электронная
200
печатная A5
382
18+
Опыты морально-психологические, философические, etc.

Бесплатный фрагмент - Опыты морально-психологические, философические, etc.

Объем:
218 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-4361-2
электронная
от 200
печатная A5
от 382

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Мотив самоутверждения — дей­ствительное основа­ние абстрактног­о мышле­ния. Посре­ди непостоянства ищется истина, подлин­ное основание, достоинство соб­ственной экзистенциальности, ищется твердое, независимое, само­достаточное основание. Мышление отвергает изменчивое, брен­ное, многообразное, зависи­мое. Тот, кто мыслит, выра­жает мысль, которая вместе с ощущением отри­цает и временность и из смены яв­лений производит нечто fixum.

(Гр. П. Йорк фон Вартен­бург, в излож­ении Ф. Г. Юнге­ра)


Разум, как бы скепти­чески и сарка­стически ни взи­рал он на человече­скую действительн­ость эмпириче­скую, в ко­нечном счете все же порож­дает мощный и светлый энту­зиазм, не имею­щий ничего общего с прекраснодушием, питаю­щимся иллюзиями. В самом себе находит он глуби­ну и осознает переживания пребыва­ния в ней как при­частность некоей беспредельной Глубине, скрытой за мерзостью и скукой «мира сего».

Предисловие

Всякий текст говорит сам за себя, являет свое качество непосредственно — тем более опытному, искушенному читателю, по двум-трем строкам иногда способному решить, почувствовать, стоит ли ему тратить внимание, время, или деньги именно на данный конкретный духовный продукт, тем более в ситуации инфо-интерпретационного бума и перепроизводства. Предисловие — часть упаковки товара, как и название, оглавление, аннотация, это еще один шанс преподнести, подать его в возможно более выгодном свете, попытаться задать регистр восприятия, угол зрения, и т. д.

Это особенно полезно, с точки зрения автора, применительно к предлагаемому здесь букету текстов, который вполне может показаться на первый взгляд скорее охапкой «непричесанных мыслей». Почти все это публиковалось прежде в Живом Журнале, и хотя перекомпоновано и отчасти тут доработано, в целом сохраняет характер достаточно ЖЖурналистский. Многое сказано наспех, скороговоркой, намеком, и почти все — без ссылок на специальные исследования или классические труды. Аллюзии и скрытые цитаты не оговорены в примечаниях; многие утверждения выглядят неоправданно дерзкими, или слишком общими, или нелепо претенциозными — в минуты сомнений также и в моих глазах, признаться…

В этих вполне очевидных недостатках мы, впрочем, склонны видеть прежде всего провокативный момент, подвигающий самого читателя на интеллектуальную активность; текст, стало быть, тем самым становится где-то даже интерактивным (не побоимся этого слова :-) Идейное содержание не разработано систематически, а дано как набор живых интуиций, как тематизация и проблематизация вещей важнейших, но потаенных в рутине повседневности и «научной» гуманитаристики, как опыт постановки умозрения, как поиск новой духовной оптики.


Отметим главную тему, в рамках которой — несколько даже тавтологически — развиваются нижеследующие размышления и рассуждения, ставятся проблемы среды и посредственности, восстания души против социальной материи (из которой она произошла), жизни и мысли, варварства и цивилизации, тактики и стратегии поведения (постановки себя) среди других, рабства и свободы, Востока и Запада, и проч.

Люди — социальные животные. Выжить и победить в социальном мире, в среде отношений — вот жизненная задача социального животного. Борьба за самооценку и подтверждение ее в глазах других, за самоутверждение и место в иерархии, и т. д. — вот соревнование социальное универсально и человеческое par excellence. Это — мир людей, здесь наше добро и зло. Кто жил и мыслил, без подсказки Сартра знает, что коллектив, ощущаемый и превозносимый испокон веку как материнское лоно (матрица?), оборачивается нередко адом и концлагерем для некоторых своих членов.

Этот фундаментальный пласт реальности, эту поистине метафизическую ее основу следует понять и прояснить вопреки всем (quasi) религиозным телеологическим мировоззрениям, все еще довлеющим Современности. Макьявелли, Леопарди, и Ницше знали об этом куда больше, чем Гегель и Маркс; Джон Адамс разбирался в этом лучше, чем Том Пейн; «правые» видят это отчетливее «левых». «Начало зла — в душе каждого», начало «эксплуатации человека человеком» — в каждой ячейке среды общения, в любой группе, как естественной кровно-родственной, так и «искусственной», по месту жизнедеятельности (род — племя, семья — родня, деревня, двор — улица, уч. класс — школа, армейское подразделение, ВУЗ, участок — цех, и т. п.). И эта эксплуатация обходится — в России-то уж завсегда! — без механизма «прибавочной стоимости».


