электронная
Бесплатно
печатная A5
549
18+
Окраина

Бесплатный фрагмент - Окраина

Объем:
360 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0720-1
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 549
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В редколлегию второго альманаха «Хороший текст» вошли 350 человек. Среди них как именитые писатели, так и читатели, доказавшие своё право решать судьбу присланных в альманах текстов.


Уважаемые читатели!


Перед вами — второй выпуск альманаха «Хороший текст», изданного порталом horoshiy-text.ru.

Для отбора текстов в альманах мы применили новый, оригинальный принцип. Победители были выбраны широкой редколлегией. Её членами могли стать все желающие, прошедшие на портале квалификационный тест и тем самым доказавшие своё право судить.

Главный редактор второго выпуска, очеркист Евгения Долгинова, задала тему альманаха — «Окраина», его структуру и композицию.

По условиям конкурса принимались только ранее неопубликованные произведения. Широкая редколлегия рассматривала их анонимно, то есть без имён авторов.

Каждый текст оценивался по восьми критериям, после этого член редколлегии выносил финальное решение: рекомендовать к публикации или нет. Оценки по всем критериям, включая решение, были агрегированы с помощью математической формулы, а результат — отранжирован.

В альманах было подано около 300 рукописей, часть из них была отклонена за несоответствие условиям, в итоге редколлегия рассмотрела 195 рукописей. В альманах вошли 15 произведений с наивысшими суммарными оценками. Оценки проставило более 300 человек. Кроме того, были добавлены ещё четыре текста, которые для рубрики «Вне конкурса» выбрала главный редактор альманаха Евгения Долгинова.

Судить этот альманах, стать авторами следующих, а также поговорить на литературные темы вы можете на нашем портале «Хороший текст» (horoshiy-text.ru). Будем рады вас там видеть!

Ваш «Хороший текст»


Предлагаемый альманах трудно назвать редакторским высказыванием, каковым является любой альманах традиционной сборки. Обыкновенно редактор сам отбирает тексты, выстраивает из них некоторую композицию, думает про сочетания, сквозную идею, стилистические подходы — иными словами, режиссирует выпуск, за что и отвечает по всей строгости. Но у «Хорошего текста» другие правила игры: это была попытка «честных выборов» по итогам читательского голосования при минимальном редакторском произволе. Поэтому да, приходится, не без извинительности, повторять ещё раз: не все тексты, одобренные квалифицированными читателями, были бы отобраны редактором (мной).

Были сняты несколько текстов, прошедших в финал. У каждого из отвергнутых есть свои достоинства. Добрый и светлый, мучительно политкорректный рассказ «Бобо», прекрасно начатый, но так и не придуманный «Боммм» (автор написал завязку — и немедленно заскучал). Не думаю, что исключение из шорт-листа заслуживает каких-то больших переживаний — впереди новые конкурсы и новые голосования. И ещё несколько текстов мы поставили в рубрику «Вне конкурса» (их авторы не получат гонораров) — для полноты впечатления.

Однако общий счёт — хороший счёт. Большинство авторов верно поняли задачу, и окраина наша вышла богатой, пёстрой, прекрасно разнолицей, несколько шизофренической — от буквальных городских задворков до окраинных состояний души и жизненных маргиналий.

Радостно, что вышли вперёд лонгриды — длинное чтение, это свидетельствует о том, что электорат портала умственно не ленив.

Лучшие рассказы из прошедших по конкурсу (за небольшими исключениями) принадлежат: 1) профессиональным журналистам; 2) журналистам из регионов. Тут всё логично: владение словесными техниками и непарадное знание жизни — притом никто из них не пошёл по пути наименьшего сопротивления, — описания ландшафтных неблаговидностей, трубной вони и экологических пагуб; все вышли на метафорический уровень.

В целом у нас получилась честная окраинная Россия (даже там, где она не Россия) — нецентровая жизнь, неглобальные смыслы, непрямые послания, фоны и вторые планы… — то есть самое яркое, живое и интересное.

