямки на темени. Тут же шрамы на спине накалились, а память врезала обухом:

Вот, едва наречённый, трёхлетний О-а, играючи, убегает от нахмуренного брата, кричащего: «А-а силь!» и поскальзывается на новёхонькой пятнистой шкуре, сваленной Игом в углу. Время оборачивается смолой: тело накреняется, нога подлетает, голова встречает подоконный выступ, и О-а обмякает.

Тишина звучит гульче крика. А-а цепенеет. Иг дёргается, подскакивает, приближает листовой металл ко рту сына и свирепеет. Свист розги, раз за разом приходящий на спину А-а возвращает О-а из небытия. Мальчик всхлипывает: «Ни битя А-а. Битя О-а. А-а ни винат!». Но розга, размером с Игов указательный, не останавливается. Она хлещет, пока не сдирает кожу догола, сполна взяв плату за недосмотр.

Старые раны ныли, напоминая, чего нельзя допустить вновь.

— А-а ыда чаща адын, — протянул он и поднялся на корточки. — Чаща — бу, ни опута. Ждя, — он легонько стукнул костяшками по груди брата, заставив того поднять взгляд. — Буя чаща, А-а нося О-а шурх. Тем, О-а буя нова вязь. Битя? — он выставил ладонь.

Малец вздёрнул голову, помычал с минуту и обрушил ладошку на пятерню брата. Обещанные дары смогли его успокоить. А-а брякнул напоследок «Нова вязь!», достал запрятанный кусок берёзовой коры, где углём были выведены буквы «О» и «А», вручил брату, хватанул авоську с оружием и вышел.

Его сверстники, даже запоздалые в рождении, уже оперились, в смысле — олохматились. Один А-а битые Луны разочаровано осматривал лысые подмышки, надеясь, что вот сейчас сиротливый волосок воспрянет духом и пробьёт юношескую кожу. А тот всё не спешил.

Соплеменники уж начали показывать пальцем и гоготать над недоразвитостью. Особенно молодые самки.

Не то, чтобы А-а до безумия желал стать самцом. Кому ж придёт в голову покончить раньше с периодом выкормыша? Кто захочет взвалить на плечи ответственность за полноту семейных желудков? Никто. Но мало кого прельщает наличие статуса отщепенца, недоразвитого примата и вечного дитя. Потому, заполучив вожделенный волосок, А-а хотел кричать об этом всему миру. Нашлись бы только слова.

Спустившись на уровень земли, сын перекинулся взглядами с Игом. Тот поджал губы, пробасил: «А-а — чаща. Буя силь!», и они стукнулись кулаками.

А-а спрыгнул с пролёта, отодвинул преграду и, согнувшись в три погибели, выполз в подвал. Сразу на улицу — сродни самоубийству, ибо, где раскинулся плющ, там вьют гнёзда гомуны, охочие до человеческой плоти.

В подвале пахло сыростью и нечистотами, а бетон изъедала чёрная плесень. На дальней стене зияла выбоина и прорытый земляной лаз. Наведя глазной прицел на треугольник света, А-а решительно пошёл вперёд, но столкнулся плечом с сородичихой.

— Вырла! — прорезался тоненький девчачий голосок. — А-а, ширь зенки!

— Эя — вырла! А-а — самец! — он простучал кулаками по груди.

Девчонка захохотала, скрючилась и схватилась за живот.

— Куниц хлопа? — протянула она, прерываясь на смеховые конвульсии.

Эя олохматилась пять Лун назад, хотя родилась на три Луны позже, и носила красивую лисью шкурку с высоким ворсом из четырёх собственноручно приконченных лисиц. В первый же день набрела на целое скопище крупных особей. Удачливая.

Правда выделка заняла пять ночей. Длинные белые жилы с хребтов она выдрала, высушила на ветру, а потом размочила и расщепила пальцами на прочные нити. Скоблила мездру камнем до тех пор, пока шкуры не стали мягкими и тонкими. Втирала жир и мозги, выбранные из лисьих черепов. Затем сбила раму о четырёх кольях, растянула на ней шкуры и коптила над кострищем, ежечасно подбрасывая дубовую кору. От той работы глаза щипало до слёз. Но шкурка выделки стоила. В завершении Эя заострила обломок кости о камень и продырявила им края шкур, чтобы скрепить жилами на живую нитку и воротиться к сородичам.