Возможно, я преувеличиваю значение этого фактора элементарной социальной динамики, поскольку он прошелся катком по моей собственной судьбе. Все мы — в той или иной мере подопытные в великой лаборатории жизни, но в нашей власти попробовать превратиться из объекта опыта в его субъект, перековать боль и отчаяние на ясное, окрыляющее знание и оружие для борьбы. Именно с данным аспектом нашего многогранного, прекрасного, и безумного мира связан преимущественно мой личный опыт, и его я пытаюсь осознать и выразить, сравнить и связать со всяким прочим человеческим опытом, доступным моему восприятию. И это кажется мне более перспективным занятием в контексте становящейся глобальной русферы, нежели, например, логическая разработка немецкого идеализма (секуляризованного протестантизма), классического или поставленного на уши.


Надеюсь, книга найдет своих читателей (возможно, немногих — но тех, что дороже многих) и возымеет определенный отрезвляющий и вдохновляющий эффект на родственные мне души. Был бы этому очень рад. Со мной можно связаться в ФБ, ВК, или ЖЖ, меня легко найти в Сети — пишите, если пожелаете.


А. С.

Очертания

(1987—91)

1. Когда на воде волны вздымаются ветром, они не позволяют взору проник­нуть в глубину ее, — и так же волнения обыденности смущают спокойствие и прозрачность поверхности нашего бытия и не дают нам узреть его содер­жание.


2. В душе должен быть камертон для определения чистоты или фальши до­ходящих до нее звуков, — нравственное чувство, здравый смысл, вкус, — и только в собственной душе должно искать ответы на вопросы человеческой жизни, злободневные и злобовечные.


3. Надо уметь различать уровни сознания и не искать в случайных словах глупца сокровенного смысла, не смотреть на пошлого циника как на проро­ка, возвещающего мудрость природы. В природе нет мудрости и смысла, это категории человеческие, сверхъестественные.


4. Несовершенство других уязвляет нас тем более, что мы сами находимся во власти пороков и заблуждений, и мы способны оценить в другом лишь те достоинства ума и души, которые и нам не чужды в какой-то степени.


5. В той мере, в которой другие люди властны надо мной, принуждают меня ориентироваться на чуждые мне цели, принципы, ценности, взгля­ды, и вкусы, помещают меня в системы рациональности, иррациональные по от­ношению к мое­му собственно­му бытию, объясняют меня, от­водят мне место в этом мире, — в той мере я неволен, оказываясь объектом, суще­ством страдательным, «претерпевающим». Свобода же в том, чтобы душа сама была «адекватной» причи­ной своих состояний и своей активности. Собственно, активность и предполагает внутреннюю причину, нелепо ведь говорить об активности неодушевленного предмета или бесхарактерного человека — тождественных друг другу, по мнению Шамфора, с которым мож­но согласиться, поскольку бесхарактерный человек в мире нравственном, как и неорганическое тело в мире физическом, приводится в движение иг­рою внешних обстоятельств, сам же по себе неподвижен, ибо не наделен сущностным значением.

Я оказываюсь субъектом, когда сам определяю свое место в мире, сознаю и контролирую каузаль­ность своей жизни. Пости­гая и учитывая власть не зависящих от моей воли обстоятельств, иссле­дуя ее механизм, я умаляю ее роль: она становит­ся для меня понятнее, перестает быть таинственной, ро­ковой, и зловещей, я вижу ее при­роду и границы, и, таким образом, моя за­висимость от данных обстоятельств, бывшая прежде безуслов­ной и неопре­деленной для моего созна­ния вла­стью над состояниями моей души, делается дву­сторонней; я уже не игрушка их, но, ухватив­шись за незримые нити, через которые они действуют на мое по­ложение, получаю воз­можность про­тиводействия. Так рабство сменя­ется свободой, так мысль раскрепощает душу.


6. С увеличением сложности внутренних и внешних отношений естествен­но растет и их интенсивность, качество бытия:

…чем природа совершенней в сущем, Тем слаще нега в нем и боль больней.