Спасибо всем!

Евгения Долгинова,

главный редактор альманаха

Наталья Бакирова


Евгения Долгинова: «У Вернера Херцога есть фильм «Фицкарральдо» — о каучуковом короле, задумавшем построить оперный театр в перуанской сельве в начале XX века. Мечта мегаломана Фицкарральдо — привезти в сельву Карузо. Мечта режиссёра Фоминой — ставить хорошие спектакли в любительском театре малого города на Северном Урале, где ей довелось оказаться. Не пасти народы, не привозить Питера Штайна, не просвещать и облагораживать, не чувства добрые… — но просто: ставить хорошие спектакли, то есть делать то, что она любит и умеет, и получать от этого своё режиссёрское удовольствие.

Профессионализм и есть — миссия; тогда и рождаются разные смыслы, влияния, культурные ветры и радиации, медленно и часто парадоксально — а иногда жестоко — преображающие окраину. И тогда получается уже вторая история: о том, как недушеприятно работает культура, о цене повышающего опыта, о плате за очарованность искусством — иногда непоправимо, убийственно высокой.

Рассказ Натальи Бакировой, журналиста и преподавателя из атомограда Заречный Свердловской области, — один из самых впечатляющих в альманахе. Она избегает броских красок, резких ходов, прямоговорения, — всё вроде бы лёгкие касания, неочевидности, импрессионистские штучки, бормотание-всплеск-бормотание, — а остаётся ощущение «Фицкарральдо» — эпического большого текста, яркого, сильного и многопланового высказывания о времени и культуре».


Всего лишь театр

1.

— Ну что, дети… С премьерой! — произнесла Фомина, и все поднялись, и чокнулись (Королевич — соком), и выпили всё до дна. Уселись, стали передавать друг другу тарелки, вилки, закуски — запорхали над столом белые салфетки, женские руки, поплыли салатницы.

Фоминой немедленно захотелось ещё рюмку, но было неприлично. Тогда она вышла в туалет, достала из сумки фляжку и глотнула оттуда.

Страшный день — премьера. Дети радуются, дурачки… Думают, это праздник, итог чего-то… А на самом-то деле не итог — конец. Труд закончен, всё, ничего нет! Ещё цветов натащили, тьфу, как будто на похороны.

Цветов, и точно, было много. Ещё букет, пока не подаренный, был в руках у Сонечки, соседки Фоминой по лестничной клетке. Прячась за ним, Сонечка вытирала глаза. Вручить цветы сразу она постеснялась: зрители хлопали, что-то кричали, лезли на сцену, с разных сторон сверкали фотовспышками… «Лучше будет, — подумала Соня, — переждать шум, да и самой успокоиться кстати, а потом пройти в репетиционную и там тихонько поздравить Римму Васильевну один на один».

То, что в репетиционной бушует застолье, ей в голову не пришло.

Говорили, конечно, о спектакле.

— Ты, Каримова, ложишься на мужика, как очень уставшие люди ложатся поспать…

— Да ну вас! Вы меня ещё на репетициях замучили!

Cцена секса, и правда, вызывала отдельный интерес.

— Неправильно ты, Ирина, на Сеню залазишь, — говорил Сергей Палыч. — Сейчас я тебе покажу, как надо…

— Нет! — пугался Сазонов. — Не надо ничего показывать!

Секс не должен был выглядеть как в жизни, в этом всё дело. Ну что хорошего, если двое возьмут и улягутся в кровать? В коробке сцены покажутся они со своей кроватью мелкой деталью. Поглотит их сценическое пространство. А надо — чтоб они им владели, его оживляли, чтобы их энергия наполняла всё вокруг. Поэтому Фомина придумала такую картинку: молодые люди гоняются друг за другом. Дурачатся. Потом Ирина толкает Сазонова на скамью — и почти сразу обрушивается занавес, скрывая пару, а на авансцене начинает туда-сюда дёргаться самосвал. Детская игрушка, забытая, по сценарию, сыном главного героя… Самосвалом управлял из-за кулис Вовка Маслов, чётко соблюдая хорошо ему известный ритм.

