Бесплатный фрагмент - Острая метрика

Поэтический голос Виктории Чайкиной созвучен голосу поколения 20 — 30-летних. В нем органично сочетаются чувствительность, ранимость, восприимчивость к Другому и тонкие эмоциональные настройки, направленные на фиксацию мельчайших перемен, как внутри сенситивного поля собственного «я», так и вне его.

Это оказывается важным индикатором, который позволяет как бы по запаху, по малому отблеску далёкого огня держать свой собственный курс в мире, ориентированном на нечто более ясное, грубое и простое. На самом деле, одна из задач поэзии в том и состоит — быть проводником для зова скрытой истины.

Знакомство с опытом работы внутри языка от автора, наделенного сильной эмпатией, природным музыкальным слухом и обостренным эстетическим чувством, как минимум, интересно.

Ольга Аникина

и слух, и зрение, и место…

Виноград

Куда пропадает злость?

В деревянные ступы,

где пятками давят сырой виноград.

Оседает на дно грубый жмых,

руки сахар кладут и мешают.

Бурлит окаянная вода

и впитывается.

Рука больше не моя,

кислый лист поселился в дух.

Мякиш

Холмы, как губка для посуды,

и солнце капает как мыло.

Ключи забыли от квартиры.

Забыли, обо всём забыли.

Намять на память

мякиш хлеба,

горбушку раскрошить об небо

и высыпать на корм

воробушкам и воронятам.

Сдувает ветер, да куда там…

Слетаются грачи.

А ты стоишь лицом к подъезду

и, может, потому что трезвый —

мерещится «молчи».

И липы

под окном балкона,

незастекленного балкона,

её зовут, чтоб выпить чаю,

и ты, наверное, случайно —

кри

Лапша

Белок зрачка — яйцо в лапше,

и слух, и зрение, и место,

в моей тарелке под столовой ложкой,

нашли своё родное место,

а сталь надёжней голубого неба,

надёжней бедных облаков.

За них лапша, она пружинит,

отскакивают мысли слов

и растворяются в бульоне,

там ты и я плывём бок о бок,

поставь на медленный огонь,

чтоб никому не навредить

поваримся ещё.

Мошка

Не вяжет рот хурма,

зелёный чай без рыбы.

Закрыли облака вершину.

Ты мошка на мощи тысячелетней глыбы.

Почём теперь твои?

*

Сливовое варенье растекается

по горному хребту Солохаула.

И сложенные блинчики пропахли

трещащей древесиной из камина.

Посвистывает дверь у чайной лавки,

ветра ворочают плантацию лениво,

а солнце распускается в стакане,

и тихим эхом всходит Фишт.

*

Что за тёрен на донецком рынке

продавали девочки с загаром

дачного оттенка, Серафим

складывает скатертью клеенку,

кантер оголённый в полотенце,

белый раскрасневшийся налив.

Судорога схватит ноги Бога,

Он споткнётся. Он увидит их.

*

Когда я люблю,

место вьючной лошади

занимает пятно на лбу.

Оно тёмное, точно родинка,

белым океаном растворится,

и вот, уже не родинка, а ракушка

слушает безответная.

*

Ложкой отодвигаю ветки

в банке густого варенья.

Цвет переменчиво белый, зеленый

и свежий.

Капля не падает — нержавеющее обрученье.

Просто кислинка и влага,

липкая долгая старость,

паром прикрытая, тает

даже без дольки лимонной.

Старость

не застанет меня врасплох,

я готовлю ядовито-зеленый салат.

Всё, что нарезала —

щавель, кинзу, укроп —

отправляю в красный пластмассовый таз.

Нож обязательно должен быть

и обязательно из нержавеющей стали.

Так закаляется характер женщины

в проду [а] ваемой всеми ветрами России.

Летнее платье можно купить в сезон —

отвечает муж — не очень хороший человек.

А пока в кастрюле,

пока не наполненной кипятком,

женщина пытается сварганить ему обед

и обливает случайной водой

вместо спаржи свою ладонь,

на ней проявляются:

летний приземистый дым,

лавочка под виноградником,

и всё, что в детстве радовало,

всё, что сейчас

незамедлительно

меняют на кухонную у-

тварь.

Летний сад

Мы одиноки, правда,

с рождения до конца.

Порванная гирлянда —

свет от пу [c] ти Творца.

А над заливом Финским

спит полуночный Нил.

Я прикорнула бы рядом,

свернувшаяся в нимб.

Косточки

1.

Косточка у абрикоса

наспех вымощена в плоть.

В этом мире все не просто,

могут всех перемолоть.

Могут, могут, могут, могут!

Можно всех перемолоть.

Всё, с чем не поладишь просто,

можно в пыль перемолоть.

В детстве не было деревьев

лучше персиков и слив,

но остались абрикосы

и

живее всех живых.

Там под корочкой у сердца

Скрытый от всех миндаль,

я наплакалась за лето,

можно смело умирать,

закатай меня комбайн

в алюминий, сахар слёз!

Консервирует на славу

невротический психоз.