7. Разум, как бы скепти­чески и сарка­стически ни взи­рал он на человече­скую действительн­ость эмпириче­скую, в конеч­ном счете все же порож­дает мощ­ный и светлый энтузи­азм, не имею­щий ничего общего с прекраснодушием, питаю­щимся иллюзиями. В самом себе находит он глубину и осознает пере­живания пребыва­ния в ней как залог существования некоей беспредельной Глубины, скрытой за мерзостью и скукой плоской обыденности, «мира сего», как причастность Ей.


8. Счастье — интенсивность бытия. Если обстоятельства способствуют тому, чтобы индивид существовал в качестве себя, раскрывая собственные потенции и осваивая все более широкие области жизни, если они так сба­лансированы, чтобы стимулировать естественную активность, т. е. не настолько комфортны, чтобы снять вовсе необходимость активности (Одиссей в плену у Калипсо) и не настолько враждебны, чтобы сделать ее абсурдной (Сизиф), то можно говорить о счастье в общепринятом смысле.


9. Счастье — реализация возможности быть в качестве себя. Быть собой — значит и в реальности отношений с другими иметь то же значение, которое я нахожу в себе в самые интимные, безмятежные моменты своей жизни, то значение, которое скрыто глубоко внутри. Самый процесс духов­ной жизни состоит в постоянном сообщении внутреннего мира с внешним, с другими мирами. Внутренние движения, порожденные внешними, долж­ны быть продолжены за гранью уникальности, обособленности, должны со­единиться с объективной действительностью, в этом смысл нравственной активности, потребности самовыражения. Чем более непосредственно, спонтанно осуществляется этот непрерывно повторяющийся акт аккумуля­ции впечатлений и последующего излияния в мир продуктов духовной дея­тельности, тем полнее и глубже ощущение бытия. При этом происходит расширение диапазона чувствования и мышления.


10. Дух есть, собственно, динамические системы связей между вещами, структура каузальности движения. Если так понимать дух, а не ограничи­вать его феноменом сознания, которое лишь апофеоз его развития, то, может быть, основной вопрос философии покажется таким же наивным, как во­прос о приоритете происхождения общества или индивида. Это вопрос по сути своей идеалистический и он сталкивает в идеализм, даже если отве­чать на него так, как это делают материалисты. Вопрос о первичности духа или материи подразумевает раздельное существование косной материи и не­коей внешней силы, приводящей ее в движение.


11. Возможность, необхо­димость осуществлять, одействотворять (по выра­жению Герцена) собственную уникальность, продолжать внутренние дви­жения вовне, умалять возрастающее различие между субъектным и объек­тивным. В процессе эволюции, всякого развития субъектность, особен­ность, значимость единичного увеличивается. На лестнице биологической эволюции в современных, сравнительно недавно сформировавшихся видах настолько же яснее выражен сам принцип феномена жизни, насколько эти виды своеобразны, выделены из целого. То же — в нравственной эволюции человечества, живущего в огромном диапазоне сложности духовной жизни.

Воссоединение происходит на все более высоких уровнях и жизнь дви­жется противоречием, создающим устойчивое неравновесие, между равно естественными векторами разделения и единения. Вместе с усложнением и ростом гармонии увеличивается и пространство возможного, ведь чем больше взаимодействующих факторов, тем сложнее исчислить результат взаимодействия, тем больше может быть вариантов — увеличиваются, следовательно, неопре­деленность, вероятностность, и соответственно уменьшаются пред­заданность, жесткость и неизбежность, увеличивается степень свободы, об­ласти выбора.


12. В человеческом бытии уникальность, особен­ность единично­го, внутрен­него достигает наи­большего развития, принимает принципиально иные, бесконечно более сложные формы сравни­тельно с предшествующими ста­диями эволюции, — и вместе с тем, — на первый взгляд, парадоксальным образом, — в той же мере возрас­тает возможность единения, отождествле­ния, об­щения. Собственно, это две стороны одного про­цесса.


13.

Нельзя доказать строго ни бессмертие души, ни ее невещественность, но можно доказать жизнь души после той минуты, которую мы называем смертью: для нравственности этого довольно.