— А давайте, — предложил сейчас Вовка, — следующий спектакль по Камасутре поставим!

— Одноактный! — поддержал Сергей Палыч, и получилось, что Соня впервые вступила в этот храм искусства на взрыве хохота.

Её поразило, что они смеялись. Даже Сазонов смеялся. И это после всего!

Репутация Сенечки в Бельске, вообще говоря, напоминала репутацию в мирном поселении берсерка. И был стишок, частично её отражавший:

— Как-то наш Сазон воробьёв кормил.

Кинул им батон — восемь штук убил.

Сазонов ржал.

— Щас я вам расскажу про воробьёв, погодите… Первого своего воробья я убил в восемь лет.

— Из рогатки?

— Садист малолетний!

— Мы с отцом принесли его домой, ощипали, поджарили и съели.

— Там разве было что есть?

Соня, которую упихали за стол, не спросив как зовут, сидела розовая, с блестящими глазами: её почти физически подпирал источаемый Сазоновым жар.

— Так, держите все рюмки! — распорядился Маслов. — У нас тут новый человек пришёл, пусть скажет тост!

Соне хотелось сказать, что спектакль был прекрасен, что Фомина — просто подарок для Бельска, подарок незаслуженный — ведь явно же велика она этому городу — и оттого тем более ценный… Какая злая судьба занесла её сюда? — режиссёру такого класса надо работать с лучшими артистами, по всей России ездить, сотрясать гастролями театральную среду… Но от общего внимания Сонечка стушевалась, пробормотала неловко:

— Я бы хотела… за Римму Васильевну.

Было время, когда Фомина вела жизнь, соразмерную своему таланту. Жили они тогда в областном центре, она служила там в театре: всегда аншлаги, и билетов не достать, и постоянные гастроли. С гастролей-то и начался разлад в семье.

— Это — жизнь?! — кричал Дима. — Это — семья?! А Мишка? Какая ты мать! Ты же его почти не видишь! Я про себя молчу! Ты хоть раз в жизни ужин приготовила? Чтоб я пришёл с работы — и ужин на столе? Как любой мужик!

Когда ему предложили переехать, занять должность начальника цеха на электростанции, недавно запущенной в уральском посёлке, Дима в это предложение просто вцепился.

— Я понимаю, у тебя здесь работа и всё такое… — сказал он ей.

— Но это всего лишь театр, — добавил.

— А мы, — напомнил, — семья. Для женщины это главное. Должно быть, по крайней мере.

Каждое слово попадало в неё как пуля.

А Мишка сидел на полу и катал по рельсам игрушечный паровозик.

Директор местного Дворца культуры, куда Римма пришла с трудовой своей книжкой, обрадовался страшно:

— Да золотая вы моя! Мы с вами тут таких дел натворим! Мне нужен — позарез нужен, понимаете? — режиссёр массовых праздников! Вы — просто счастье мое! Всё-всё-всё, я вас оформляю! И — знаете что? Мы для вас откроем театр! Любительский, а? Вот я дурак! — хлопнул себя по лбу. — Растерялся прямо от такой встречи…

Он встал, сделавшись официальным, подошёл к ней, поклонился, чуть нагнув прямой свой полный стан. Представился:

— Кобрин, Семён Петрович. Так, что мы с вами запишем, Римма Васильевна? В приказе? Режиссёр любительского театра при Дворце культуры «Соратник»? — Кобрин поморщился. — Любят же, — пожаловался, — давать у нас дурацкие имена… Вслушайтесь: «Дворец — Соратник!» Дворец — и вдруг соратник, бред же! А люди, Римма, какие тут люди попадаются! Это же — вообще! Вчера одна заходит и заявляет мне со всей прямотой: «Здравствуйте, я — с училища…» «Чем же, — говорю, — в таком случае я могу вам помочь?»