Мясо лисиц девушка отдала старцу, но печёнку, сердце и потроха употребила сама, дабы не издохнуть от безживотия в чаще. Она воротилась самкой. Пахнущей дымом и смертью.

За ней тут же начали рыскать самцы, чуя плодовитость и силу. Ещё бы, тело Эи дышало сытостью, что подтверждал упругий жирок на бёдрах и животе. Широкая кость говорила о возможностях таза, а крупные крепкие зубы могли разгрызть любую хрящину. Но отец девушки, Уд, всех желающих счёл недостойными. Уж не раз А-а слышал, как очередного женишка спускали с лестницы под грозный рык Уда и хохот дочери.

Та же насмешка сейчас играла в её глазах.

— А-а хлопа гомун! — парень выставил пальцы и пошевелил ими, имитируя острые коготки.

— Гомун выха-хачит внутри. Лопа — внутри на шкурке, — Эя снова заливисто захохотала, приглаживая меха.

А-а насупился, нырнул в земляной лаз и вышел на поверхность, Эя юркнула за ним. Парень остановился, пристально вгляделся в девушку и, когда та вильнула вправо, развернулся и побежал в обратную сторону.

С зеленых стен многоэтажки раздавались визги и уханья гомунов. А-а, хоть и страшно хотел заполучить уважение сородичей, не рискнул ввязываться в схватку со стаей и пошёл в сторону чащи, где водились твари посговорчивей.

Сегодня лес наводнялся человекообразными. Тут и там А-а встречал пятипалые следы, взрыхляющие порошу, раздавленные строчки и островки жёлтого снега. Он даже наткнулся на раскуроченное гнездо с перьями птаха. Собрал находку в авоську, дабы мать смастерила новые бусы, а братец обещанную головную повязку, и двинулся дальше.

Чего на снегу не встречалось, так это следов хищников. Ни волчьих, ни лисьих, ни даже куничьих. А-а успел истоптать ноги, пять часов шныряя по лесу; потянуть спину, пробираясь через бурелом; и получить хлёсткую затрещину от взбрыкнувшейся ветки. Тело саднило, а долгожданная схватка не мелькала на горизонте.

А-а остановился на привал. Наскрёб в авоську дубовой коры, присел на бревно, наклонился, зачерпнул в ладони снега и оросил лицо, после — отломил сосульку с ветки и разгрыз. Глаза, привыкшие выискивать движение, безучастно скользили по заснеженным стволам. Вдруг, меж деревьев мелькнул кончик рыжего хвоста.

Парень медленно поднялся. Натянулся струной. Выставил остриё.

Он начал ступать еле слышно, вторя четырёхпалым следам. Шёл по проталинам, дабы не подводил снежный хруст. Старался дышать в такт биению сердца. Осторожно отодвигал ветки.

Так, мягкой поступью, он добрался до хитрой морды.

Лисица потчевала птахом, пока А-а, вздёрнув остриё, готовился обрушить удар на первую жертву. Едва мальчуковое тело дёрнулось, из-за куста вынырнула Эя и бросилась на зверя, в мгновение ока вспоров тому грудину. А-а сжал кулаки и хотел уже навалиться на несносную самку, но та сделала кувырок, встала на четвереньки и уставилась на что-то в оцепенении.

А-а сощурил взгляд. Сквозь непроглядную чащу отливал серебрением расплывчатый контур со сверлящими прорезями. Сердце зашлось. Этот взгляд точно указывал, перед ними — гомун. Парень отодвинул Эю, заслонив собой, и вскинул лезвие с арматуриной, готовясь к схватке.

В уме он уже примерял берестяной саван.

Зверь сделал несколько ленивых шагов и остановился. Глаза гомуна сверкнули недобрым. Он взрыл землю задней лапой и понёсся на всех порах прямо на парнишку. А-а прицелился и метнул арматурину, но зверь вильнул и металл вошёл в кочку, поросшую мхом.