П. Я. Чаадаев

Для нравственности не имеет никакого значения, продолжает ли жить душа после смерти организма, сколь долго и каким образом: вселяется ли она в другой организм или обходится без всякого воплощения, — для при­знания и объяснения существования объективных моральных законов все это решительно безразлично. Так же, как юридические нормы, требования моральные люди стремятся подкрепить угрозой внешнего возмездия, по­скольку нравственный долг рассматривается как долг перед чем-то внеш­ним, — будь то божество, общество, или другой человек, — чуждым сущ­ностных интересов субъекта морального решения. Его интересы полага­ются при этом узко эгоистическими — отсюда неизбежное будто бы проти­воречие и противостояние между личностью и обществом, между личностя­ми. Действительно, это противоречие изначально, однако оно претерпевает в истории изменение, и отнюдь не за счет унификации отдельных лично­стей, подавления в каждой из них самобытности и своеобразия, — что все­гда происходило и все еще имеет место в невообразимых масштабах, — а, напротив, именно вследствие развития индивидуальной сложности, и свя­занных с ним процессов усложнения, расширения, и качественной интенси­фикации человеческих отношений. Поэтому моральные законы есть законы более полной и совершенной жизни. По мере духовного развития человек переносит смысл своей жизни, ее внутреннюю, интимно переживаемую суть, во все более высокие сферы Духа и Любви, во все более светлые и благоустроенные пространства, все дальше от существования в качестве биологической единицы (особи). В процессе этого восхождения жизнь его становится все более нравственной и прекрасной. И только здесь этические нормы приобретают действительную силу, из свода внешних правил и пред­писаний превращаясь во внутреннее нравственное чувство, и становясь подлинными законами бытия, преступив которые, нельзя не разрушиться. Преступление против другого есть преступление против тех отношений, ко­торые я имею к другому, которые составляют центр и смысл моего бытия, — и, тем самым, против себя самого.

Однако для того, кто не достиг ступени Духа, этические нормы остаются внешним и тягостным игом, абсурдными для особи и ненавистными ей гра­ницами неистовства ее желаний, которые она преступает при всякой воз­можности.


14. Пока духовная и интеллектуальная жизнь не развита, над чело­веком господствует биология и судьба его безусловно определена особенностями генотипа, социальных обстоятельств, и стихийного формирования харак­тера. Разрушить эту предопределенность можно лишь с помощью со­знания, изощряя и совершенствуя его, и переходя тем самым к бо­лее сложным и ка­чественно насыщенным формам бытия.


15. По мере духовного развития человек переносит смысл своей жизни, ее внутреннюю, интимно переживаемую суть, во все более высокие сферы, во все более светлые и благоустроенные пространства, все дальше от существования в качестве биологической единицы.


16. Неужели поиски справедливости бессмысленны и счастье в каждом кон­кретном случае с самого начала либо есть, либо отсутствует, неужели в мире всегда будут сильные и слабые, счастливые и отверженные, и мораль лишь номинально и внешним образом ограничивает естественное превос­ходство первых над последними?


17. Мысль не есть нечто эфемерное и хрупкое, рассыпающееся при сопри­косновении с реальностью. Мысль — наиболее реальная реаль­ность, наибо­лее сложная и, следовательно, наиболее интен­сивная форма бытия.


18. Анимизм, спиритуализм, идеализм трудно отделить от сознания, ибо они присущи ему изначально. Это предчувствие и набрасывание смысловой — т. е. относительно взыскующей смысла души — структуры реальности, всегда опережающее и превышающее возможности позитивного описания реальности. Миф — символ некиих неявных, но действительных отноше­ний. Как же еще мог первобытный человек реализовать свое «стремление к истине»? Или у него не было этого стремления? Это ведь не праздное любо­пытство, которое можно отложить вплоть до удовлетворения более насущных по­требностей. Всякое явление, встречающееся в области моего опыта, должно иметь смысл, т. е. объяснение в связи с моей жизнью. Тайлор прав, анимизм — действительно «дикарская философия», иной быть не могло и не могло никакой не быть.


19. Факты, явления, события — лишь видимая часть структуры единого бы­тия. Эволюция сознания, как и бытия — от хаоса к гармонии. Поэтому пер­вые понятия так грубы; можно сказать, что сознание «естественное», нераз­витое — догматическое. В сознании никогда не может отразиться бытие мира во всей его бесконечности.