Римма засмеялась. «Ну и пусть, — подумала, — пусть театр будет любительский. Пусть в маленьком городе. Всё-таки — театр. Сцена».

А потом Дима ушёл к другой.

Да потому что не было! Не было никакого Димы! Был обычный средний мужик, который после двадцати лет брака берёт и уходит к молодой. Тебе пятьдесят, а ей тридцать — и в чём его обвинять? Это естественный путь событий. А ты иди к своим слесарям, электрикам, юристам — ставь с ними, с деревяшками, Бунина. Подпирай их светом, музыкой, придумывай мизансцены, придумывай каждый жест, потому что сами они ни черта не могут… Паши девять месяцев — это ж родить можно! — чтобы спектакль шёл час. Посмотрят его человек, может, двести, больше тут не наберётся, — считай это успехом. И подыхай потом, подыхай, пока новый замысел не придёт и ты не начнёшь опять пахать, прячась от факта, что никому это здесь не надо, что давно в твоём существовании нет никакого смысла…

Просрала ты свою жизнь, Римма Васильевна.

Фомина выбралась из-за стола.

Её ухода никто не заметил: у детей начались уже танцы.

Огромный Вовка Маслов прижимал к себе Любу, которая в спектакле играла привидение, и неплохо играла кстати, несмотря на свою вызывающую материальность.

— Ты меня задавишь! — капризничала Люба.

— Ну, я ещё никого не задавил… — успокоил Вовка. — Ребро как-то сломал — это было.

— ?!

— Танцевал тоже с одной… Обнял покрепче — смотрю, она побелела, ни слова сказать не может. Думаю: что такое? Ребро, оказалось, сломано. Потом в больницу к ней ездил…

— И всё?! Как честный человек, ты должен был на ней жениться!

— Дак она уж была замужем.

Между танцующими ходил и улыбался Королевич, носил на стол ещё какие-то закуски, чистые стаканы.

Сын вечно занятой мамы, Королевич отдан был в своё время в круглосуточный детский сад, и бронебойная система тамошнего ухода и воспитания навсегда закрепила некоторые особенности его развития: был он молчалив, запуган, учёба у него не шла, работать он устроился сторожем. В театре Королевич ничего, конечно, не играл, но всегда был под рукой для разных мелких поручений. Фомина любила его и как-то берегла: ни разу в жизни — ни разу! — не повысила на него голос. Больше-то этим никто из детей, включая безукоризненного Сергея Палыча, не мог похвастаться.

— А ты, значит, английский преподаёшь?

Сазонов и Соня стояли на крыльце. Он вышел покурить, она — составить компанию.

— Я его так и не выучил… Скажи что-нибудь!

— You are absolutely irresistible… — пробормотала Соня, и последний звук слова Сазонов снял с её губ поцелуем.

— Я ведь правильно понял? — улыбнулся он и поцеловал Соню ещё раз.

Губы были мягкие, не настойчивые, ничего-то Сенечка не добивался, а ему просто нравилось целоваться. Недокуренную сигарету он за Сониной спиной послал в урну точным щелчком.

2.

Телефон зазвонил в два часа ночи.

— Вы, конечно, теперь столичный житель, Семён Петрович… — укорила Фомина звонившего. — Можно и не помнить, сколько у нас тут времени! Я сплю давно…

— Я хорошо помню, что у тебя сегодня премьера, — просто сказал Кобрин. Не притворяйся, мол.

— Римма, поскольку ЮНЕСКО объявило следующий год годом театра, есть решение учредить масштабный фестиваль для любительских коллективов. Крайне масштабный, крайне престижный — я даже не буду тебе говорить, каких людей мы приглашаем в жюри. Стартуем месяцев через восемь. Тема уже объявлена, и это, Римма, творчество твоего любимого драматурга. Поэтому прошу: сделай мне подарок. Поставь, наконец, ту пьесу. После твоей победы, в которой я не сомневаюсь ни секунды, тебя будут ждать лучшие театры. Слышишь? Лучшие площадки страны!

Фомина села в кровати.