За два метра до цели гомун взвизгнул, нахохлился и в один прыжок повалил нескладное тельце в порошу, пригвоздив лапами. А-а зажмурился, ожидая кончины.

Гомун снова взвизгнул, замахнулся и обрушил когти на мальчуковое предплечье. Глаза заволокло пеленой от боли, и А-а взвыл. Но вместе с тем, в угловатом теле проснулась невиданная доселе ярость.

А-а поднял здоровую руку с лезвием и воткнул в шкуру в районе сердца. Остриё оставило на мохнатом лишь небольшую царапину. Тем не менее, гомун взревел и выгнул торс, вырвав когти из мальчиковой руки.

Конечность обдало жаром. Но на адреналине боль тут же схлынула. Парень прокатился по земле, подобрал увесистую палку, вскочил, весь облепленный снегом на ноги, и начал отмахиваться от атак. Гомун не сдавался. Напирал, выпуская когти, и скалился, а А-а успешно отскакивал. Схватка походила на заученный танец. Дыбы — разгон — прыжок — отскок — дыбы…

Когда гомун бросился в очередной раз, А-а сменил тактику, и почертил палкой перед мордой гомуна, взметнув слепящую завесу. Гомун пошёл тараном на противника, но запнулся задними лапами и повалился на спину. Поднялся столб вспененного снега.

Немедля ни секунды, А-а напрыгнул сверху и воткнул остриё в глазницу. Гомун завизжал пуще прежнего, а с дыры, бывшей когда-то глазом, потекла струйка крови. А-а вырвал лезвие и обрушил его на второй, пока ещё здоровый глаз. Гомун обмяк, но А-а не останавливался. С яростным кличем: «Ша!» подымал и обрушал лезвие снова и снова, пока серебристая шкурка полностью не окрасилась в красный.

А-а слез со зверя, упёр руки в бёдра, отдышался и осмотрел место происшествия. Гомун больше не дышал. Из-за берёзового ствола вынырнула Эя.

— Гомун, — протянула она и с немым вопросом глянула на А-а.

— Хлопа. А-а хлопа, — парень нагнулся и попытался рассечь грудину, дабы снять шкуру, но та не поддалась.

— Здеся, — прошептала Эя и ткнула на рассечённую область в районе живота.

А-а отошёл, взглянул на умерщвлённого гомуна и задумался. Он хорошо помнил, как лезвие не прошло сквозь жёсткую шкуру, а значит, не он вскрыл чудищу тулово. Скорее всего, А-а сражался с уже раненым зверем, что снижает градус геройства. Но что-что, а падать в глазах Эи он не хотел, потому предпочёл промолчать, продолжая храбриться и напускать важность.

Он начал рассекать красную переливистую шкуру. С трудом, но она поддалась, благодаря вскрытому нарыву. Освежевав гомуна, А-а обернулся. Эя стояла, зажав ладонью рот.

Парень подошёл к девушке, неуклюже положил руку на талию, взглянул на обесшкуренного гомуна и вздрогнул.

На поляне лежал один в один освежёванный человек.

Доселе ни у кого не удавалось убить гомуна. Что говорить, не удавалось даже ранить. Во всяком случае, никому, кого бы знал А-а и его соплеменники. Тем не менее, за последнюю Луну один только Иг принес в пристанище пять человеческих тел, начисто лишённых кожи. Неменьший улов встречался и у соседей.

После первого тулова, обнаруженного в чаще, соплеменники искали пропажу, но все знакомые лица оказались на местах. Мало ли других племён на свете водится? Наверное, не мало, но никто с ними никогда не сталкивался. Тем не менее, рассудили так. Рассудили и съели, ибо незнакомцев жрать незазорно.

А-а вырвал арматурину, вложил листовой металл за лыковый пояс и, кряхтя от натуги, набросил сырую шкуру на плечи. Ворс гомунов был длиньше и гуще, чем на всех знакомых животинках, а оттого тяжелее. Парень знал: завет предков велел остаться в чаще, выделать трофей, потратив на то пару-тройку ночей. Но он видел человечье тело под шкурой гомуна. Видел и не мог задержаться, не мог не принести правду сородичам.