20. Факт сам по себе бессмыслен. Он всегда сто­ит в ряду других фактов, растворен среди них. Имеет значение совокупность фак­тов. Истины фактов не существует. Есть одна бесконечная, как мироздание, истина — модель этого мирозда­ния во всей его це­лостности. Эта модель, как и все абсолют­ное, существовать не может. Люди приближаются к ней, но никогда не до­стигнут ее.


21. Искать сознательно и серьезно истину, не считая себя заведомо ниже тех, кто искал раньше, и не оглушаясь их именами и словами. Отчего бы мне заранее, до всякого опыта, признавать себя менее значительным, неже­ли даже и самые высокие умы? Значение увеличивается и никто не может сказать ни о себе, ни о другом, что вот-де отмерен такой-то предел и выше головы не прыгнешь.


22. Общество не может быть больным. Никакое общество никогда и не было «здоровым» в том смысле, который подразумевается теми, кто гово­рит о здоровье или болезнях общества. Из такого вульгарного представления о со­циальных проблемах прямо сле­дуют поползновения ре­шить их хирургиче­ским путем, т. е. отсе­чением «больной» части. Однако преступность, нарко­мания, и всяческие извращения начинаются в самой обыденной, благопо­лучной, что ни на есть «здо­ровой» действительности. Нужно ис­следовать психологию и, шире, нравственную жизнь сред­него, «простого» человека, обывателя, народную жизнь, потому что зло, ставшее явным во всяче­ских аномалиях, коренится в мелочи заурядного, житейского.


23. Пока есть точка зрения официальная, которая доказывается доводами иного рода, нежели рас­суждение, — то как бы хороша она ни была, по­иски истины под сенью этой господствующей тео­рии очень скоро становятся на­четничеством. Ни одна система знаний не может быть оконча­тельной, меж­ду тем усилия людей ограниченных сосредоточены на том, чтобы нако­нец-то водру­зить на пути познания нечто единственно верное, какого-нибудь идола, и сказать: «Дальше идти не­куда и незачем. Можно еще отделать ка­кие-нибудь детали, подновить, покрасить, но о том, чтобы еще чего-то ис­кать, и думать нечего». И будьте любезны разрабаты­вать и обосновывать то, что укажут эти хранители истины, бере­гущие ее от всякого соприкоснове­ния с действительно­стью. Тво­рите и дерзайте вот в этом русле, отве­чайте на такие-то вопросы. И прочь сомнения и колебания, кто не с нами, тот против нас, даешь стопроцентный охват населения правильным мировоззре­нием!


24. Всякому маленькому человеку необходимо постоянно чувствовать над собой отеческую руку какой-либо крайней инстанции, без которой он оси­ротеет перед лицом Космоса; он не хочет нести бремя ответственности за свою жизнь и жизнь человечества, ограничивая сферу своей компетентно­сти кругом житейских забот.


25. Не нужно бояться погрешить против низмен­ной и плоской ло­гики на­личного, не нужно бо­яться быть непонятым т.н. просты­ми людьми, т.е. тем немыслящим большинством, которое зада­ет тон. Банальнейший страх оказаться неприня­тым, непризнанным, отверженным. Во всякое время есть границы для мысли и их надо преодо­левать, в этом и состоит мужество мышления. Надежда на счастье человечества может основы­ваться только на вере в его дальнейшую эволю­цию. В расширении области бытия только можно найти решение тех проблем, которые порождены самим качеством наличного существования и неотъемлемы от него.

Англия и Америка предъявляют нелепое требование: говорить так, чтобы они тебя понимали. При этом условии не растет ни человек, ни поганый гриб.

26. Подняться над грубо чувственным и мелким миром эмпирических людей с их импульсивным, почти инстинктивным поведением, с их преклонением перед случаем, перед силой и перед их жалкими кумирами.


27. Во главе современности, т. е. политической деятельности, в основном стоят люди энергич­ные, но достаточно заурядные. Они выражают уровень эпохи, именно их дюжинность — усло­вие их энергии, способности действо­вать. Они опираются на авторитет прошлого. Рутина обы­денности не тер­пит ничего выдающегося. Кто хо­чет действовать, должен сообразоваться с понятия­ми большинства.