Из темноты, из давно обжитой им вечности, выступил автор пьесы. Он улыбнулся Римме Васильевне. И протянул ей руку.

— Прошу внимания! Перестань чесаться, Сеня, мне нужна тишина. Я вам решила доверить самое дорогое, дети, — свою мечту.

Дети притихли.

— Эту пьесу я хотела поставить давным-давно, но не видела в театре подходящего состава. Теперь вижу. «Самосвал» очень вас продвинул… Всех. Особенно тебя, Ирина.

Каримова нервно улыбнулась.

— Теперь могу тебе дать по-настоящему большую роль. Ты готова, моя девочка. Я вижу, что ты теперь справишься. Я делаю на тебя ставку, ты у меня поднимешь этот спектакль!

Тишина неуловимо изменила оттенок.

— Римма Васильевна…

— Да, детка?

— Я решила уйти из театра.

Дети прижали уши и втянули головы в плечи. На Каримову никто не смотрел, кроме Сони, которая мало что понимала. Впрочем, ничего особенного не произошло.

— Что ж, — сказала Фомина. — Не держу.

И отвернулась.

Остаться в театре Ирина никак не могла.

— Никому не интересно смотреть, как ты путаешься в собственных ногах! — кричала Фомина на репетициях.

— Ты живая вообще? — интересовалась. — Ира, я стесняюсь спросить, у тебя в жизни секс — был?

— Так, послушайте все! — объявляла. — Вот у нас Ира Каримова пропустила прогон… Потому что у неё умерла бабушка. Сообщаю. Для тех, кто не знает! Театр — это искусство коллективное. И вы знаете, сколько тут, во Дворце, коллективов, кроме нас! Знаете, как редко нам дают сцену. Меня не волнует — вы слышите, не волнует! — что у вас происходит в вашей личной жизни! Дали сцену — извольте быть. Здесь! На этом самом месте!

Ирка потом рыдала, забившись в гигантский платяной шкаф, вздрагивала и тряслась среди фраков, пышных юбок, а Сергей Палыч тихонько гладил её по голове и говорил:

— Ируша, ты на неё не обижайся… Это просто темперамент такой…

Иру убивал этот темперамент. Выходя с репетиций, она кое-как добиралась до дома, забиралась в ванну, и лежала там отмокая. Она лежала в ванне, а баба Маня лежала в земле, и надо было играть спектакль, потому что театр — искусство коллективное.

В гробу она видела это искусство.

Фомина раздала детям отпечатанные листки пьесы. Одну из пачек сунула Соне. Соня испуганно подняла глаза — сидевший рядом Сергей Палыч сжал ей руку, сделал, как мог, страшное лицо: молчи!

История начиналась с того, что в свой деревенский дом приезжает брюзгливый профессор. Никто даже не спросил, кто его сыграет. Конечно, Сергей Павлович! У профессора — молодая красивая жена.

— Это будет Люба, — определила Фомина.

— То есть Сергей Палыч мой муж?

— Муж тебе низачем не нужен, а вот есть у тебя кавалер, который ради тебя постоянно в округе отирается… Это Сеня.

— Целоваться будем? — ухмыльнулся Сазонов.

— С тобой, Сенечка, всегда! Даже если в пьесе этого нет! — Люба обворожительно улыбнулась.

— Соня! Тебе даже к сценическому имени привыкать не придётся, сыграешь тёзку…

— Боже мой, кого она мне сыграет, она же в зеркало на себя и то стесняется смотреть…

Дети шелестели страницами.

«Я некрасива… Некрасива!» Соня читала и перечитывала эти слова — первые попавшиеся слова её героини — и от ужаса ничего не понимала.

Сергей Палыч достал из футляра очки, надел их, уставился в текст, шевеля губами.

— …И что, мы — вот это будем ставить? — сказал вдруг Сазонов.

— Другого-то ничего нет? — поддержал его Вовка. — Тут фигня какая-то, я не понимаю ничего…

— У тебя прекрасные широкие плечи, Вова, — прищурилась Фомина. — И очень красивые руки.