Но под Новый год откроет

бабушка и ЧГК

абрикосовый уронит

на меня.

2.

Теплый листочек,

бугристая мякость инжира,

спит ангелочек,

а кто-то бесится с жиру.

Досочка к досочке,

каблучки стучат

Абрикосовы косточки —

миндаль для внучат.

Избушка

Чтобы никто не знал, что ты боишься —

ступай в избу.

В ступе толки ботинки,

ступнями мни траву.

Тебя никто не любит?

По крайней мере, никто мне в этом

не признается (смеётся).

Чтобы никто стал всеми —

умойся.

Возненавидь, возлюби и покойся.

Боишься бишь в лесу волка,

а он боится девчонки,

и все друг друга боятся.

Бегаешь-носишься,

носом клюёшь потолок.

Всё извивается,

чтобы в словах появился толк.

Скрутится тело, в жгутик свернётся коса —

вот она, девичья,

смутная вырви-краса.

Париж

Под сводом Парижа пол выстелен гладко

брусочек к брусочку.

Конфетка идет, и лежит на столе,

вприпрыжку жует круасан,

а время движется мягко, к тебе.

Плацдарм. Плацдарм. Плацдарм.

Помада красная,

ботинки лаковые,

смеётся во весь рот.

Плацдарм. Приходит на открытке жизнь

и забывается на полке.

На день рожденья

подари любимую футболку!

Мы продадим велосипед

и старую одежду,

тебе уже не восемь лет,

тебя целует нежно

курчавый парень огоньком

подпалит сигаретку,

а ты потом не дышишь ртом,

разувшись на банкетке,

и поздно едешь на такси,

хмельная, от подружки.

Ну, прокукуй, да упаси,

пожалуйста, кукушка.

Мышеловка

Разинув рот,

чёрной подводкой

рисуем крючок мышеловки.

На тонкой бретельке в миру

держатся все

тарталетки, чизкейки, панкейки

и всё, что снимает усталость.

На полных срываются

за постоянство

и мягкие плечи,

с которых бретельки

слетают, и тает

суфле на тарелке.

Стекают —

помада-клубника,

консилер-лимон,

смородина-тушь.

Лети канарейка,

найдется лазейка,

ты клетку разрушь!

Желтеет, искрится

цветной абордаж

у прилавка.

Слетаются птицы,

куницы роятся,

и смотрят. Из лиц,

их белые зубки

схватили бы птиц.

Но цапли хватают

со скидкой,

кусают —

за длинные ноги,

за пухлые щечки —

пускают вперед.

Зевает цыпленок,

а курочка-мама

кладёт на бочок

и закладку кладёт

на цветную страницу.

Пусть снится тебе,

моя милая цыпа,

того,

что у нас

не случится.

Сумка

из лаковой кожи

заговорила со мной.

Она дрожит, я дрожу,

от того, что

чертово колесо

кусает себя за хвост.

А жизнь ведь

вправду прекрасна,

если танцевать

каждый вечер

по пятнадцать минут.

Так эффективно учить язык

и радоваться.

Сугроб

Рождается свет,

рождается пустота.

прищурив глаза,

увидеть издалека —

поэт и сугроб,

поющий раскатистый снег.

поэт занемог,

поэта-то больше нет,

а есть только лист

бумажный,

сорвавшийся в дик [тих] аря,

мой папа был прав,

а мама [просто] была.

Витрина

Собираю себя,

упаковываю,

выкладываю на витрину.

«Нет,

не трогай,

нельзя!»

К аперитиву выносят рыбу.

Лучшая компания пиву —

нет лица, нет венца.

Камни-маслины в пустыне,

соленую горбушку

лоснят чесноком.

Работаю, прибыли.

Щука на витрине

рыбного магазина.

Апрель

С первых шагов пригрозит

снегом сыпучим апрель.

Баночка сока лежит

полупустая. Апрель.

Зыбкие стенки метро,

я прикусила язык.

Приветствие — рот в рот.

Калининград — в черновик.

С балкона месяц лижет город.

Неоновые светофоры

как карамель на языке,

внимание на поплавке.

И розовая гладь.

Клюёт ночная рыба молот,

и красный сменим на зеленый —

любимый вряд ли, но знакомый.

Буйки

расшатываю нервное теченье

перерастает в танец на мели

лети лети комарик на съедение

леса бумагой замели

бревно на мне повисло из-под палки

обет потухшей

Трамвай

Рельсы срастаются в круг,

вечный кирпичный трамвай

всё замыкает пространство

в моей голове.

Снег порошит,

завиваются в кудри ветра,

шок электрический

после прогулки в лесу

вытащил шарф,

а я вытаращила глаза.

Это ли

место я где-то внутри берегу?

Орхидеи

чтобы дольше стояли,

я наливала воду мимо

в губку с посеребрёнными ветками.

Обрывается сухой декабрь.

Таксисты не знают, что цветы

не переносят резкую перемену температуры,

поэтому важно подъезжать к указанной точке

в четыре часа утра.