28. Давление догматического официального мировоззрения. Сур­рогат ли­тературы и культуры, самодовольная посредственность, увенчанная лавра­ми пророков и вооруженная царским ски­петром, вещающая формулы «объективной исти­ны» и карающая тех, кто не внемлет трепетно, не благо­говеет, кто смеет не подчиниться этой пуза­той мелочи, облеченной олим­пийскою властью. Миллионы человеческих жертвоприношений на алтарь сакральных иллюзий, диктат разнуз­данных холопов, ожесточенно вы­таптывающих все чистое и светлое, триумф кровавых мракобесов. Кухарки и сантехники, уверенно управляю­щие государством и искусством, блюду­щие вер­ность раз навсегда данной непреложности, соци­альные заказчики и подрядчики, ревнители желе­зобетонного идеала. Неприступная цитадель из профанированных идей, философия лубка, ло­зунга, учебного пособия.


29. Скептицизм: невозможность постижения обособленных сущностей ве­щей, т. е. познания вещей «самих по себе», «для себя», и т. п. Однако ведь ничто в мире и не существует само по себе и только для себя.

Всякое мнение как истинно, так и ложно, поскольку не заключает в себе истины во всей ее полноте. Всякая модель каких-либо связей ограниченна, схематична, не исчерпывает их реальности. Поэтому можно говорить лишь о преимущественности истины или лжи, ведь и бред безумца есть искаженное отражение чего-то существующего.


30. Об этом говорят наперебой все, преподающие правила счастливой жиз­ни: избавиться от эгоизма, жить для других, не предпочитать себя другому, и проч. Отчасти это пожелание справедливо, но требует, конечно, уточнения и прояснения.

С одной стороны, множество великих, прославленных, и просто извест­ных людей, от Цезаря и Наполеона до Брежнева и Аллы Пугачевой, являют собою апофеоз торжествующего эгоизма, словно бы подчинившего себе судьбу и самоудовлетворенного. Их успехи и достижения очевидно основаны на способности ставить себя на первый план, добиваясь от других внимания, поддержки, и содействия. С другой стороны, люди, подобные Соне из романа Война и мир, устраивающие дела своих ближних, готовые к услугам, предупредительные, стремящиеся все понять — и, на одном дыхании, простить, — жертвующие собственными интересами, умаляющие, устраняющие, уничтожающие свое лицо и значение, — никто их не любит и не ценит их преданности, и сами они, в результате постоянного пренебрежения собственными желаниями, чувствами, и мыслями оказываются неспособны любить и уже непоправимо несчастны, превращаясь чуть ли не в предметы обихода.

Значит, эгоизм необходим, и не в том состоит счастье, чтобы разрушить «Я», уникальность и значительность личности, — иначе было бы предпочти­тельнее быть наперсником, чем любовником, и т. п. Нельзя не доро­жить своими привязанностями и влечениями, нельзя подчинять их страстям другого, нельзя становиться ниже другого — это вульгарная и пошлая фор­ма самопожертвования, точнее это и есть самопожертвование, самоотрица­ние в полном смысле, но отнюдь не альтруизм.

Альтруизм — это развившийся эгоизм, это любовь уже не замкнутая на себе, на нескольких людях, а расширившаяся и возросшая до любви к чело­вечеству, к идее человека, это «Я», находящее себя во всём, для которого нет чуждого и враждебного. В альтруизме снимается противоположность интересов, необходимость подчинить своему эгоизму как можно больше про­странства, появляется взаимопроникновение, и борьба за существование, неизбежная при резко раздельных струк­турах, не нужна. Альтруизм — но­вое качество эгоизма, он относится к последнему как всякая высшая форма бытия к предшествующей, как биотическое к химическому, и т. д.

Нельзя любить других, не любя самое себя; любовь к себе — основание всякой иной любви и всякого чувства; чем больше любит себя человек, тем полнее его бытие и ближе к счастью. Однако эгоизм ограничивает чувства, жестко очерчивая радиус их развития; слишком сильная привязанность к конкретному, к случайным формам, к привычным и обычным способам ак­туализации «Я», принимаемым за самое «Я», не позволяет переступить ту грань, за которой формы становятся безразличны. В альтруизме любовь к себе освобождается от этой мелочной привязанности к материальному, к фактам, производному, внешнему, к признакам, и обращается к духовному, к подлинному вещей, к самой структуре и сути их связей, нематериальной и определяющей смысл всего матери­ального. Это любовь к целому, а не к ча­сти, к причине, а не к следствию, и, разумеется, она и больше, и сильнее, не­жели любовь только к себе.