— В смысле? — не понял Вовка.

— Римма Васильевна хочет сказать, извини, Вова, что чувство прекрасного не твоя сильная сторона, — разъяснил Сергей Палыч.

— Так. Дай сюда, — Фомина забрала у Вовки листки с текстом, повернулась к Королевичу:

— Вадик, вылезай из угла. Ты у меня будешь звезда, вот, держи, отсюда начнёшь читать…

Королевич взял роль дрожащей рукой.

Соня теперь приходила к Фоминой каждый день — работать над ролью.

— Смотри, какое слово тут самое важное? Вот это? Или всё-таки это? Во-оот. Его надо выделить.

— Прочитать громче?

— Ни в коем случае. Просто заложи перед ним паузу. Но паузу — не пустую! Внутри неё должна быть сила, энергия. Мысль!

Это была работа с мыслью. Работа с чувством.

Само производство речи тоже требовало труда. Что толку в мыслях и чувствах, если голос твой тускл, невнятен и слаб? Чтобы сделать голос сильней, надо было дать звуку опору. Включить резонаторы. Поднять купол верхнего нёба. Ты знала, Соня, что надо дышать диафрагмой? Слышала, как в позвоночнике отдаётся звук?

Это была работа с телом.

А ещё была работа — с языком. Оказалось, например, что слово «дождь» надо произносить как «дожжь», а вовсе не «дошть», как все тут говорят, как она, Соня, говорила. Требовалось избавиться от провинциального говорка, уральского оканья. Замедлить слишком быстрый темп речи, сохранив её ритм.

Чем ближе к премьере, тем Фомина становилась нетерпеливее.

— О господи, Соня! Ты же в этом спектакле — ключевая фигура! У тебя — финальный монолог! Ты вдумайся в то, что говоришь: «Мы увидим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах…» А ведь ничего этого не будет, Соня! Вот что страшно! И у тебя с любимым человеком — ничего не будет! Твоя жизнь пропала, ты это понимаешь? У тебя слёзы должны в глазах стоять! А ты болтаешься как сопля!

Или ещё прилетало, например:

— Вот что ты стоишь с таким счастливым лицом! Я понимаю, это приятно — Сеня обнимает, — но ты же Соня! Тьфу… Ты — другая Соня! Та Соня! Когда он кладёт ей руку на плечо — это же не-мы-сли-мо!

Да. Среди трудностей, поджидавших Сонечку в театре, было и это: её героиня оказалась влюблена в Сазонова. То есть не совсем в него, конечно, а в его персонажа… И оказалось, это трудно сыграть. Потому что чувства людей девятнадцатого века, может, и были такими же, как сегодня, но выражались иначе.

Вот их эпизод. Темно, освещена только коробка буфета. Соня говорит Сене о том, какой у него чудесный голос, как он не похож на остальных людей — это правда! — говорит, что он прекрасен… И тут Фомина:

— Ты слишком легко это произносишь. Слишком просто: «а, люблю!». Так не бывает. Эти слова у тебя в горле должны застрять!

И Соня в который раз приступала к чужой речи, подлаживалась, приспосабливала её к своей душе.

— Вот если бы у меня была подруга… или младшая сестра… И она бы вам сказала… что… ну…

— Без «ну»! Нет в тексте никакого «ну»!

— …сказала бы вам… что… любит вас… — Соня смотрела на Сазонова с таким страхом и надеждой — явно своей личной надеждой! — что тот помимо воли расплывался в самодовольной ухмылке. Сценический образ рушился, Фомина злилась…

Соня, при всех огрехах, была в конце концов убедительна. А вот Сеня — нет.

Зато он был чертовски хорош в сцене с Любой.

— Вы хищница, — говорил, нежно глядя на неё. — Красивый пушистый хорёк… Нате, ешьте! — и склонял голову. Следовал поцелуй. Сеня хватал Любу, припадал к шее. Целоваться на сцене по-настоящему было непринято.