Нарушив уклад, малец в красных мехах, в одночасье свершивший немыслимое, нагнулся, схватил обесшкуренное тулово за сухожилия и поволочил в дом, оставляя на снегу багряную полосу.

Эя шла рядом бездумно, как тряпичная кукла, напрочь позабыв освежевать недавно приконченную лисицу. Больше девчонка не смеялась. Она смотрела на А-а взглядом, полным уважения и какого-то трепета. Её пальцы шарили по рыжим мехам, в поисках опоры.

— Шкурка сопля буя, — брякнула Эя, тыча пальцем в лохматую ношу. — Эя пьять густей дая жар.

А-а передёрнул плечом, поправляя сползающую шкуру, и его голос сорвался на крик, в котором смешались тревога, раздражение и торжество:

— Ни жар! Дохла важня! А-а зная, гомун дета, люд ни дета, — он встряхнул головой. — Кады А-а ыда Юм, кады Юм зная, люд зная, тем буя жар!

Эя кивнула и опустила взгляд. Молча, каждый в своих думах, они добрели до кромки чащи.

Там, за кустами, пару поджидал сюрприз из дюжины гомунов. Увидев стаю, Эя зажмурилась, ожидая скорой кончины и обняла А-а, вжавшись в него изо всех сил. Один гомун подошёл, обнюхал человекообразных, пыхнул горячим паром в лица, коснулся влажным носом лба А-а, довольно кивнул и поклонился. Стая поклонилась следом, а после расступилась, выстроившись в две шеренги.

— Гомун хлопа Эя и А-а, — шепнула девушка и зажмурилась. — Пустя и хлопа.

На эйфории от разгромной победы, А-а сурово оглядел ряды гомунов и прошипел:

— Сидя! Т-с-с!

Он не ожидал реакции, но внутреннее чутьё подсказало: так надо. Гомуны взвизгнули и вновь поклонились.

Так пара человекообразных прошла по живой аллее без происшествий и спустилась в земляной лаз. Никто их не тронул, никто не двинулся следом…

III

Победа над гомуном быстро стала притчей во языцех, облетев каждое пристанище и все окрестные подъезды. Человекообразные шептались, передавая историю из уст в уста, и с каждым разом байка обрастала подробностями. Подробностями односложными: вроде количества кокнутых гомунов (дошло до цифры пять, ибо так проще показывать на пальцах) и длительности схватки (кто-то брякнул про три Луны и понеслось). Но в какой бы версии соплеменники не слышали рассказ, неизменным оставалось одно — то уважение во взгляде, каким стали провожать А-а.

Обесшкуренное тулово А-а доволок до старца. Соплеменники поохали да поахали, над преображением мёртвого гомуна и успокоились. Тайна неопознанных находок раскрыта, зачем же дальше ломать голову? Так бошка бо-бо.

Сколько бы А-а не морщил лоб, затягивая очередное: «Гомун аки люд», ровно столько же равнодушия он и встречал — никого этот вопрос не волновал. А вот сочащиеся тулова вспоминали часто бурлящие животы и слюнные железы. Никто впредь не встречал в чаще свежатины.

Ту, последнюю, нарушив все предписания, А-а разделал прямо в логове старца. Выкорчевал жилы, собрал кости, потроха и черепушку в авоську и отдал съестное тулово. Последующие три дня парень ночевал в чаще, и воротился уже настоящим самцом в выделанной гомуньей шкуре.

Спустя две Луны первая боевая рана зажила, оставив вздутый красный росчерк. А-а гордился отметиной и осознанно размахивал покоцанной рукой пред глазами сородичей. Братец смотрел на шрам с завистью, Эя с трепетом, а родители с гордостью.

Будучи инициированным самцом, А-а расхаживал по дому и чаще выпятив грудь. Снискав уважение среди гомунов, он выходил из дома не через подвальный лаз, как остальные сородичи, а через головной вход. Мохнатые перестали на него скалиться и лишь приветственно повизгивали, завидев охотника.

Свобода передвижений сподвигла А-а изучать окрестности. Он гулял по бетонным джунглям; вальяжно входил в оплетённые плющом дома — как малоэтажные, так и гвоздящиеся в небо. Там он находил сокровища: цветные корешки с калейдоскоп букв, слов и предложений. В истлевших библиотеках большинство рассыпалось в руках, но некоторые, укрытые грудой хлама и бетона, уцелели. Хрупкие, пожелтевшие страницы с несколько размазанным, но читаемым текстом, победили само время, а оттого казались А-а ценнее свежей дичи и качественной шкурки.

Схрон А-а организовал прямо под козырьком родного подъезда. Из-за переплетений плюща сородичи туда не совались, а гомуны не имели нужды в горючем.

Со временем А-а начал различать визги. Не дословно, конечно, но интонационно. Протяжные и высокие здоровались, гулкие и короткие прощались, а наслаивающиеся предупреждали об опасностях. Третий звук он услыхал, когда, протискиваясь под окнами, с высоты шмякнулся кусман балконной плиты. Визги заставили А-а отскочить и оторопеть.

Парень перестал появляться в четырёхстенном коробе, предпочитая ночевать под звёздами. С семьёй он виделся только когда заносил добычу или встречал в чаще.

Перед закатом, когда небо начинало густеть, парень доставал один из найденных корешков и уходил подальше от надоедливых визгов. Расчищал снег, подкладывал резиновый коврик из разрезанной автомобильной шины и садился, положив разворот на колени. А-а рассматривал картинки и, сверяясь с буквицей-квертей, читал.

Так шли месяцы, наступая друг другу на пятки и оттаскивая предшественников за хвосты. Через четыре Луны на счету А-а было шесть значимых побед. Он обеспечил новыми пятнистыми шкурками маму, брата и Эю. Правда, выделку оставил самкам, ибо что мать, что Эя, постоянно бранили парня за кривой шов.

В одном из скособоченных домишек А-а обнаружил необычную книгу. Там рассказывали не истории, а писали инструкции.

За время, проведённое с буквами, А-а научился сносно складывать те в слова и вычитал, как изготовить птичий капкан. Раздобыв несколько авосек, он сплёл из шнуров немудрёные удавки. Концы петель привязал к молодым ветвям за многоэтажкой — иве, орешнику, рябине — что, распрямляясь, вздёргивали добычу. Под каждую петлю он подложил приманку из откопанных червяков.

Впредь семейство не испытывало голода и всегда ходило с полными животами, каждый день получая по свежему птаху, а у А-а появилось свободное время. Второго птаха он отдавал Эиному семейству, потому, усевшись под красным диском, А-а сумел научить читать и её. По слогам, неуклюже, только короткие слова из самых простых букв, но научил.

Третий птах отдавался гомунам. За это они подбрасывали под козырёк колотые орехи и съестные коренья.

Эя не рисковала привлекать внимание мохнатых, потому не составляла компанию А-а в его сумасшедших походах, но каждый раз присоединялась, когда он шёл в чащу или сидел с книжкой вдали от домов.

Не то, чтобы девчонку влекли отсыревшие страницы, истории и буквы, она просто порывалась быть ближе к герою. Рядом с ним её глаза искрились, а щёки алели.

Так как в лесу перестали появляться освежёванные тела, сородичи оголодали. Соплеменники уходили на охоту с рассветом и возвращались с закатом, зачастую с пустыми руками. На лицах стал перемежаться гнев со страхом издохнуть от безживотия.

В один из самых обыкновенных дней, А-а подымался по лестнице с двумя общипанными птахами. На пути он встретил старца, что стрелял по сторонам невидящими зрачками и суетливо размахивал руками.

Юм остановился, окинул белёсым взглядом А-а и произнёс:

— Уд ыда хлопа, — он сделал многозначную паузу. — Уд ни воротя. Чаща животя Уд.

Начитанного А-а, а он успел за жизнь прочитать целых четыре книги, не считая инструкций, коробил местный диалект и каждый раз он переводил фразы сородичей вслух, раздражая собеседников напускной учёностью. И, как бы он не старался вложить в головы частичку знаний и высокопарности, соплеменники продолжали, будто назло ему, говорить оскоплённым наречием.

— Уд идти умертвлять и сгинуть? Чаща поглотить Уд?

— Мона говоря.

— Сие речение, однако, правдив, — А-а почесал безволосый подбородок. — Давно ль оное ключилось?

— Три, — старец показал сморщенные пальцы. — Небо ни густя…

— Три день минуть? Улинуть до густой наступи?

Старец цыкнул и обречённо кивнул.

— А-а пуститься до Эи со всей прыть, мы сотворить кой-то! — парень хлопнул старца по плечу и унёсся наверх.

Семейство Эи проживало на семнадцатом, под самой крышей. Уд был отцом девушки. Он прославился как отличный охотник, и четверо детей его следовали по отцовским стопам. Уд единственный в племени носил чёрную лоснящуюся шкурку, ведь другие не рисковали выходить на охоту под звёздами.

А-а давно хотел прийти на поклон, чтобы просить возлечь с Эей, но побаивался Уда, чей взгляд разрезал пополам, а ручищи ширились пуще отцовских. А сейчас он пропал. Он, самый мощный и, вместе с тем, юркий член племени. Непревзойдённый охотник. Неподступная скала.

Страх окутывал подъездные стены, ибо, раз чаща поглотила лучшего, на что надеяться остальным? На памяти А-а такие пропажи ничем хорошим не оборачивались, и в чаще находили лишь обглоданные останки или следы вовсе исчезали на бесконечные Луны.

Ввалившись на семнадцатый, А-а увидал скученную толпу, что обступила пристанище Эи. Старший мужчина семейства, Эин брат, Ам, раздавал указания, переставляя сородичей в три равные кучки, и показывал размашистыми ручищами направление поисков. Первая группа шла из лаза направо, вторая — прямо, а третья, соответственно, налево. Прочёсывать чащу куст за кустом, дерево за деревом, поляна за поляной, бурелом за буреломом.

Лицо Ама словно высекли топором: покатый лоб нависал над щёлками глаз, а массивная челюсть с выпяченными серо-жёлтыми резцами двигалась безостановочно, будто перемалывая воздух. На щеке, чуть ниже запавшего глаза красовался огромный волосатый невус. Как вторая голова, невус жил своей жизнью — бугры его колыхались при каждом движении, а загребущие курчавые волоски стремились дотянуться до собеседника.

Приметив сестру, Ам приблизился к паре. Взглянул исподлобья и выпятил грудь.

— А-а, — Ам решил не тратить время на самку. Он выставил кулак, и А-а стукнул в ответ. — Буя здеся. Мал, — он погрозил пальцем и, вторя ему, волоски с невуса качнулись из стороны в сторону.

— А-а хлопа гомун! — воскликнул парень, забыв все литературные речи, простучал кулаками по груди и продолжил: — А-а хлопа три пятна и пьять волк!

Ам покачал головой и выпустил пальцы из двух кулаков, намекая, что в столь опасный поход отправляются только те, на чьём счету не менее дюжины побед.

Из проёма выглянула Эя.

— А-а и Эя ни ыда даль, — девушка сомкнула ладони и умоляюще посмотрела на брата. — Буя близа.

— Ладя, — он отмахнулся, — ыда! — и поднёс два пальца к глазам, после переведя их на А-а. Мол, следи за сестрой, она теперь под твоей ответственностью.

Пара протиснулась сквозь человечью массу и сбежала по лестнице. На уровне земли девушка потянула А-а в сторону подвала, но парень, несмотря на брыкания, выволок Эю через головной вход. Гомуны взвизгнули и проводили человекообразных взглядами.

Девушка жмурилась, шла за А-а, словно на поводке, пока визги как следует не отдалились.

— Вырла, кшыш, вырла! — Эя разразилась трёхэтажным, сопровождая каждый речевой всполох рукоприкладством. Она колотила А-а ладошками, сжимала губы и шумно выдыхала через нос. Наконец, оставив с десяток смачных отметин на теле возлюбленного, Эя угомонилась и тут же её накрыло осознание потери: — Уд удя дая. Эя и А-а ни видя. Близа ни хлопа, — протянула девушка и осмотрелась.

В глазах застыл испуг.

А-а привёл Эю не к кромке чащи, а в сердцевину густых бетонных зарослей. Эины губы подрагивали, казалось, того и гляди, страх вперемежку с горем пробьют брешь и глаза разверзнутся хлябями небесными. Но она держалась, прожигая дыру в спутнике.

— Все идти чаща, — А-а поднял лезвие на уровень груди. — Ведомо А-а, Уд храбрая охотник. Ибо егды племя изнывать от безживотя, он мочь идти на поиск яства к домам. Куда никто не хаживать.

— Ам говоря: «мал близа!», — крикнула девушка, спугнув зайца или куницу.

Кусты у асфальтных обломков затряслись, будто через них юркнуло что-то небольшое.

— Ам изрекать, А-а совершать! Со мною идти?

Эя сглотнула и закусила губу.

— Кады Уд здесь, никто не возмочь. Окромя мы. Гомун не трогать только А-а и Эя. Внимать?

Девушка кивнула.

Они шли по выщербленной дороге. Над головами нависали исполинские высотки, в рёбрах которых гулял ветер, словно перебирая струны перекрытий. Тут и там выступали скелеты автомобилей, поросшие мхом. Сквозь рыжие подтёки на стене угадывалось гигантское женское лицо с неестественно белыми зубами. Справа, наполовину завалившись на остановку, лежал каркас гигантского билборда. На его выцветшем полотне всё ещё угадывались буквы, но ржавчина и птичий помёт отредактировали послание:

«УДУШЕЕ ЗА НАМИ»

А-а то и дело порывался вильнуть ближе к домам, но Эя дёргала его за руку. Совсем близко разносились визги.

Снег почти сошёл, обнажив землю, и лишь под стволами деревьев пролегали небольшие пушистые островки. Под ногами хрустел ягель, захватив асфальт и грунтовку. Иногда из-под мха проступали контуры люков, а на перекрёстке всё ещё стоял покорёженный светофор с пустыми глазницами фар.

Эя наконец успокоилась, но А-а начал заметно дрожать. Ему вспомнилась вытянутая из кострища страничка и пришло озарение: они ищут не Уда, а чудовище, названное праотцами «Вам-пир». Ветер трепал верхушки деревьев и каждое дуновение А-а останавливал жестом спутницу и вглядывался. Но ни гиганта, ни следов от его огромных ступней А-а так и не засвидетельствовал.

Выйдя на пустырь у многоглазного здания, они решили передохнуть. У широких ступеней, наполовину вросшая в землю, лежала огромная буква «М», а из груды битого кирпича торчала рука бетонной скульптуры, сжимавшая не то зубило, не то отвёртку.

Эя устроилась на поваленном бревне, пока А-а обходил территорию в поисках меток сородичей. Он как следует внюхивался и, не найдя следов, помочился по центру пустыря, а после уселся рядком. Эя развернула тряпку и протянула сушёных сморчков, а парень собрал пригоршню талого снега, чтобы смочить рот перед трапезой.

— Эя ни ходя дая, — девушка обхватила себя за плечи, расположив руки крест на крест. — Эя ни ходя дома. Уд говоря, самка близа…

— Самка должен быть подле самец. Не страшиться, А-а рядом, — парень взял ладонь Эи и ткнулся в неё носом.

Щёки девушки зардели, и она прошептала:

— Уд ни примя А-а, Ам примя. Кабы Уд… — она недоговорила. Взглянула на безмятежное небо, тоскуя о суровом, но таком любимом отце.

— Наш первенец сын надеть имя Уд и стать великой охотником!

— Уд бы хлопа А-а и срыгнул, — Эя засмеялась.

— Спрыгнуть сам или скинуть А-а? — он приобнял девушку за плечи.

— Скинуть, — Эя уткнулась макушкой в нескладное плечо. — Самка-мал звати Лия.

— Лия? Сподобный Корделия в «Король Лир»?

Последним они как раз прочитали собрание сочинений Шекспира.

— Эя люба Лия. Как Эя, но Лия.

— Да, ладный!

Они просидели так несколько минут. А-а боялся шелохнуться и спугнуть момент, о котором мечтал ещё до олохмачивания. Наверное, с тех самых пор, когда Эя умыкнула охапку хвороста под самым носом в первый поход А-а в чащу. А сейчас он так бы и сидел, вечность, не меньше, находясь в опасной близости к самому прекрасному.

Эя дрогнула, подняла голову и пристально посмотрела парню в глаза. Он потянулся вперёд, к истресканным губам, не сам, а как-то на импульсе, но не успели губы сомкнуться, кусты за пустырём затряслись, раздался страшный визг и показалось чудище, что уже спружинило на задних лапах и летело в сторону А-а, вздыбив холку. В один прыжок гомун достиг цели и повалил А-а с бревна. Он опер когти позади нескладных плеч, уставился парню в глаза и прорычал, обдав лицо горячим вонючим паром.

Эя не растерялась: отломила увесистую ветку от бревна и треснула гомуна по морде. Тот развернулся, пристально осмотрел суровую девушку, заскулил и, сверкнув облезлым задом, убежал в кусты.

— Всё хорошо. Он вред не учинить, — А-а подошёл к девушке в боевой стойке и обнял её. — Словно не возжелать. Словно давать кой-то наказ…

— Гомун хлопа А-а, кабы А-а буя доба. Так зная, хлопа, — прошептала Эя на выдохе.

— Эя, уймять сметенье. Ты узреть шкурку? Он не столь густой, как у другой гомун… И на стане егоном А-а зритя кровь!

— Гомун хлопа Уд. Раня Уд… — девушка уткнула лицо в грудь А-а и всхлипнула.

Парень прижал девушку крепче.

Кусты вновь прошумели. Возлюбленные отпрыгнули друг от друга и приняли боевые стойки, вглядываясь вдаль. Но никакой твари не показалось, перед буреломом лежала лишь чёрная лоснящаяся шкурка…

IV

Кости ломались. Не резко с оглушительным хрустом, а постепенно, с зацикленным треском. Каждый мускул, каждое сухожилие разрывалось и сплеталось заново скрупулёзной швеёй, стежок за стежком. Кожа на груди и спине пылала, будто её полили раскалённой смолой. Она вспучивалась буграми, и из пор, словно стальные щепки, пробивалась жёсткая серебристая шерсть.

Катаясь по земле, он не понимал, не помнил, кто он и что он. Только одно слово пульсировало в горячечном мозгу: переродок. Тот, кого не должно существовать вовсе. Тот, кто должен сгореть. Ведь недаром в каждой клетке калилась боль. Он впивался когтями — не человечьими, а длинными, изогнутыми — в тело, пытаясь вычленить дьявольскую агонию.

Тщетно.

Сознание то угасало, то воспалялось вновь, вспыхивая видениями.

Заросшая поляна. Взрывающий небо дом-точка. Пустоглазые обломки мира. Скрип проржавевшей качели. Визги. Мохнатые лапы, собирающие с кустов сизые ягоды. Собственная, почти безволосая рука, тянущаяся к ним. Горсть. Горький, вяжущий вкус. Пелена.

«Останься!» — молил он не то полувздохом, не то полувзглядом, напрочь забыв слова, когда пелену разрывала новая схватка. Он желал погрузиться в негу, отрастить ватное тело, раствориться в безвременье. Но сознание озаряла вспышка. Вспышка, где небо выстлано под ногами, а высотки стоят кольями над головой, норовя свеситься с лиан и распластать.

Ах, если бы. Распластанное пятно не чувствует боли. Он же чувствовал ад.

В районе шеи разлилось тепло. Мир сделал пике. Змей поглотил свой хвост. Кости ломались…

Единицы времени выстроились в нескончаемую вереницу. Но неизменно под полной Луной. Сколько прошло? Секунда? Минута? Вечность?

Впрочем, какая разница?