31. Огромное число людей не мыслит, замкнуто в границах своей повсед­невности, и для них прав­да — все, что обеспечивает жи­тейское благопо­лучие. Многие говорят: «При Сталине был поря­док, цены были ниже», и т. п. Это, как известно, иллюзия, но даже если допустить, что так и было, — неужели эти люди готовы в своем лич­ном или групповом эгоизме купить сытую жизнь за ту цену, которую назначил Сталин? Достоев­ский му­чительно взве­шивал, стоит ли благоден­ствие всего человечества слезинки одно­го ребен­ка, а его нынешние соотечественники, из кото­рых многие кля­нутся и божатся его именем, ни­сколько не смущаются миллио­нами жертв ради скудного достатка и порядка почти кладбищен­ского. Это возможно и неизбежно, когда основ­ная масса населе­ния стоит так низко в нравствен­ном, а значит, и в интеллектуаль­ном развитии, как стоим теперь мы. Закона­ми не отгородиться от зла, которое свойственно такому уровню существован­ия. Только поднявшись выше, можно надеяться на избавление от него.


32. Бессознательно относиться к событиям человеческих отношений и судеб — это и есть безнравственность. Многие ведь так и живут всю жизнь в Эдеме блаженного неведения, не вкусив никогда от плода познания добра и зла.


33. Обыденность принадлежит людям дюжинным, с «коротеньким, нерушимым мировоззрением», с сугубо и грубо утилитарным мышлением, руководствующимся самым плоским здравым смыслом.


34. Всякий человек, пытающийся что-то сделать помимо официальных инстанций, монополизировавших право на деятельность, считается люби­телем и прожектером. Между тем на самом деле все эти министерства, ве­домства, и союзы давным-давно стали форпостами серости и бездарно­сти, профессионально искусной лишь в аппаратных играх.


35. Чему может научить преподаватель философии? В лучшем случае — преподавать философию. Поэтому в нашей стране несметное множество агитаторов и пропагандистов, но почти нет оригинально мыслящих людей.


36. Уважение к себе у одних основано на таких свой­ствах, которые другие в себе прези­рают. Недостатки, которые я вижу в себе, я заме­чаю и во многих других, и даже в значительно большей степени, но эти другие в себе их не ви­дят и не испыты­вают поэтому никаких терзаний, между тем как для меня они су­щественны и влияют на мою самооценку. Ограниченность выгодн­а: не будучи в состоянии вообразить себе идеал, который представляется мне, они в общем более позитивно судят себя и относятся к себе. Чем больше способностей ума и души дано че­ловеку, тем труднее ему обрести внутрен­нее равно­весие и доволь­ство собой, тем большими усилия­ми они даются ему.


37. (К теории самоорганизации.) В хаосе все движения случайны, они не складываются в цепь взаимодействий, не создают в целом никакого направления. Однако по мере того, как из стихии все более и более выделяются элементы гармонии, материя постепенно перестает быть ничем и возможным всем, но слагается в устойчивые формы, системы. Отчего это происходит, отчего в материи постоянно возрастает уровень организации, отчего она не остается везде и всегда в первобытном хаотическом состоянии?

Движение конденсируется и появляются как бы сгустки его, состоящие из элементарных движений, недавно еще автономных движений элементарных частиц. Сгустки движения случайны и нестабильны, постоянно образуются и распадаются, но качественное отличие их от бессвязных отдельных, автономных движений в том, что здесь именно возникает взаимодействие между частицами, соединяющее их в некий обособленный, выделенный из ничтожества дурной бесконечности мир со своей собственной, внутренней динамикой. Каждая из вовлеченных в него элементарных частиц существует уже не только в беспредельной безвременности, но и в этом особом локальном микромире, как бы ни был он эфемерен, в оазисе качественности среди «безвидной и безóбразной бездны»; взаимодействие и создает качество — и самое время?

Душа и характер

(1993—97)

Перед всяким человеком стоит, прежде всех прочих, задача ориентации в особом пространстве общения, в космосе (или хаосе) человеческих отношений.


Внутреннее содержание и его выражение.

Непреложной данностью для каждого является его самоощущение. Ощуще­ние собственного существования есть средоточие реальности, поскольку наименее сомнительно. В мире нет ничего достоверного, однако одни вещи более вероятны, более реальны, нежели другие, — в зависимости от близо­сти к Я; мир происходит из Я, произрастает из единственного основного факта реальности Я, как из семени.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 382