…Как ни странно, никому с первой читки не понравившийся спектакль постепенно наполнился душераздирающей искренностью.

Даже Королевич, от которого вообще никто ничего не ждал, был на удивление в спектакле уместен.

— Жена моя, — рассказывал он, выходя на авансцену, — сбежала от меня на второй день после свадьбы по причине моей непривлекательной наружности…

Тут Королевич смущался, ведь он, получалось, всех обманывал: не было у него никогда никакой жены… И слова его от этого звучали ещё более трогательно и достоверно.

Единственное, чем была недовольна Фомина — финальным монологом Сони. Ну, не умеет девочка заплакать на сцене. Хоть ты что с ней делай! Но в целом спектакль было не стыдно показывать.

3.

На фестивале Королевич объелся мороженым и потерял голос.

— Сколько же он его съел? Тонну? — простонал Сазонов. — Я в детстве десятками мороженки жрал, и ничего…

— Да тебя из пушки не убьёшь, Сазон, нашёл, с кем себя сравнивать!

— Ну всё, — сказала Фомина. — Придётся снимать спектакль с показа.

— Как — снимать?!

— Подождите…

— У него же там две фразы всего! Давайте вырежем!

— Давай тебе палец отрежем, Вова. У тебя ведь десять, зачем тебе все?

— Римма Васильевна говорит, — по привычке объяснил Сергей Палыч, — что спектакль — это единый организм и даже если какая-то из его частей маленькая, это не значит, что она не нужна…

— Римма Васильевна! — крикнула Соня. — А давайте кого-нибудь попросим заменить Вадика!

— Кого попросим? Спектакль через три часа!

— Ну, слов-то там немного, можно выучить… — буркнул Сазонов.

— Слов-то немного! А куда идти? Что делать? На сцене надо жить! Для этого надо знать всю историю!

— Так вот Маслов знает, пусть он… Всё равно простаивает!

— А что? — я могу…

Сазонов не удержался:

— Выходит такой Вова и говорит: «Жена моя сбежала от меня на второй день после свадьбы, по причине того что во время брачной ночи я сломал ей три ребра!»

Соне показалось, что Фомина сейчас Сенечку убьёт.

Однако та уже взяла себя в руки.

— Так. Никто никуда не уходит! И мороженого — убийственный взгляд на Королевича — не ест! Через час жду всех на сцене. Прогоним ещё раз спектакль. Ключевые моменты. Грим потом.

В своём номере набрала Кобрина.

— Семён. Ты ведь местных артистов знаешь? Мне нужен толковый парень, способный связать пару слов и не стоять на сцене столбом.

Королевич смотрел спектакль из зала, первый и единственный раз. Ему было стыдно за мороженое — вот ведь, не удержался… И он сначала даже не понимал, что говорят: мучился, что всех подвёл. Казалось ему, что сейчас на сцену, где должен стоять он — он, Королевич! — просто никто не выйдет и там, где были его слова, поместится тишина. И все — Люба, Соня, Сеня, Сергей Павлович — будут смотреть на него молча, и тогда он заплачет от стыда и умрёт на месте… Но вышел кто-то, вдруг взял и вышел. Это был незнакомый кто-то, первый раз в жизни видел его Королевич, но он говорил правильные слова — Королевич шептал их беззвучно со своего одиннадцатого ряда. Нет, нет, всё получилось хорошо, не пропал спектакль, и можно было не бояться. Он ещё поводил глазами туда и сюда: не заметно ли кому-нибудь в зале, что на сцене не тот человек?

Но все сидели спокойно. Слушали.

Королевич тоже стал слушать.

И вдруг провалился в историю.

Исчезли Люба и Сеня — теперь это были Елена Андреевна, доктор Астров… Соня исчезла, оказалась совсем незнакомой девушкой. Так жалко было её! Так всех их было жалко!

А потом это случилось. Соня подошла к краю сцены и заговорила, глядя прямо в глаза Королевичу.

— Что же делать? Надо жить…

Жизнь не обещала ничего хорошего, и по щекам Сони текли слёзы: ах как же долго ещё придётся жить, как долго! Трудиться для других, и теперь, и в старости, не зная покоя. Ничего не ожидая для себя.

И ужаснулся Королевич. А ведь и правда… Ничего нет в ней, в жизни, хорошего…

Он даже не понял, почему вдруг вскочили люди и начали громко хлопать. Таращился бессмысленно вокруг. Не замечал собственных слёз, которые провели по его щекам дорожки. Только удивился потом: почему-то стал мокрым уголок воротника рубахи.

В комнате для обсуждений были не разговоры даже — шипение.

— Конечно, ей дадут гран-при! Ей же сто лет в обед, это, может, её последний спектакль, вот из жалости и дадут…

Появилась Фомина, сопровождаемая Сергеем Павловичем и Соней, — шипение стихло.

Соня быстро потеряла надежду услышать что-нибудь толковое: слово давали всем, кто просил, — а просили почему-то вовсе не те, кого хотелось послушать. Например, дама в зелёно-фиолетовом костюме выступила с нелепой претензией:

— Скажите, почему ваш Сазонов так отнёсся к девочке? Он что — фашист?

Другая дама, с брошью, ядовито хвалила не режиссуру, а актёрскую игру:

— Какая ваша девочка молодец! У неё же слёзы ручьём лились! Просто диво дивное, а не актриса — где вы её откопали?

Со слезами получилось вот что.

Соня, в ожидании своего выхода, стояла за кулисами и смотрела на Сазонова, который как раз отыгрывал сцену с Любой. Ей, по-хорошему, не обращать бы ни на что внимания, о своей роли подумать, как учила Римма Васильевна, собраться, вжиться в образ, в предлагаемые обстоятельства, — но это было выше Сониных сил. Так красив был Сенечка в белом костюме, у него так блестели глаза!

— Милый пушистый хорёк, — сказал он Любе, схватил её, обнял — и впился поцелуем прямо ей в губы, и у Любы подогнулись колени.

Соне хорошо было это видно.

Так что не диво, что слёзы потекли ручьём во время последней сцены. Диво, что она до этого сумела от них удержаться.

Фомина ничего такого не знала, конечно. Но была Соне от души благодарна: это и есть настоящий театр! — живые эмоции, живые глаза, тепло друг друга чувствуешь, энергетику друг другу передаёшь… Человек рассказывает историю для человека.

В этой постановке она сознательно превратила зрителя в главное лицо, в участника событий. Актёры подходили к рампе и смотрели ему в глаза, и его спрашивали, и ему жаловались — и не отпущенный даже на антракт зритель начинал думать: а я-то что ж? Я такой же, у меня — так же… И уходил задумчивый, и завтра на работе вдруг на какой-то вопрос ответит он чеховским: пропала жизнь…

…Жизни было жалко.

Обида до слёз, обида маленького ребёнка! — что вы мне подсунули?! У других вон как, а у меня что? Так бывает, когда хотел один подарок, а подарили другой — швырнуть его в угол! Не хочу! Не надо мне! Хотелось прыгнуть, взлететь, умчаться отсюда! Туда, где небо в алмазах… А ведь правда.

Он немного успокоился.

Есть же небо в алмазах… И ангелы… Как хорошо, что есть.

Ангелы ворковали на краю крыши. Он подошёл к ним поближе — они порхнули и полетели.

И он, не раздумывая, полетел с ними.

Вот только голоса не было, чтобы крикнуть и попрощаться.

4.

— Наливай, — распорядился Вовка. — Прикиньте, у меня начальник, когда командировку подписывал, говорит: «Я, Владимир, очень одобряю, что ты ходишь в театр. Вот не ходил бы в театр — по-любому бухал бы!»

— Ф-фуу! — выдохнул Сеня. — Я уж не ждал, что мы это сыграем. Где там наш отмороженный, кстати? Что-то не видать его.

— Да уж, Вадик выдал…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 549
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: