Бесплатный фрагмент - Однажды случится рассвет

Глава 1. Артур

«Прана — необходимая для жизни людей энергия. В эпоху Великих Скал основной объём излучался твёрдой породой Эдемит. Незначительная доля вырабатывалась асурами. С наступлением эпохи Единения вся потребляемая людьми прана — результат работы асур».

— вводный курс по праническому естествознанию для старших классов лицея Фрейридж.

Всему виной была икона — старинная, доставшаяся родителям, когда Артуру не было и десяти. На потемневшей доске золотом пылал Феникс, чьё пламя усмиряло излучение Эдемита. Это была работа древнего мастера, следовавшего канонам Эпохального Крифа. Строки того священного писания рассказывали о первом асуре — Фениксе, способном укротить гнев «божественного камня». По преданиям, ниспосланный свыше Эдемит карал людей за грехи, подчиняя их жизнь пране. И лишь избранный, признанный камнем, удостаивался пламени Феникса — Дара, способного вернуть людям свободу.

Но со временем и сами эти страницы превратились в легенду. Отныне Церковь и Новый Криф проповедовали мир, в котором излучаемая Эдемитом и асурами прана была основой человеческой жизни. Феникс же, а точнее асура, которому присваивали этот символ, теперь являлся не более чем персонажем сказок. Большинство учёных единодушно отвергали любые доказательства его существования, находя их неубедительными, в то время как Эдемит вознёсся на пьедестал величайшей из утраченных реликвий.

Будучи сыном исследователей, посвятивших жизнь изучению «божественного камня», Артур Иглтон осознавал его значимость лучше, чем кто бы то ни было. Но древние мифы по-прежнему пленяли его воображение, и именно эта страсть сделала его мишенью для насмешек одноклассников.

— Тишина! — призвал преподаватель истории Айтор Хуммель, и громкий хохот в классе стих до насмешливых шёпотков. — Пожалуйста, Артур, продолжай.

Робкий юноша сглотнул и потупился в свой доклад.

— Эпохальный Криф гласит, что до Великих Скал люди во всём мире жили без праны, — читал он, сжимая листы. — Как не столь давно в Шиарате. И лишь потом Эдемит сделал всех своими рабами. Феникс мог вернуть миру свободу… — он запнулся. — Но люди предали его, чтобы получить Силу асур.

— Так Шиарат вымер в итоге без праны, — гоготнул здоровяк Уэйн Уотерс. — Да они ещё и до того, как передохли, на ослах по пустыням таскались да в шатрах ютились. А в это время асканские асуры чудеса света строили.

— Конечно, у шиаратцев не было ни грандиозных дворцов, ни алхимии, — торопливо добавил Артур, защищаясь, — но им долгое время удавалось жить без праны.

Уэйн вытянул руку и стал загибать пальцы:

— Ни культуры, ни науки, ни экономики. Спасибо, я уж лучше как-нибудь в нормальной стране с праной и асурами поживу. Да и ты, альфа, тоже, раз в столицу притащился.

Класс снова взорвался хохотом.

Рождённый в северной провинции уже в эпоху Единения, Артур Иглтон не застал сияющих с территории Асканы Эдемитовых скал, но со здоровьем у него и впрямь всё было хорошо. С рождения его уровень ни разу не падал ниже альфы. Жизненно необходимую прану он получал от покровителя их семьи — обладателя Дара асуры мистера Гросса. Увлекающийся наукой меценат верил в исключительность умов родителей Артура, потому помогал им не только праной, но и средствами для исследований.

Изначально Франка и Джеймс Иглтон работали над препаратом, который продлевал бы эффект переданной асурой сиду праны. Им удалось установить, что в безвоздушной среде, насыщенной метаном и водородом, кровь асур при нагревании и соблюдении строгой технологии кристаллизуется и оседает эдемитовой пылью. Воссоздание легендарного животворящего камня стало как никогда близко к реальности, однако успехом не увенчалась ни одна попытка зафиксировать осадок в маленькой провинциальной лаборатории. Тогда мистер Гросс предложил Иглтонам переехать в Цаусберн и продолжить эксперимент в условиях центральной алхимической лаборатории страны. Переехав вместе с родителями в столицу, Артур поступил в лицей Фрейридж.

Поначалу всё обстояло безупречно. Элитные наставники, занятия, уходящие в самую суть наук, и щедрая пайка праны от самого директора Макдремотта, по совместительству асуры министерства просвещения — все эти блага в той или иной мере были доступны каждому воспитаннику лицея. Но шли недели, и Артур стал понимать: привилегии оборачиваются чрезмерным вниманием, навязчивыми вопросами об исследовании и требованием результатов. Первое он ненавидел, на второе не мог ответить из-за родительского договора о неразглашении, а третье было пустым звуком: все попытки сохранить хотя бы песчинку Эдемита терпели крах, несмотря на щедрое государственное спонсирование.

— Дети, прошу вас, явите хоть каплю благовоспитанности! — отчаянно вскинул руки учитель, но остановить не на шутку развеселившихся подростков было уже невозможно.

Артур стоял, перебирая помятые листы. Злиться на одноклассников было глупо, он и сам понимал, насколько смешно и наивно звучали его слова.

— Благодарю, Артур, на этом достаточно, — с тяжелым вздохом сдался мистер Хуммель. — Оставь доклад. А всем остальным приготовиться к контрольной работе. Надеюсь, внезапная проверка знаний поумерит ваш пыл.

Класс загудел. Артур затравленно ссутулился, передал доклад учителю и побрёл к своей парте. До конца урока он так же, как и все, писал контрольную. С одной только разницей: ему, в отличие от большинства, хватило отведённого времени. Когда урок окончился, ученики, сдав написанные работы и не дожидаясь заданий, поторопились к выходу. Последним к учительскому столу подошёл Артур.

— Простите, что так вышло, мистер Хуммель, — кротко произнёс он.

Преподаватель поправил очки.

— Не кори себя, Артур. Это моя оплошность. Я не указал, какой именно Криф нужно анализировать. Все взяли Новый, я и от тебя того же ожидал, — он понизил голос, хотя в классе никого кроме них не осталось. — Слушай, тема Эдемита слишком болезненна, и твои слова о жизни без него… они звучат как издевательство. Я знаю, что ты не хотел этого. Но твои родители бьются над воссозданием камня в лаборатории. Цена их работы для всего Эйхленда огромна. Просто постарайся ценить то, что они делают.

После этих слов Артур молча выскочил из кабинета. Его глубоко ранили слухи, будто последняя реформа — та самая, что резко сократила месячную выдачу праны жителям Эйхленда, — это прямое следствие экспериментов его родителей над служащими государству асурами. Действительно, официальные источники праны, подчинённые королю Алгану асуры, сдавали свою кровь для лаборатории Цаусберна. И люди всё чаще и охотнее шептались о том, что с каждой каплей крови слабел Дар асур, а вместе с ним уменьшался и объём вырабатываемой праны.

Провал Йосифа Карра, асуры-ясновидца из банковской системы, оказался роковым. Не сумев вовремя восполнить прану, он угодил на реабилитацию и обрёк своих подчинённых на ухудшение здоровья с альфы до беты. Также в его отсутствие удар пришёлся и по экономике. На следующее же утро передовицы всех газет Цаусберна соревновались между собой в остротах: «Прорицатель, который не смог!», «Мутновидец у руля экономики!», «Крёны и прана утекают в трубу науки!» — читали возмущённые жители столицы. Алхимия, олицетворением которой стали супруги Иглтон, стала спорной инвестицией и удобным оправданием всех имеющихся в Эйхленде бед. И если алхимики терпели нападки от гласа общества — прессы, то Артуру приходилось отвечать перед его зубами — детьми, которые охотно верили в газетные сенсации, даже не пытаясь самостоятельно осмыслить происходящее. И зубы эти были остры.

«Твои предки тоже каких-нибудь сказочных тварей боготворят, раз не стесняются обкрадывать асур?» — с такими словами встал на пути Артура Уэйн Уотерс. Под улюлюканье толпы он припомнил всё, начиная с незапланированной контрольной, заканчивая дурацкими мифами про Феникса. Даже кудри и веснушки Артура сочлись достаточной причиной, чтобы всадить ему с правой по лицу и коленом под дых. Выпотрошив портфель и оторвав ему ручку, Уэйн утратил интерес к издёвкам и велел своей свите следовать за ним. Удаляясь, лизоблюды наперебой восхищались его ударом, пока Артур пытался отдышаться.

Положение — хуже не придумаешь. Но Артур по старой привычке искал в нём плюсы. Лучшей находкой оказалась возможность пропустить ненавистный хор. Он уже медленно поднимался на ноги, когда к нему подоспел мистер Хуммель. Учитель молча взял его под локоть, помог встать и, согласно регламенту, поставил в курс дела директора лицея. Он отвёл юношу обратно в класс истории и позвал медсестру.

Несколько минут обоюдного молчания, и всё же мистер Хуммель не выдержал первым:

— Это был Уэйн?

Артур зашипел, когда медсестра прижгла рассечённую бровь, но так и не проронил ни слова. Скрестив руки на груди, мистер Хуммель с сочувствием поморщился. Артур привычно скрывал школьные унижения, не желая тревожить семью. Он отлично понимал: взрослые здесь бессильны, а лишние волнения только отвлекут родителей от их главной задачи. Франка и Джеймс Иглтон были учёными и слугами общества — это определяло всё остальное. Роль родителей же в их жизни всегда была второстепенной.

— Как бы тебе ни хотелось быть героем, ты всего лишь ребёнок, Артур. А я учитель. Давая показания, ты не приговоришь к смертной казни своих обидчиков, ты всего лишь проявишь уважение к правилам лицея.

Артур и вовсе отвернулся. Пинцет с проспиртованной ватой скользнул вдоль раны, и снова просочилась кровь. Медсестра промокнула её салфеткой.

Тишину в классе нарушало едва доносящееся с первого этажа хоровое пение.

— Если ты будешь молчать, виновники лишь убедятся в том, что правы.

— Вы и сами знаете, что они правы, — сквозь зубы ответил Артур. — А я дурак, который верит в сказки.

Мистер Хуммель привстал и прошёлся вдоль окон.

— Спасибо, мисс Флавер, — обратился он к медсестре, — выпишите, пожалуйста, мистеру Иглтону освобождение на сегодняшний день.

Девушка кивнула, заполнила форму, собрала инструменты и поспешила выйти из кабинета, напоследок глянув из коридора.

— Если хочешь знать моё мнение, как историка, то я тоже считаю, что Эпохальный Криф не просто сборник сказок, — произнёс мистер Хуммель, глядя на тренирующихся за окном спортсменов. Артур поднял на него глаза, и тот добавил: — Но мир жесток, мальчик мой. И иногда готовые ответы утешают больше, чем истины, которые мы не в силах вынести.

За окном послышался тренерский свисток.

— На сегодняшний день воссоздание Эдемита является главной задачей правительства. Как ты думаешь, почему?

Артур нахмурился. Он слышал, что в наименее благополучных районах города полиция отстреливала обезумевших без праны граждан уровня эпсилон, которые из-за мутаций уже слабо походили на людей. А тех, что находились на грани, увозили в отстойники.

— Потому что асуры слабеют, и их праны недостаточно, — сипло произнёс он. — А все ныне живущие сиды без праны не протянут и пары месяцев.

— Верно, — продолжал наблюдать за летающим от игрока к игроку мячом учитель. — Значит, даровать людям свободу мессия из твоих легенд не может?

— Выходит, что так.

Мистер Хуммель присел на подоконник.

— Тогда ответь, Артур: во что людям стоит верить? В то, что учёные вот-вот найдут спасение? Или в то, что они обречены?

Артур закусил губу. Его пальцы судорожно заёрзали по грубой ткани жилетки, снятой перед перевязкой.

— Но Шиарат вымер ещё при… — несмело начал он, но в класс вошел директор Макдремотт.

— Мистер Хуммель, — с порога обратился он, и учитель привстал с подоконника, — что произошло?

Прежде, чем ответить, историк посмотрел на своего ученика.

— Мистер Иглтон подрался с каким-то другим мальчишкой. Пока неизвестно, почему, сэр, но, полагаю, поводом для драки в их возрасте может быть что угодно.

И ни слова про Эпохальный Криф.

Макдремотт уселся напротив Артура и принялся изучающе разглядывать его лицо.

— Вы, юноша, переведены в наш лицей по приказу сверху, и Ваше благосостояние теперь — моя личная забота, — его голос был спокоен и не оставлял места возражениям. — Назовите имя того, с кем была драка, и причину его недостойного поведения.

Артур не выдержал столь пристального взгляда и уставился в парту. В расщелине потёртой столешницы застряла крошка — единственное, на чём можно было сосредоточиться. Макдремотт ждал. Десять секунд. Двадцать.

— Что ж, — доверительно начал он и откинулся на спинку стула. — Знаете, мистер Иглтон, когда был уничтожен Эдемит, я был одним из первых асур, что изъявили волю стать официальным источником праны для жителей Эйхленда.

Артур поднял глаза. Он ожидал нотации, но тон Макдремотта сбивал с толку — в нём не было угрозы.

— Злые языки, конечно, шептали, что я выслуживался перед королём, — усмехнулся Макдремотт. — И, знаете, они не ошибались. Я действительно рвался в министерство, но лишь затем, чтобы строящийся на руинах мир получил справедливые законы распределения праны. Дети — вот, кто больше прочих заслуживает расти здоровым. Потому я и наладил систему передачи праны от себя к своим ученикам и ученикам других школ. Таланты и способности детей должны развиваться в наиболее благополучных условиях, и, быть может, однажды один из вас совершит открытие, которое принесёт всем спасение.

Директор наклонился вперёд, и Артур невольно отодвинулся.

— И когда королевский совет вверил мне сына учёных, на которых возложена важнейшая в новой истории миссия, я понял, что не ошибался. Не раздумывая, я и впервые отдал кровь на исследование. Конечно, вырабатывать прану теперь куда сложнее, но все мы должны внести свой вклад в будущее. И теперь вместо благодарности я получаю беспорядки, нарушения правил лицея и нежелание отвечать на вопросы. Значит, такой монетой Вы решили мне отплатить, мистер Иглтон?

Купившись на манеру, с которой директор начал свою мысль, Артур ощутил себя полнейшим идиотом. Макдремотт нарочно расположил его к себе лишь затем, чтобы в итоге пристыдить за преданное доверие. И, к несчастью для Артура, ему это удалось.

Хоть Артур и считал, что драка состоялась не по его вине, на душе было отчего-то совестно. Прислушиваясь не столько к словам директора, сколько к собственным ощущениям, он пытался отыскать причину того гнетущего чувства, которое мешало ему смотреть хоть куда-то, кроме как на свои пальцы.

Макдремотт действительно казался человеком верным своему государству и его идеям. Это и давило на того, кто те самые идеи считал весьма сомнительными. Главной задачей короля было воссоздание Эдемита, и, по мнению Артура, все официальные асуры поддерживали уровень в обществе лишь для того, чтобы было кому эту задачу выполнять. Хоть директор и говорил о справедливости в распределении праны, из его слов следовало, что заслуживали её лишь те, кто мог и хотел работать на благо государственной идеи. Остальным же в одержимом Эдемитом обществе места не было.

Всё это Артур понимал, но слова Макдремотта были настолько благородны, что он невольно ощущал себя придерживающимся деструктивных взглядов подонком.

— Мистер Иглтон, очевидно подавлен, сэр — вмешался мистер Хуммель. — Я выясню имена других участников этого инцидента позже, и привлеку их к ответственности.

Макдремотт вздохнул, отчеканил пальцами по парте и пригласил преподавателя отойти в сторону.

— К ответственности внутри лицея, — строгим полушёпотом наказал он. — Речь идёт о сыне приближённых к королю Алгану учёных. Разберитесь с обидчиками, а я постараюсь найти более благоприятные условия для мистера Иглтона в нашем лицее.

Артур поёжился. Он понимал, что директор желает ему добра, но отчего-то забота эта ему была противна.

— Скажите, мистер Макдремотт, — напоследок произнёс учитель, — могу ли я рассказывать детям мифы Эпохального Крифа в качестве истории культуры нашего мира?

— Ну что за глупости, — усмехнулся директор. — Мистер Хуммель, Вы преподаватель истории, а не фантаст. В рамках Ваших уроков дети должны погружаться в проблемы прошлого, чтобы уметь понимать настоящее, а не слушать сказки.

В коридоре раздался звонок. Макдремотт нелепо подмигнул Артуру и, столкнувшись с кем-то в дверях, вышел из кабинета.

— Мистер Хуммель, — послышался тихий безэмоциональный голос из шумного коридора. — Вам будет удобно сейчас?

Артур поднял голову и увидел благородного вида юношу. Это был Томаш Йоргенсен, сын члена совета директоров банка Эйхленда и ученик того же класса, что и Артур, правда, поступивший в Фрейридж тремя годами ранее. Русый, смугловатый, утонченный в чертах лица, он казался воплощением благородной крови. Идеально выглаженная лицейская форма со стрелками на брюках и аккуратно завязанный галстук выделяли его даже из массы одетых в те же цвета учеников. Лицо его было спокойным, а взгляд серьёзным, осанка же выдавала в нём аристократическое происхождение.

— Томаш, я немного занят, — ответил ему озадаченный разговором с директором учитель.

— Кажется, у меня снова проблемы, — сказал парень, придерживая ворот рубашки.

Артур поднялся и, не желая больше никому доставлять хлопот, покинул класс вслед за директором. Выписанное медсестрой освобождение он оставил на столе учителя.

---

Глава 2. Артур

Аскана — исчезнувшее государство в зоне вечной ночи и мерзлоты. Некогда хранитель Эдемита, пала под набегом безымянной орды. Падение Асканы подтвердило: пассивное хранение ресурса без внешних связей и союзнических обязательств ведёт к коллапсу.

Шиарат — вымершее из-за дефицита праны государство за Южным морем. Беженцы успешно ассимилированы и составляют 3% населения Эйхленда. Исконные территории признаны бесперспективными.

Ифрар — после уничтожения Эдемита добровольно изолировавшееся и разорвавшее все внешние контакты государство. Эйхленд рассматривает Ифрар как политический курьёз, не влияющий на баланс сил.

Ледея — союзник Эйхленда. Отличительная черта государства — предельная централизация праны: монарх-асура единолично питает народ. Таким образом, вся система жизнеобеспечения Ледеи зависит от здоровья одного индивида.

Эйхленд — центр миропорядка. После падения Асканы и уничтожения Эдемита только Эйхленд продемонстрировал способность взять на себя роль передовой державы и стал первой страной, которая разработала и внедрила оптимальную систему распределения праны. Благодаря этому нововведению удалось сохранить 90% населения в условиях глобального кризиса — недостижимый результат, подтверждающий абсолютное лидерство эйхлендской административной школы.

Те немногочисленные государства, чьи политические модели оказались недостаточно стабильными, добровольно отказались от суверенитета, присягнув короне Эйхленда. Данный акт следует рассматривать не как аннексию, а как спасательную интеграцию во имя выживания человечества.

— из курса новейшей истории Эйхленда для старших классов лицея Фрейридж.

Кабинет астрономии гудел, словно улей, когда Артур приблизился к двери. Сглотнув горечь обиды вместе с кровью из обкусанной губы, он вошёл внутрь. Беспорядочные разговоры тут же стихли, и только придавленные смешки раздавались с разных концов класса. Артур, не глядя на окружающих, сел за парту и повесил на крючок порванный портфель.

— Эй, Иглтон, извинись, — хлопнул его сзади по плечу Уэйн.

Артур стиснул зубы и ничего не ответил. Тогда он получил второй удар в плечо, но уже сильнее.

— Ты оглох? Извинись, я сказал!

— За что? — сквозь зубы выдавил Артур.

— За срыв урока!

— Я его не срывал.

— После твоего выступления Хуммель даже слушать никого не стал! Из-за твоей брехни!

— Это вы орали и смеялись.

Лицо Уэйна выразило ещё больше тупости, чем обычно.

— Ладно, — просипел он, переходя на свою непостижимую логику, — тогда извинись за то, что ты богатенький альфа, а не свободный шиаратский голодранец.

— Отвали, Уэйн, мы и так знаем, что ты крутой! — раздался высокий и дрожащий от страха голосок из-за соседней парты.

— Всё в порядке, Элджи, — отозвался Артур и улыбнулся товарищу.

Тот сидел ровно, словно проглотив черенок лопаты, взгляд его выражал решимость, а губы тряслись от одной только мысли, что за дерзость придётся отвечать. Светловолосый, тщедушный и бледный, он сам походил на идеальную жертву для насмешек, однако был одним из немногих, кто не только не присоединялся к оскорблениям Артура, но и противостоял им. Слабо, неуверенно и робко, но, как мог, так и выступал в защиту.

Вот и сейчас Элджер Гиводс очередной раз переступил через собственный страх и подал голос, пусть у него, очевидно, сводило живот от одного взгляда на Уэйна и его прихвостней. Класс вновь зажил своей жизнью, а внимание Уэйна переключилось на севшую за соседнюю парту Мэри фон Этинген и довольно неумелые попытки с ней заговорить.

— Тебя поэтому не было на хоре, да? — ткнув себя в бровь, спросил тихонько Элджер.

Артур слабо улыбнулся.

— Нет, просто не люблю петь, — с горькой иронией ответил он.

Элджер скорчил задумчивую гримасу.

— Да я бы тоже не сказал, что люблю, но прогуливать занятия из-за того, что тебе они не нравятся, ведь ты лучший ученик класса, ты воспитан в благополучной семье, ты сын профессоров, ты…

— Элджи, Элджи, остановись, я пошутил. Ты был прав, да. Из-за этого, — указал на бровь Артур.

Несколько секунд ушло на осмысление, и лишь потом Элджер неестественно хихикнул. Артур от неловкости выдохнул и уткнулся в учебник. Элджер весьма непоследовательно и эмоционально рассказывал о спетом ноктюрне и парике преподавателя хора, о том, как мог бы вступиться в драке, да струсил, о небесных телах и дворовом коте до тех пор, пока повествование не было прервано визгом самого рассказчика. Элджер вскочил из-за парты, перевернув её и сдвинув парту Артура.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — дрожал он, глядя на подброшенного ему в отместку паука. — Подло, подло, подло, подло…

— Эй-эй, тише, он уже убегает, смотри, — успокаивал его Артур, недобро поглядывая на самодовольно ухмыляющегося Уэйна. — На всех своих восьми ногах бежит домой. Он сам тебя испугался, и, признаться честно, не только он.

Около минуты в приступе арахнофобии Элджер бормотал что-то невнятное себе под нос, пока Артур поднимал его парту и вещи с пола. Не успел он и присесть, как раздался звонок. В кабинет вошел преподаватель, осмотрел класс и задержал взгляд на Артуре в среднем ряду. Не сказав ни слова о его ссадинах, он просто повернулся и вывел на доске: «13 октября».

Раздался стук, и следом вошел Томаш Йоргенсен. Извинившись за опоздание, он поспешил занять свое место у окна, но учитель всё равно сделал ему выговор, предупредив, что в следующий раз простыми извинениями он не отделается. Артур повернулся, поглядывая на прибывшего, и задумался, почему у одетого с иголочки Томаша измят левый рукав.

— Итак, ребята, — преподаватель обвёл написанную ранее на доске дату, — в связи с распространением эпсилона среди граждан в возрасте от пятнадцати лет руководством лицея принято решение провести внеурочный забор крови для определения вашего уровня с целью контроля процесса его падения в дальнейшем. Тринадцатого октября в лицей прибудут врачи. Просьба принести в этот день письменное согласие от родителей.

В классе поднялся недовольный гул.

— Слышишь, Иглтон? — Уэйн наклонился к нему, понизив голос. — Пусть твоя мамаша и мне согласие подпишет. Ты сегодня так пол-литра на мои кулаки сдал.

Артур молча сжал перо. Эти тупые шутки действовали ему на нервы.

— Хотя мать твою только кровь асур интересует, ведь…

— У тебя какая-то больная одержимость чужими матерями, — раздался слева спокойный голос Томаша. — Наверно, это оттого, что отец променял твою на содержанку — девочку, которую и мамой-то назвать не повернётся язык. Сразу подумают, что у тебя нездоровые интересы.

Класс залился гоготом, а Артур почему-то покраснел.

— Успокоились! — вмешался учитель, и гомон тут же стих. — От сдачи анализа освобождаются ученики с ранее выявленным уровнем альфа… это…

Надев очки, он пролистал свой журнал несколько раз вперёд и назад, чтобы в итоге заключить:

— Артур Иглтон и Мэри фон Этинген. Всех остальных ждём тринадцатого октября в медицинском кабинете.

Ученики вновь загудели, а изрядно уставший от внимания Артур, потирая левой рукой рассеченную бровь, облокотился на парту. Украдкой оглянувшись к ряду у окна, он столкнулся с зелёными глазами Томаша, который сидел молча, не шевелился и нервно перебирал меж пальцев перо.

Дом Иглтонов на фешенебельной улице Глитвальд безмолвствовал, лишь в гостиной еле слышно тикали часы. Артур бросил у порога испорченный портфель и вяло сам себя поприветствовал тихим «добро пожаловать». В столовой, как это иногда случалось, было накрыто на него одного: шницель, остывшее рагу и ржаная булочка. Не включая свет, он ковырнул вилкой по тарелке, взял булку и уже было направился в свою комнату, как вдруг за его спиной вспыхнул свет из приоткрытой двери кабинета:

— Для исправной работы мозгу необходимо достаточное количество витаминов, минералов и жирных кислот. Ты серьёзно думаешь, что эта сдоба — сосредоточение микронутриентов?

Не поворачиваясь к свету, чтобы спрятать свежие следы побоев, Артур начал медленно подниматься по лестнице.

— На вид обычная булка, — ответил он матери, которая сегодня, к его удивлению, не осталась на ночь в лаборатории.

Она не спеша прошлась к столу, присела и отрезала себе кусочек шницеля.

— Жаль, что не попробуешь. А я ведь специально ради этого ужина домой вернулась. Конечно, не верх кулинарного искусства. Но чего можно ожидать, когда вместо рецепта перед глазами — уравнение горения метана?

Часы в недрах гостиной пробили семь раз. Артур сделал ещё один шаг вверх.

— Ты сегодня поздно. Гулял с друзьями после занятий? — задержал его вопрос.

Руки сжались в кулаки.

— Дрался с недругами во время занятий.

— Какой ты остроумный, весь в отца, — жуя, ответила мать. — А на самом деле?

На мгновение внутри Артура вспыхнула детская, эгоистичная ярость — желание призвать её к ответу за выпавшие на его долю унижения. Ведь в глубине души он был убеждён: корень всех его бед крылся в этом злополучном переезде в Цаусберн. Он повернулся.

— Красивый, — оценила мама. — Только не говори, что из-за девушки или потому, что не дал списать.

Но говорить с ней никто и не намеревался.

Столовая вновь погрязла в тишине. В отличие от мистера Хуммеля Франке Иглтон не нужно было объяснять, почему её сын стал предметом вымещения общественной агрессии. И всё потому, что их дом каждое утро стороной обходил мальчик-почтальон. Не было ни заголовков, ни скандальных сенсаций, ни расследований — ничего из того, что могло бы напоминать семье учёных об их провалах. Умело спрятавшиеся за непроницаемой стеной долга Франка и Джеймс Иглтон продолжали свои эксперименты, невзирая на общественное мнение, но хорошо понимали, под какой удар попадают все, кто хотя бы косвенно связан с неудачными попытками возрождения Эдемита.

Мама отложила столовые приборы и приложила к губам салфетку.

— У меня такие же ссадины, — помолчав, сказала она, и Артур невольно к ней пригляделся. — Только не на лице, а на всём, что я знала прежде. Знаешь, когда я была примерно твоего возраста, я мечтала однажды побывать в Аскане, чтобы своими глазами увидеть то чудо природы, что даровало нам жизнь.

— И что, — буркнул Артур, — увидела?

Вопрос был задан не из любопытства, а из сыновней вредности, с которой он не совладал. Артур и сам отлично знал, что Аскана была закрыта для внешнего мира, а Эдемит и вовсе не подпускал к себе никого, кроме её королевской династии. Неподготовленных же он сжигал заживо при попытке приблизиться менее чем на сто ярди.

— Нет, — терпеливо ответила мать. — Хоть в школе нам говорили, что Эдемит был прозрачным, я всё равно засыпала с мыслями о том, какими цветами он переливался, излучая в мир прану. Красный, жёлтый, оранжевый… Мне всегда нравилось воображать, будто он сиял пламенем.

Она посмотрела на сына, и в её голосе вдруг проступило что-то детское, почти нежное:

— Золотое свечение в вековалых снегах столицы Аст, что растрачивало себя в служении человеку!

— Красивая сказка, — не унимался Артур.

Мать не обиделась.

— Была. На мой век выпал и конец эпохи Великих Скал. Священный камень, который являлся символом бессмертия, был разрушен. Прочнейшая в мире порода превратилась даже не в пыль — в ничто. Все владеющие знанием асканцы убиты, их писания — повержены в прах. С тех пор людям приходится выживать.

Артуру отчаянно захотелось крикнуть: «А если люди могут жить без праны?» Но он тут же представил, во что превратятся его драгоценные мифы под холодным научным взглядом, и промолчал. Мать явно уловила этот приглушённый порыв, но продолжила:

— И вот появляется шанс, нет, даже не шанс — надежда, что Эдемит подлежит воссозданию. К сожалению, люди слишком ограничены, слишком мелочны, чтобы понять, чего им должно стоить возрождение ни больше ни меньше — бога, который даст им свободную жизнь.

Артур нахмурился и затряс головой.

— Свободную от чего, мам? — возмущённо спросил он.

— От воли и возможности асур, — твёрдо ответила мать и жестом пригласила за собой в кабинет.

Письменный стол в нём был хорошей иллюстрацией к отсутствию свободного времени у супругов Иглтон. Десятки книг от пособий по алхимии до биологических справок, от географических справочников до математических таблиц — всё это лишь для того, чтобы вывести формулу.

— Наука разбила мои детские грёзы. Зато теперь я знаю, что на самом деле цвет эдемитового свечения был голубым. Как только кровь асур откроет нам свои тайны, мы закрепим результаты наших опытов и создадим синтетический Эдемит. Мир забудет о том, что значит эпсилон. Люди перестанут терять человеческий облик и погибать без праны.

Растущий среди населения уровень эпсилон действительно являлся наиболее острой проблемой Эйхленда. Во времена, когда скалы Эдемита свободно излучали сияние с территории Асканы, Эйхленд находился на достаточном для нормальной жизни расстоянии, чтобы получать прану непосредственно из источника её происхождения. Тогда асуры работали лишь на перераспределение хаотического излучения, в среднем удерживая здоровье населения на уровне бета. Эдемит был благосклонен к эйхлендцам, чего не скажешь о жителях Шиарата.

Все размышления Артура об Эдемите, как о спасении, разбивались об историю этой страны. Располагающийся южнее Эйхленда древнейший город Каа-Сабур, столица просторного Шиарата, доживал свои последние дни ещё на закате эпохи Великих Скал. Жители его искали убежище в сердце страны, чтобы получить хотя бы жалкие греи излучаемой в далёкой северной Аскане праны. К тому моменту почти всё население Шиарата пало в мучительном забытьи эпсилона, а выжившие в состоянии дельта были вынуждены покидать родные земли. Мощи Эдемитовых скал не хватало для того, чтобы обеспечить праной людей находящихся на другом конце света. А страны, которым праны было достаточно, не смогли уберечь от вымирания целую нацию.

— А как же жители Шиарата? — резонно уточнил Артур. — Разве они не погибли в эпоху Великих Скал? И всё почему? Потому что им выпала участь жить слишком далеко от Асканы?

Мать оперлась на стол.

— Шиаратцам просто не повезло жить на юге, — самодовольно парировала она. — Эйхленд сделал всё, что было в его силах, и приютил на своих территориях немало беженцев.

Глаза Артура расширились от возмущения.

— То есть твой свободный от воли асур мир был миром, полным зависимости от тех, кому чуть больше повезло с расположением, так? — в недоумении воскликнул он.

То ли от разочарования, то ли от усталости его мать вздохнула и покачала головой.

— Этот мир всегда будет зависеть от чего-то, — пояснила она. — Будь то асуры или Эдемит, будь то политики или ресурсы — всё, что даёт людям покой и уверенность в завтрашнем дне, — всё это делает человека зависимым. И задача человека не состоит в том, чтобы стать безгранично свободным, его главная цель — развиваться, открывать новое, передавать свои знания следующему поколению. Его задача — жить. И чем безопаснее его существование, тем более оправдана его зависимость.

Подойдя ближе, мать коснулась щеки Артура и осторожно провела по ране на его брови.

— Они обижают тебя, потому что они слабее, — тихо и нежно произнесла она. — Они не понимают, что эти временные неудобства — благословение, а не кара, потому ищут виноватых. Но Эдемит позволит каждому из них быть здоровым, как ты, и забыть о том, что в следующем месяце им может не хватить праны, понимаешь?

— Не уверен, — грустно ответил Артур и, убрав руку матери с лица, отправился к себе в комнату.

---

Глава 3. Артур

Уровень праны в крови — это доля насыщенного праной гемоглобина относительно общего гемоглобина в крови. Современной наукой признано, что поддержание гомеостаза у человека обусловлено наличием внешнего источника праны.

Существует несколько уровней насыщения крови праной: альфа, бета, гамма, дельта, эпсилон, где альфа — высокий уровень насыщения артериальной крови праной, бета — умеренно-положительный, гамма — средний, а дельта — низкий.

Опустившийся ниже дельты уровень является невосполнимым и называется эпсилоном.

— из курса биологии для старших классов лицея Фрейридж.

Всю ночь Артуру мерещился Уэйн Уотерс, который мучил запертую в клетке птицу Феникс. Сны эти были настолько назойливыми, настолько раздражающими, что по пробуждении Артур не отказал себе в смелости обозвать фантом Уэйна недоразвитым переростком. От этого ему сделалось так приятно, что в реальности, встретив перед занятиями в сквере настоящего Уэйна, он хотел пройти мимо с гордо поднятым носом. Однако жизнь была явно менее приятной штукой, чем нега мечтаний, и в ней за недооцененную близость врага Артур поплатился подножкой прямо у крыльца лицея. А за произнесенного шёпотом «недоразвитого переростка» ещё и подзатыльник отхватил перед целой толпой.

Вернувшись с небес на землю, Артур молча отсидел занятия. Вокруг него продолжали звучать колкие шутки, нелепые истории Элджера, любезные обращения заискивающих по воле директора учителей, но сам Артур думал лишь о голубом сиянии Эдемита в снегах Асканы и о том, как нечто настолько прекрасное может своим отсутствием выедать из людей жизнь до эпсилона. После занятий он отправился в кабинет истории по личной просьбе мистера Хуммеля, которого он хоть и сторонился в силу излишнего внимания к личным проблемам, но уважал как взрослого. Глубоко внутри Артур понимал: его трогала искренняя забота учителя. Но признаваться в этом он не хотел — по его мнению, все, кто считал прану благом, видели в нём лишь сына учёных, призванных спасти мир.

Прошло несколько полных стеснения минут перед тем, как Артур осмелился постучать в дверь кабинета.

— Да, входите, — послышалось изнутри.

Артур молча вошёл и остался стоять у порога. Мистер Хуммель тряхнул головой и засуетился, двигая стул и приглашая присесть с ним. Чрезмерно вежливое обращение со стороны педагогов не было чем-то непривычным для Артура, но даже при этом ситуация казалась ему странной. Настороженный, он всё же подошёл ближе.

— Прости, мне стоило налить чай или кофе, — виновато улыбнулся преподаватель. — Что ты больше любишь? Я сейчас попрошу миссис Кантуэлл из приёмной, она нас угостит.

Артур, слегка помедлив, сел и хотел было сказать, что вовсе необязательно перед ним так выслуживаться, да вот только не набрался вовремя решимости: мистер Хуммель уже выскочил в коридор.

Сложив руки на колени, Артур огляделся. Кабинет истории был пуст и тих настолько, что он поневоле осторожнее и тише дышал. Сдерживая природное любопытство, Артур заставлял себя отводить взгляд от учительских бумаг. Он уже почти одолел искушение, когда внезапно среди вороха исторических материалов его взгляд выхватил изображение Феникса.

На столе, зажатый между массивным бестиарием и тушницей, покоился измятый лист в бурых пятнах крови. Вывернув шею так, чтобы было удобнее читать, Артур пробежался по нему глазами и не понял ни слова: текст был написан на незнакомом ему языке. Строки обрамляли изображение пеликана, пронзающего клювом свою грудь и вскармливающего птенцов собственной кровью. Ниже струи крови превращались в пламя, и пеликан разгорался Фениксом. Артур нахмурился. Без написанного смысл изображения ускользал от него. Оглядевшись, он достал из портфеля блокнот и перенёс в него рисунок и каждую начертанную на листе закорючку.

За дверью послышались шаги, и он поспешил сесть обратно. Не прошло и десяти минут, как мистер Хуммель вернулся в кабинет с двумя чашками горячего чая и, торопливо свернув тот самый листок, убрал его в ящик. В кабинете вновь повисла тишина, на сей раз неловкая.

— Что ж, спасибо, что не забыл о моей просьбе, — откашлявшись, начал мистер Хуммель, и Артур от стеснения уткнулся взглядом в кружку. — Сегодня обошлось без проблем?

Ответа на вопрос не последовало, и юноша стал нервно перебирать пальцы под столом. Мистер Хуммель сделал глоток, поглядывая на него украдкой, и вздохнул.

— Да, не с того я, пожалуй, начал наш разговор, но…

— Всё в порядке, — внезапно перебил Артур. — Если Вы о том, что было вчера, то уже всё в порядке.

Порядком он теперь считал всё то, что докучало ему раньше, если это не приводило к дракам.

— Ты отличаешься от других учеников, — отметил учитель. — Наверно, именно потому я тебя и позвал.

Это заявление поразило Артура настолько, что он забыл о недоверии и смущении. Аккуратно держа чашку за края, мистер Хуммель стал чертить круги её дном по блюдцу.

— Твои родители работают над формулой Эдемита… — едва успел произнести он, как Артур с разочарованием отвернулся. — Тебя настолько раздражает эта тема?

— А Вы как думаете?

— Я понимаю, что твоя вера в мифы Эпохального Крифа идёт вразрез родительским стараниям, но…

Так и не тронув предложенный ему чай, Артур встал с явным намерением уйти.

— Я всего лишь хочу спросить твоё мнение! — поспешил окончить мысль мистер Хуммель.

Эти слова явно привели ученика в замешательство.

— Прошу тебя, Артур, сядь. Мне и без того очень тяжело даётся этот разговор.

Беспрекословно послушавшись старшего, Артур сел обратно, а мистер Хуммель отставил кружку, снял очки и с силой протёр глаза. Тяжёлый вздох, и на несколько секунд он замолчал, уставившись в окно.

— Тебе доводилось видеть людей, дошедших до эпсилона? — наконец, произнёс он.

Артур отрицательно покачал головой.

— Ты знаешь, каков его патогенез?

— Недостаточное количество праны ещё на уровне дельта бьет по кровеносной системе, а при эпсилоне заставляет мутировать всю нервную систему и перекраивает человеческий облик, — задумчиво ответил Артур.

— То есть при эпсилоне людей смело можно звать мутантами, а не больными? — осторожно поинтересовался учитель.

— Ну… Думаю, что те, кто ввёл само определение, так и считают.

— А как считаешь ты? — подхватил мистер Хуммель.

— Я не могу считать иначе, — замялся Артур, — я всего лишь ученик старших классов, и моя задача…

— К чёрту задачу, Артур, — резко оборвал его преподаватель. — К чёрту и предложенные кем-то ранее теории, и их доказательства, и Новый Криф. Скажи мне, что думаешь ты, как человек заинтересованный в Эпохальном Крифе?

В недоумении захлопав ресницами, Артур будто проглотил язык. Он слишком привык, что думать иначе нельзя. Столкнувшись с замешательством, мистер Хуммель сделал паузу, глотнул из чашки и продолжил:

— Больной нуждается в лечении, мутант же лечению не подлежит. Возрожденный Эдемит, над которым так старательно работают твои родители, должен стать гарантом от эпсилона, однако лечить уже достигших этого уровня он не сможет. Потому тех, кто перешагнул черту, и зовут мутантами, Артур. Чтобы тебе не было жаль ни одного из них. Ведь они не такие. Их не вернуть.

Совершенно потрясённый, Артур с приоткрытым ртом слушал, как учитель выражает словами все те переживания, что горели внутри него самого, не осмеливаясь стать даже полноценными суждениями. Смочив, наконец, горло уже остывшим чаем, он захотел поделиться каждым мнением, идущим вразрез официальному, каждой запретной мыслью, каждым наивным размышлением, но молчал. Молчал и ощущал, что его понимали и без слов.

— Твои родители — потрясающие люди, — внезапно заявил мистер Хуммель, — они подвергают себя невероятным испытаниям и пытаются дать человечеству второй шанс. Ты не должен стыдиться их неудач, ведь именно такие, как они, совершают величайшие открытия. Но в истории должно быть место и тем, кого Эдемит не в силах спасти. Твоя вера в Эпохальный Криф есть не что иное, как крик о свободе и равных правах на жизнь.

От этих слов лицо Артура исказилось, и первая слеза скатилась по его щеке, за ней последовала и вторая. Впервые за всё время проживания в Цаусберне кто-то совершенно серьёзно говорил с ним о том, о чём говорить запрещалось. И это простое, доброе слово прорвало плотину сдерживаемых обид, которая и так уже грозилась рухнуть. Мистер Хуммель тактично отвернулся, давая мальчику уединение, но не оставил его наедине с болью.

Так они просидели ещё несколько минут перед двумя кружками недопитого чая — остывшего и разбавленного слезами. Когда в дверь постучали, Артур, уже пришедший в себя, поспешно вытер глаза и засобирался, чтобы уйти.

— Не торопись, — остановил его жестом мистер Хуммель и громче заявил. — Заходи, Томаш. Открыто.

Появление в кабинете одноклассника Артура смутило, удивило, стеснило, в общем, превратило его обратно в того самого Артура, который каждый день посещал занятия, несмотря на травлю. Говоря о Томаше, он не был одним из его обидчиков, их сторонником, как и сторонником вообще чего-либо. В классе он чаще всего держался в стороне от массы, за что и был наречён высокомерным. Сейчас он также мог показаться надменным из-за того, что приветствие его было направлено только к преподавателю.

— Смотрю, вы не очень-то и общаетесь, — разрядил атмосферу мистер Хуммель. — Жаль, вы оба хорошие ребята.

После этих слов неловко потупился даже Томаш, а Артур и вовсе сковырнул заусенец.

Учитель поднялся, придвинул свободный стул для третьего собеседника и, когда все заняли свои места, окинул обоих внимательным взглядом.

— Что ж. Как вы оба можете знать, тринадцатого октября в лицее планируется провести забор крови для контроля уровня.

Ребята одновременно подняли глаза, встретились взглядами и, охваченные внезапной неловкостью, поспешно отвернулись.

— Ты, Артур, обладатель уровня альфа, потому заведомо освобождён от анализа, так?

— Что-то типа того, — скромно ответил Артур.

— Томаш же… — мистер Хуммель задумался и уже не так уверенно продолжил: — сын заместителя главы центрального банка и акционера энергетической компании — Лукаша Йоргенсена, чемпион теннисного турнира Эйхленда, один из лучших учеников лицея и…

— Хватит, — тихо сказал Томаш, пряча взгляд.

Повисла нелепая пауза.

— Да уж, — вздохнул мистер Хуммель, — не умею я начинать разговоры.

Томаш ослабил галстук, расстегнул и оттянул ворот рубашки, оголив ключицу. Артур, испугавшись, сглотнул слюну. Мистер Хуммель прикрыл лицо рукой. Увиденное не требовало разъяснений: на смугловатой коже Томаша густой паутиной вились чёрно-синие капилляры и вены — первый признак уровня дельта.

— Уровень Томаша резко упал с беты до гаммы, а затем и до дельты несколько месяцев назад, — объяснил мистер Хуммель. — С того самого дня, как Йосиф Карр не смог восполнить прану для передачи и отправился на реабилитацию, на их семью стали выделять меньше праны, чем положено. Привыкший к стабильности Томаш резко утратил в уровне. Сначала мы пытались найти немного лишних греев в соборе, но этого было недостаточно. Тогда я стал понемногу переливать Томашу свою кровь и снижение удалось сдерживать. Но скоро день сдачи анализа, и, если узнается, что уровень Томаша в таком состоянии, его…

— Увезут в отстойник, пока не стал опасен для общества, — хладнокровно закончил Томаш. — А остальным скажут, что до лучших времён на лечение.

Полными неверия глазами Артур осматривал стол, свои руки, руки своего одноклассника, сплетенные пальцами точь-в-точь в таком же жесте, что и его. Он и желал бы что-то ответить, вот только не уверен был, насколько разумно будет выражать свои чувства и мнение в такой ситуации. Как и в предыдущих тупиках разговора, снова спас мистер Хуммель.

— Нам нужна твоя помощь, Артур, — прямо заявил он.

— Моя..? — опешил Артур. — Но как же я…

— Твоя кровь. Её можно выдать за анализы Томаша в день забора крови. Врачи приедут посторонние, они не знают вас в лицо. И, будем откровенны, плевать хотели на минимальные колебания в уровне детишек из богатых семей.

Томаш сидел молча, пряча глаза за ниспадающей челкой. Ворот его был по-прежнему расстегнут. Артур ещё раз глянул на его тёмные вены и покривился.

— А это больно? — внезапно спросил он.

— Побольнее, чем удар Уэйна, — огрызнулся Томаш.

Артур прикусил губу.

— Я бы сдал свою кровь, но не очень-то похож на ученика старших классов, — объяснил мистер Хуммель. — А лучше тебя мало кто осознаёт ценность жизни людей любого уровня, Артур.

И Артур снова вжал голову в плечи. Обманывать, обманывать старших, обманывать старших в исследовании, обманывать старших в исследовании, чтобы прикрыть потенциально опасного человека — все эти злодеяния комом нарастали в его уме, превращаясь в одно огромное преступление века.

— Люди с уровнем дельта слишком опасны, — тихонько напомнил Артур, и Томаш резко принялся застёгивать рубашку, чтобы уйти.

— Прошу меня простить, — поправив галстук, обратился он к мистеру Хуммелю и встал из-за стола.

— Но они все ещё люди, а не мутанты, — так же несмело закончил Артур, и Томаш недоуменно на него посмотрел.

Все трое замерли будто в страхе, что любое движение в данный момент может разбить тот хрупкий союз, который только что заключила общая тайна.

— Я не верю в благотворное влияние Эдемита, — добавил Артур уже увереннее. — Будь проклят день, когда полюс пронзили его скалы.

В глазах его горела искорка безумия, с которой он выглядел как никогда решительно.

— Но ты же понимаешь, что без Эдемита человечеству долго не протянуть? — осторожно поинтересовался мистер Хуммель. — Силы асур ограничены, и никто не знает, что случится с ними завтра.

Призванные пробудить благоразумие слова сыграли диаметрально противоположную роль, и теперь Артур загорелся ещё сильнее.

— Понимаю, — заявил он решительно. — И готов помогать всем, кто оказался искалечен зависимостью от Эдемита до тех пор, пока сам буду обладать силами. Но надеюсь, что однажды наступит день, когда человечество перестанет быть зависимым от Эдемита, праны, асур и их Силы.

Не успел он и договорить, как раздался смех и эхом прокатился по кабинету.

— Прости, прости, — отмахнулся Томаш. — Просто очень забавно слышать что-то о ненависти к Эдемиту из уст человека, которому неведом уровень ниже альфы. Ты сейчас похож на избалованного ребёнка, который осуждает родителей за то, что они недостаточно хороши для него.

Издевательский тон Томаша был очень хорошо знаком Артуру по стычкам с одноклассниками. Подсознательно он занял оборонительную позицию, а потому оробел и смолк.

— Эдемит — важнейшее условие для жизни человека, основополагающая его существования, — продолжал Томаш. — А ты говоришь о нём, как о чём-то ненужном. Ну так пусть и солнце погаснет!

— Солнце не убивает, если его недостаточно… — едва слышно ответил Артур.

— Чего?

Стыдно, страшно и по-настоящему сложно далось Артуру поднять глаза при таком давлении, но несколькими минутами ранее при разговоре с мистером Хуммелем ему посчастливилось понять, что свобода от Эдемита не глупость, а самый настоящий верно заданный вектор мышления.

— Солнце не убивает нас, если мы находимся в тени! — крикнул он, глядя прямо на Томаша.

Тот с раздражением цокнул.

— Скажи это каждому не взошедшему урожаю, каждому бутону, что не стал цветком, каждой погибшей твари без этого естественного для тебя явления, Артур.

— Это…

— Дай угадаю: другое? Нет, Артур, это то же самое. Как цветку на клумбе не понять сорняк, который пробивается сквозь асфальт, так и тебе, сыну учёных, альфе от рождения, никогда не понять, что чувствуют люди с низким уровнем.

Артур уставился в место, где только что стоял Томаш. Тот же, ещё раз извинившись перед преподавателем, поспешил уйти.

— Успокоились оба, — остановил мистер Хуммель. — Вы забыли, зачем мы здесь собрались? У нас всё ещё одна цель, мы всё ещё хотим, чтобы люди с критическим уровнем праны имели шансы на жизнь.

— Это было моей ошибкой — доверить свою тайну кому-то, кроме Вас, — дерзнул Томаш. — Лучше я сам себя раздеру ногтями в отстойнике, чем позволю этому тщеславному сказочнику великодушно мне помогать.

Мистер Хуммель набрал в лёгкие побольше воздуха и медленно выдохнул.

— Возможно, ты и правда хочешь задрать себя до смерти. Допустим даже, что ты не гнушаешься порвать до этого кого-то постороннего, кому не посчастливится оказаться рядом с тобой в момент перехода на эпсилон. Смею даже предположить, что ты не думаешь о своих родителях, которым сейчас наверняка не проще твоего скрывать состояние своего уровня. Но, насколько мне ведомо, ты старший сын в семье. Помимо тебя у твоих родителей есть дочь. Напомни, сколько ей?

Томаш с силой сжал кулак. Словно пришпоренный собственной беспомощностью, он вернулся к столу и поглядел на Артура сверху вниз.

— В то время как остальные презирали тебя и твою семью за неудачи, я тихо радовался надежде, которую твои родители мне подарили, — вернув самообладание, сказал он. — У тысяч людей появилось завтра, которое может наступить. И пусть не каждый из них доживёт до того дня, когда Эдемит вновь сможет сиять миру свободной праной, сегодня они видят смысл жить дальше. Потому, прошу тебя, не говори перед умирающим от жажды, что вода невкусная. Не обесценивай этот камень.

Сидевший доселе на стуле Артур, наконец, встал в полный рост и оказался выше Томаша на пару деймов. Не осмеливаясь даже глядеть ему прямо в глаза, он протянул руку. Томаш ответил тем же.

В тот день они не давали друг другу обещаний. Они знали, что у них нет выбора иного, кроме как довериться друг другу.

---

Глава 4. Артур

«В целях своевременного выявления снижения уровня праны, а также предотвращения его последствий, сотрудники Отдела контроля пранических уровней обязаны проводить патрулирование улиц. При выявлении уровня дельта среди населения органами исполнительной власти принимаются все доступные меры по задержанию и дальнейшей изоляции от общества.

Граждан, чей уровень по визуальным признакам пересёк отметку эпсилон, сотрудник уполномоченных органов обязан незамедлительно ликвидировать без предварительной медицинской диагностики».

— статья 1.3 статута «О профилактике и контроле уровня» Главного свода законов Эйхленда.

Коптящие трубы заводов застилали столбами дыма небо. Тусклое солнце догорало над покрытыми сажей крышами домов. Чем дальше от центра, тем реже встречались глазастые авто и кэбы, тем ниже уровнем выглядели прохожие, тем примитивнее становились их разговоры. Стоящие на пересечении улиц женщины судачили о подорожании продуктов, спешащие со смены работяги — о вкалывании за гроши и минимум праны. Кризис в районе Последнего Причала не был чем-то, с чем всячески требовалось бороться лучшим умам Эйхленда. Он являлся тем, с чем приходилось уживаться. Вот старушка с явным уровнем дельта тщетно пытается спрятать выступающие тёмные вены, а вот визуально здоровая девушка закрывает ставни опустевшей продуктовой лавки.

После занятий Артур забрёл в Последний Причал неслучайно. Люди с уровнем ниже, чем бета, — кто они? Работники литейных, кузнечных и металлургических заводов, их измождённые тяжёлым бытом жёны и тощие чумазые дети — весь Последний Причал жил на грани. Этот район был трюмом прекрасного парохода под названием «Цаусберн». Его жители не были одержимы показателями своей крови, они просто выполняли сложную и необходимую для процветания столицы работу.

Головой Артур понимал, что каждый из них мог бы иметь шанс на куда более качественную и продолжительную жизнь, если бы не был вынужден искать необходимый минимум праны для того, чтобы просто сохранить рассудок и тело. Воссозданный его родителями Эдемит — вот что действительно могло помочь им. Но каковы их шансы дотянуть до того дня, когда эксперимент принесёт свои плоды? И что будет с теми, кто, не дождавшись, перейдёт на эпсилон?

Трагическая история Шиарата казалась Артуру ответом на этот вопрос. Оказавшиеся в беде не нужны безбедным. Так что отказать в помощи Томашу в сложившейся ситуации означало бы примирение Артура с миром, где твёрдая порода Эдемит выбирает, кто достоин жизни, а кто нет. А Артур был не согласен.

Прогулка по Последнему Причалу должна была приблизить его к тем, чьё право на жизнь он доселе защищал вслепую, но лязг молотов, шум моторов, запах дыма и гари превратили её в сплошное испытание. Угольная пыль саднила горло. Артур приложил к лицу платок и ускорил шаг. Он уже почти было перешёл на бег, когда столкнулся плечом с женщиной. Серое тряпьё скрывало почти всё её лицо. Должно быть, росчерки капилляров наподобие тех, что чернели на шее Томаша, уродовали её облик. Вежливо извинившись, Артур поспешил свернуть на узкую улочку, дабы сократить путь домой.

Шум постепенно стихал, дым рассеивался, и он позволил себе сбавить ход. Чем дальше вглубь квартала, тем замысловатее вились паутины улочек. Редко встретившийся прохожий не поднимал головы, отчего Артуру делалось не по себе. Когда на развилке перед ним возникла часовая башня, он понял, что впервые находится так далеко от дома ещё и в такой поздний час. Площадь вокруг пустовала, а посредь неё кишели вороны у высохшего фонтана. Артур подошёл ближе, и стая взмыла вверх перед его лицом. Он защурился и поднял глаза в бежевое от дыма закатное небо, как вдруг ощутил скользящее по спине касание. Холодное, быстрое, оно заставило Артура мгновенно обернуться, но сзади никого не оказалось. Собственный испуг насмешил Артура, и он продолжил свой путь по левой от башни улице. Ставни первых этажей на ней были затворены, все лавки закрыты, а дома заперты.

Артур шёл медленно, настороженно, внимательно оглядывая всё вокруг, когда до него стало доходить, что он, похоже, заблудился. Конечно, разумнее было бы вернуться на главную улицу. Однако ему не переставало мерещиться, что если свернуть налево, то где-то неподалёку должен быть мост, ведущий в более благополучные районы Цаусберна. Дойдя до перекрёстка, он услышал кошачий вопль и не смог так просто продолжить свой путь, когда крик сменился жалобным мяуканьем. Прислушиваясь, Артур шёл на звуки, а когда кот замолкал, тихо приговаривал «кис-кис», чтобы продолжать ориентироваться.

Так он добрёл до арки, ведущей во внутренний двор. Калитка была приоткрыта и немного поскрипывала на ветру. Артур снова позвал кота. В ответ — ни звука. Тогда он осторожно переступил порог и вошёл внутрь, продолжая неуверенно звать животное. Вместо мяуканья он услышал всхлипы и чавканье, а когда осмотрелся, увидел, как у самой дальней стены, прямо под крыльцом, содрогалась серая бесформенная куча тряпок.

Оцепенев, он осознал, что куча тряпья — ничто иное, как женщина, с которой он столкнулся несколькими минутами ранее на главной улице. Сидя на коленях и ссутулившись, та поедала ещё живого кота. Ноги налились свинцом, дыхание сбилось. Артур боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание. Раздался хруст, а за ним — придавленный писк — последний звук покидающей тело жизни. Артур сделал осторожный шаг назад, и в этот же момент на него уставилась окровавленная рожа. С клоками слипшейся на губах шерсти она продолжала жевать растерзанную плоть.

Что есть силы, Артур рванул прочь со двора, туда — влево по перекрестку, или всё же прямо — он уже не понимал. Просто нёсся со всей мочи, слабо ощущая под собой опору. Сначала он слышал позади рёв и рычание преследующего его существа, но, чем глубже в дебри улиц он забегал, тем отдалённее становились эти звуки, а после они и вовсе стихли. Лёгкие горели, ноги перестали подчиняться.

Добежав до очередного перекрёстка, он свернул за угол, чтобы отдышаться. Эпсилон? Да, несомненно, это существо было за критической чертой. Мысли путались, сердце колотилось в горле.

Стекающий со лба пот разъедал рассечённую накануне бровь, Артур наспех стирал его рукавом, отчего щипало только сильнее. Едва переведя дыхание, он аккуратно выглянул из-за угла. Никого. Прижавшись к холодной кладке стены, он продолжил жадно глотать воздух. На грудь упала капля крови, за ней — другая. Артур медленно поднял голову и увидел, как сверху, хватаясь по-паучьи за кирпичи, к нему сползало существо, бывшее совсем недавно человеком.

Не успел он и одуматься, как уже был сбит с ног. Пытаясь защититься от когтей и зубов, он изо всех сил вырывался из-под зверствующего… Мутанта? Человека? Понимание происходящего ускользало, в голове — только стремление выжить. Вмазав по кровавой пасти подхваченным с дороги камнем, Артур оттолкнул существо ногой и хотел было подняться, как оно мгновенно набросилось, перевернув его на живот. В плечо тут же вонзились зубы, и Артур крикнул во всё горло. За первым укусом последовал второй и третий, а он всё пытался отползти, впиваясь пальцами в стыки брусчатки.

В глазах начало темнеть, когда перед его лицом возник смело пробившийся сквозь кладку сорняк. «Цветку на клумбе не понять сорняк…» — мелькнуло разрядом у него в голове. Не понять. Томаш был прав: не понять. Как та, с кем он столкнулся на улице, за несколько минут превратилась в то, что сейчас безжалостно его терзало? Больной или мутант? Кто мог сбросить с себя всё человеческое, высвободив нечто безумное не подчиняющееся сознанию? Если быть человеком — действовать на основании своих мыслей, то неспособность к этому лишает живое существо права быть человеком? А что если эта неспособность обратима? В таком случае человек — это лишь состояние разума и не более?

«Человек, человек, человек», — мысленно повторял Артур, пока его спину раздирали. «Человек!» — кричал ему внутренний голос и при звуке выстрела, после которого что-то тяжелое упало поверх него.

— Одним мутантом меньше! — задорно объявил мужской голос.

Артур предпринял попытку повернуться, прежде чем понял, что напавшее на него существо мертво, и труп лежал прямо на нём. С дикими воплями он кое-как выбрался из-под него и, весь в чёрной крови и в разодранной одежде, с ужасом глядел на уродливое тело со стороны.

— Эй, ты в порядке? — послышалось тихо позади одновременно с касанием его плеча.

Артур заорал и отпрянул, как ошпаренный.

— Не трогай его, Виви, у него нежный возраст с нежным моментом разом! — веселился всё тот же бойкий голос. — На вид ему не более шестнадцати, и на нём впервые в жизни верхом сидела женщина!

Всё ещё не придя в себя, Артур, наконец, смог отвести глаза от трупа и оглядеться: прямо над ним стояла стройная девушка в полицейской форме. Темноволосая, задумчивая, спокойная настолько, что выглядела сонной — её лицо больше подошло бы для портрета в сумрачной галерее, чем для службы в полиции. «Ба-бах», — и пуля из её пистолета обожгла щёку Артура. Мираж рассеялся.

— Валтер, чтоб тебя! — выругалась она едва ли не басом. — Почему полицейскую академию закончили мы в один день, а добивать цель научилась только я?!

Избегая лишних движений, чтобы не быть случайно подстреленным, Артур осторожно повернулся в сторону, откуда раздался первый выстрел. Там по-детски раздосадовано взревел тот самый источник радостных до этого возгласов.

— Нет, Виви, это нечестно! — кричал он, размахивая стволом. — Ты же не засчитаешь этого монстра себе только потому, что он дрыгался в предсмертных судорогах?

— Судороги были ещё при жизни, а после моего попадания в голову они прекратились, — развела руками девушка. — Увы, смерть наступила с моей пулей.

Парень подбежал ближе, покружил у трупа, трепля себя за всклокоченную солому на голове, и захныкал.

— Блин, такой эталонный эпсилон! — жаловался он непонятно кому и зачем, а затем подлетел к Артуру и поднял его за грудки жилетки. — Ну хоть ты скажи, ты же чувствовал! Она же умерла после первого, да? Упала такая навзничь, захрипела и испустила дух! После первого же?

Словно игрушку из рук хулигана Артура вырвала девушка.

— Руки убери от него! — гаркнула она. — Это наш вещдок!

Даже неадекватный стрелок поразился такому заявлению. По крайней мере, о том говорила мимика его лица.

— Я, конечно, в твоем подчинении и в случае чего оспаривать не стану, но разве это, — он ткнул пальцем на Артура, — не пострадавший?

— Это, — так же ткнула пальцем на всё ещё недоумевающего Артура девушка, — может, и пострадавший, а вот застрявшие в его теле ногти и зубы — вещдоки.

Опомнившись, Артур стал чесаться, отряхиваться и пытаться с себя смахнуть всё названное вещдоками, но тут же его схватила за шкирку девушка в форме.

— Вивьер Хартфорт, — представилась она. — Лейтенант ОКПУ Восточного отделения полиции Цаусберна. Убедительная просьба сохранять спокойствие и место преступления без изменений.

Выслушав её в относительном спокойствии, Артур снова начал брыкаться.

— Тише, всё в порядке, — чуть мягче сказала девушка и стала снова похожа на музу поэта. — У нас рейд в этом районе, мы услышали твои крики и поспешили на помощь. Мы тебе не навредим. Всё страшное позади.

— Нет, всё страшное впереди! — воскликнул стрелявший. — Ты скоро будешь просто касаться убитых мной монстров и записывать их себе на счёт!

Лейтенант отпустила немного успокоившегося Артура и жестом скомандовала своим подчинённым натянуть сигнальную ленту.

— А я с тобой и не соревнуюсь, — спокойно ответила она, присев рядом с трупом. — Но раз ты ведёшь какой-то там счёт, то моя задача — не дать тебе выйти в нём вперёд меня. Ага?

Парень смотрел на неё так, будто это она была монстром, а не существо с вытекшим мозгом, лежащее на мостовой.

— Ты отвратительный человек, — презрительно заключил он.

Лейтенант Хартфорт, не отрываясь от осмотра тела, задумчиво поправила перчатку.

— Я твой начальник.

— Это синонимы.

— Да, ведь и начальник, и отвратительный человек могут лишить тебя табельного оружия и отстранить от работы. Ты прав.

До сих пор пребывающий в ужасе от произошедшего Артур наблюдал за этой будничной перепалкой и никак не мог взять в толк, каким образом этим двоим удаётся сохранять спокойствие.

— Нет, не можешь, — упирался до последнего парень, пропуская к месту преступления констебля с фотоаппаратом. — Отстранишь меня, и завтра кто-нибудь из твоих подчинённых опять будет слишком медленным, чтобы кого-то спасти.

Вспышка, за ней вторая, третья. Яркий свет съёмки трупа ослепил Артура, и он не сразу сообразил, что его самого уже успели запечатлеть с нескольких ракурсов. Безлюдная несколькими минутами ранее улица словно ожила. Повсюду суетились сотрудники полиции, оперативно фиксируя и анализируя место преступления. Артур щурился, пытаясь улавливать происходящее, но создавалось ощущение, будто мир жил в более высоком ритме, нежели он сам. Земля проваливалась под ватными ногами, а в ушах нарастал звон. Внезапно, Артура стошнило.

Спор двух полицейских тут же прервался.

— Валтер, отведи мальчика в сторону, — скомандовала лейтенант.

Оскорбленный до глубины души парень от возмущения аж побагровел.

— Значит, с убитым мною — моим! — монстром возиться будешь ты, а я возьми да нянчи слабонервного ребёнка?! — в сердцах воскликнул он.

— Именно так. Это приказ. Выполняй.

Сотрясая кулаками воздух и плотно сжав губы, парень молча проклял всё на свете, резко оттолкнул Артура и внезапно перешёл на натянуто официальный тон.

— Валтер Гверн, сержант ОКПУ Восточного отделения полиции Цаусберна. Ваши документы?

Артур недоуменно моргал с приоткрытым ртом.

— Ясно, документов нет, так и запишем в протокол, — монотонно отчеканил сержант Гверн и чуть живее добавил. — Ну а звать-то тебя как?

— О, так это ж сын тех ученых, которым король доверил Эдемит склеить! — вмешался в разговор низкорослый констебль.

Слова «сын», «учёные» и «король» в одном предложении заставили напрячься всех присутствующих разом. Всех, кроме Валтера Гверна.

— Эдемит не твоё чувство собственного достоинства, идиот, его не склеивают, — отодвинул он в сторону коллегу. — Итак, значит, фамилия твоя Иглтон. А имя?

Артур ещё раз глянул на труп, в пасти которого лейтенант пересчитывала пальцами зубы, и его снова стошнило.

— Так и писать? — через плечо кинул Валтер своей начальнице.

Та сбилась со счёта, чертыхнулась и начала заново, а он продолжил свой допрос:

— Ладно, останешься просто мистером Иглтоном. Что ты делал на этой улице вечером? Ты здесь живешь? Шёл к друзьям? Знакома ли тебе нападавшая? Где вы пересеклись? Чем ты спровоцировал покушение? Сказала ли она тебе что-то до или во время нападения?

Но Артур молчал. Шокированный, он плотно схватился за голову, медленно присел на корточки и уставился в землю. Казалось, будто он вообще не слышал вопросов. Сержант Гверн отвлёкся от блокнота, утомлённо посмотрел на него и небрежно отчитался:

— У меня всё.

— Как всё? Он же ничего не ответил, — возмутилась лейтенант.

— Он сын этих Иглтонов. Это самое важное, что мы должны донести комиссару Фалгару.

Бросив труп, лейтенант Хартфорт привстала и подошла к Артуру.

— Придётся повозиться тут немного с нами, — сказала она, как бы извиняясь, — постарайся больше не смотреть в ту сторону.

И Артур был послушен. Он действительно больше ни разу не взглянул в сторону мёртвой эпсилонки в тот вечер. Сидел на крыльце не открывшегося трактира, собирал проклятья расстроенных этим фактом пьяниц, сжимал кулаки, пока из его плеч извлекали зубы, и изо всех сил пытался себе напомнить, что там, накрытый простыней и изучаемый экспертами, лежит больной человек. Человек, чья кожа была исчерчена такими же чёрными венами, как и у Томаша. Человек, что находился на одном с ним уровне ещё сегодня днём. Человек, единственным спасением для которого осталась смерть.

Чуть поодаль продолжали свой спор сотрудники полиции. Артур приподнял голову, прислушиваясь.

— Без моего точного выстрела ты бы не остановила это чудовище, значит, оно бы и не умерло! Где справедливость? — возмущался Валтер Гверн.

— Её нет, — подбоченившись, отвечала ему Вивьер Хартфорт.

— Мы вообще-то служители закона, если ты забыла!

— По закону, Валтер, мы должны отлавливать и ликвидировать индивидов критических уровней, а по справедливости — интересоваться, что происходит после отлова с дельтами, и отказываться убивать эпсилонцев. А ты ведёшь счёт своим целям. Так что не спрашивай меня о справедливости. Просто стреляй, когда это необходимо.

Договорив, лейтенант оставила своего подчинённого и направилась к Артуру. Он тут же сделал вид, будто вовсе не слушал их разговор и принялся завязывать шнурки.

— Мистер Иглтон, — позвала лейтенант и указала на прибывшее авто. — В целях Вашей безопасности Вас отвезут домой в сопровождении наших сотрудников.

Артур даже не дёрнулся с места. Тогда лейтенант подошла к нему и, протянув руку, не поставила перед фактом, а предложила. С чуть большим доверием он всё же дал ей руку в ответ, встал и вяло побрёл к машине.

— Эй, — окликнула лейтенант, когда он встал на подножку. — Как всё-таки тебя зовут?

— Артур, — еле слышно произнёс он.

Девушка мягко улыбнулась и напоследок сказала:

— Ты молодец, что выжил. Остывай после горячего денька, птенец, восстанавливай силы.

Когда Артур сел, она захлопнула дверь и скомандовала водителю отправляться. Всю дорогу до дома Артур смотрел на тёмные подворотни из окна безопасного авто и размышлял, сколько в данный момент на улицах тех, кто не в силах больше совладать с отсутствием праны, кто, впав в безумие, готов растерзать прохожего, словно дикий зверь, и о чем стоит думать в первую очередь тем, кто пока ещё удерживает уровень в пределах нормы: о том, как спасти уже достигших эпсилона, или же как предотвратить падение до него.

Дома Артура встретили взволнованные его исчезновением родители. Документация об инциденте, заключение экстренного медицинского обследования, бумаги об отсутствии претензий к действиям полиции — пока в гостиной всем этим в присутствии уполномоченных лиц занимались они, Артур сидел в кабинете и ощупывал перебинтованное плечо.

Страшно стать жертвой тех, кого Валтер Гверн звал чудовищами, но ещё страшнее стать самим чудовищем. Убрав руку с плеча, Артур растёр в пальцах кровь. Идеальную, насыщенную праной, ту, которой он обещал спасти от попадания в отстойник Томаша Йоргенсена. Но от превращения в обезумевшего монстра Томаша спасала отнюдь не его кровь. И как долго мистер Хуммель мог продолжать нести это бремя, не знал никто. Воистину: сейчас мир нуждался в Эдемите.

Сидя за столом учёных, работающих над воссозданием «божественной породы», Артур впервые по-настоящему ощутил тяжесть ответственности, что лежала на его родителях. Слизав с пальцев кровь, он придвинул к себе их записи. На измятых страницах подробно описывалась кровь асур и её свойства. Каждый «эдемитовый ангел» обозначался своим условным символом и вплетался в огромную схему уравнений, функций и сочетаний с другими. Цепь, Часы, Дракон, Водоворот — все эти, на первый взгляд, простенькие знаки подразумевали под собой могущественных асур, которые, неся службу королю Алгану, покорно отдавали кровь на изучение.

Артур дошёл до последней записи, где сталкивались элементы огня и льда, и провёл пальцем по пустой строке. Вопрос, над которым Франка и Джеймс Иглтон корпели последние полгода в лаборатории, по-прежнему оставался открытым.

Вернувшись к началу, Артур заново пролистал лабораторные записи. Символ крови значился на каждой странице по меньшей мере несколько десятков раз. Кровь. Кровь. Кровь. Слишком много крови за день. Кровь асур для исследований, кровь мистера Хуммеля в венах Томаша, чёрная кровь напавшей эпсилонки, кровь самого Артура на мостовой. Даже начертанный на выдранном листе пеликан в кабинете истории кормил птенцов своей кровью.

Артур достал из портфеля блокнот и стал искать на полках родительской библиотеки книги со схожими литерами. Древние и новые эйхские письменности, ифрарские слоговые азбуки, ледейский эпос и копии шиаратских скрижалей — ни в одной из книг ему не удалось обнаружить подобных символов.

— Артур? — прервала его поиски вошедшая в кабинет мама. — Полиция уехала, может, примешь душ и отдохнёшь?

Возвращая на полку последнюю открытую книгу, Артур забыл об укусах и лихо потянулся. Мгновенная острая боль стала ему расплатой. Блокнот упал на пол, а на бинтах проступили свежие кровавые пятна.

— Ну почему ты так неосторожен? — ринулась к нему мать и помогла присесть обратно на стул. — Что такого интересного в этом злополучном Последнем Причале, что ты туда отправился, несмотря на…

Она застыла, глядя на раскрытый блокнот, и осторожно потянулась к нему пальцами. Артур попеременно глядел то на переписанные закорючки, то на мать, но ничего не понимал.

— Откуда у тебя асканские тексты? — наконец, спросила мать.

Буква за буквой написанное жадно поглощалось её глазами.

— Это асканская письменность? — удивился Артур.

— После падения Аста не осталось ни книги, ни жалкого манускрипта — ничего из трудов на асканском языке. Единственный в мире народ, которому было доступно изучение Эдемита, забрал с собой в могилу все его тайны. Только единственная выжившая асканка, леди Вайс, знает эту письменность. Она и научила меня читать её. Меня одну. Но как это написал ты, Артур?

Сглотнув, Артур ощутил острую необходимость соврать.

— Я… Я просто списал это из одной библиотечной книги.

— Что это была за книга?

— Это была не сама книга, в ней был вложен лист… да, лист. На котором были нарисованы сюжеты Эпохального Крифа и я…

— И солнца жар остудив, вино не пройдет сквозь песок. Впитает в себя, возродит, полетит. Лишь в смерти рождается Бог, — зачарованно читала мать.

Она слабо, но ошеломлённо улыбнулась, поглаживая ладонью листы. Композитор, завершивший симфонию, художник, написавший шедевр, алхимик, создавший философский камень — таковым гениальным безумием горели глаза Франки Иглтон.

— Феникс, Артур. Не просто кровь асуры, а кровь Феникса — вот формула создания Эдемита. Так написано здесь. Сгорев в святом пламени, она остывает и возрождает собою всё задуманное. Феникс — не миф. И асканцы об этом знали.

Потрясённый, растерянный, не проронивший ни слова Артур застыл на месте. Глаза в глаза с матерью, безмолвно, но с абсолютным пониманием друг друга они сплетали воедино науку и мифы.

Так, поздним вечером, при свете настольной лампы, в тишине, под звуки сердец двух поколений одной семьи в мир вернулась истина.

---

Глава 5. Артур

Дар асуры (Сила асуры) — уникальная индивидуальная особенность, присущая каждому асуре. В отличие от базовой способности к выделению праны, которая является общей для всех носителей, Дар проявляется в строго индивидуальной форме, варьируясь от одного асуры к другому.

Статус носителя: термин «асура» обозначает не конкретную личность или расу, а носителя соответствующего Дара. Данный симбиоз является приобретённым состоянием, пути обретения которого многообразны.

— Доктор Франка Иглтон, научная статья «Эмпирические наблюдения за процессом обретения симбиотической сущности».

Работа в лаборатории поглотила Франку и Джеймса Иглтон с того самого вечера. Они не вернулись ни к утру, ни к следующему закату — отныне эксперимент окончательно завладел их умами и временем. И это было закономерно: стоя у порога величайшего открытия, они не могли позволить себе потратить и секунду на суету обычной жизни.

Первый день после нападения Артур по настоянию врачей провёл в постели. Привычная пустота дома больше не нашёптывала ему, что он — неудобная обуза для погружённых в науку родителей. Прежняя обида на них таяла, сменяясь странным чувством сопричастности. Ведь именно он, осмеянный и упрямый, принёс им ключ. И этот ключ, возможно, отпирал дверь в новую эпоху.

Каждый день приближал тот момент, когда гипотезу о Фениксе представят научному сообществу. Вернувшись к учебе, Артур постоянно ловил себя на желании закричать о триумфе Эпохального Крифа, но необходимо было дождаться официального заявления родителей. Всё это кипело в нём, преображая: неузнаваемая энергия, вдохновенный блеск в глазах и непривычная улыбка весь день невольно выводили из себя его неприятелей. Даже просто шагая мимо портретов учёных и выдающихся педагогов, ему приходилось всячески укрощать воображение, чтобы оно не рисовало среди их лиц и его — лицо простого ученика, причастного к великому.

К вечеру всеобщее раздражение достигло своего пика: перед последним занятием, на глазах у всего класса, случилось нечто немыслимое — к Артуру подошла Мэри фон Этинген.

Мэри была не просто девочкой. Она была «принцессой-труженицей», второй альфой в классе и единственной девушкой-альфой во всем лицее. Её внимание было сродни милости королевы, которую не снискать ни поклоном, ни лестью. Она не была надменна. Отнюдь. Надменность — удел мелких душ. Мэри же просто парила где-то в иных слоях атмосферы, в той кристальной чистоте, где обитают самые редкие птицы и дочери аграрных миллионеров, которых с детства учили не только менуэтам, но и тому, как держать в узде строптивого жеребца и управлять родовым поместьем. Артур однажды видел, как она играла в поло. Мэри сидела в седле не как нарядные куколки, а как настоящая укротительница — с силой и неженской грацией. Все титулованные богатеи Цаусберна мечтали заполучить её в жёны для своих сыновей, чуть ли не с первого пуха на щеках готовя мальчиков к этой охоте, но Мэри оставалась недостижимой идеальной невестой, которая, по слухам, все свои карманные деньги жертвовала в собор Святого Свечения, чтобы помогать страдающим от дельты семьям. Попытки Уэйна и ему подобных привлечь её внимание разбивались об улыбку — вежливую, ясную и абсолютно безразличную. Она была символом нового поколения: умная, добрая, кроткая девочка со стальным стержнем внутри, не стыдящаяся мозолей на руках.

В лицей Мэри являлась исключительно ради занятий, а не пустой болтовни, и обедала в компании двух, от силы трёх подруг. И потому у всех, включая самого Артура, на такт сбилось сердцебиение, когда она сама нарушила заведённый ею порядок и подошла к нему.

— Давай я пришью эту ручку, — сказала она у его парты.

Стоявший рядом Элджер сбежал. Мэри удивленно обернулась ему вслед, но тут же вернулась к Артуру. Тот вздрогнул и инстинктивно прикрыл собой рваный портфель.

Одноклассник Мориц Крамп из-за соседней парты взирал на происходящее с ленивым интересом. И что любопытно — он один не выказал ни капли изумления, а лишь наблюдал за происходящим, как за забавным спектаклем.

— Ну же, — мягко, но настойчиво повторила Мэри. — Ты же не думаешь, что это можно так оставить?

Артур нервно улыбнулся и отодвинул стул подальше.

— Да я и сам справлюсь, — пробормотал он, — просто времени не было.

— Правда? — Мэри прищурилась, изучая его. — А по-моему, ты так уже не один день ходишь. И он у тебя вечно раскрыт, будто хочет выболтать всем свои секреты.

«Мои секреты?», — с опаской повторил в уме Артур и потупил взгляд.

— Внимание, Иглтон, — вмешался Мориц. — Субъект наблюдал за тобой не один день. В переводе с девичьего это значит «я потратила на тебя больше трёх секунд, ты должен быть польщён».

Но для Мэри Мориц был будто пустым местом. Она заправила за ухо белокурую прядку и наклонилась к Артуру, чтобы поймать его взгляд.

— Всё хорошо? — со странной заботой поинтересовалась она, раньше её не беспокоили такие пустяки, как положение дел Артура Иглтона.

Артур ощутил, как краснеют щеки.

— Брось, Иглтон, — лениво продолжал Мориц, не отрываясь от заточки карандаша. — Дева явно не просто так интересуется твоим сиротским портфелем. Либо её семья занялась галантерейным бизнесом, либо она пытается тебя клеить. Примитивно, но что взять с благочестивой аристократки.

Услышав это, Мэри схватила злосчастный портфель и со звонким смехом умчалась из кабинета. Мориц разочарованно вздохнул, глядя на подскочившего следом Артура.

— Ну вот, — развёл он руками. — Я же говорил. Классика. Заигрывает. Хватает и бежит, чтобы ты за ней погнался.

Но для Артура, привыкшего, что смех всегда скрывает издёвки, игривость девушки была лишь новой формой унижений. Поэтому, догнав её в коридоре, он был холоден и собран.

Мэри стояла у окна, не пытаясь баловаться дальше. Всё кокетство исчезло без следа, сменившись привычной отстранённой строгостью. Перед ним снова была та самая недоступная Мэри — холодная и спокойная.

— Слишком уж ты простодушен, — произнесла она тихо.

Артур не ответил. Он даже не стал вдумываться в смысл её слов — настолько привык к пустым колкостям. Молча, почти грубо, он выдернул свой портфель. Мэри и не думала сопротивляться, и Артур зашагал прочь.

— Стой, — окликнула девушка. — Я не просто так выманила тебя из класса.

Артура внезапно захлестнула ярость. Глупые выходки Уэйна и его компании он терпел как неизбежное зло, но Мэри всегда казалась ему другой, выше этого. В порыве горькой обиды Артур сжал кулаки и резко повернулся.

— Да? Чтобы я побегал за тобой, как собака, всем на потеху? — прошипел он, с трудом сдерживая нахлынувшие эмоции.

Мэри не ответила. Она лишь подняла голову и посмотрела в окно, будто решая какую-то внутреннюю дилемму. Её молчание выводило из себя сильнее глупых смешков.

— Слушай, просто оставь меня в покое, — бросил Артур с ледяным презрением и снова отвернулся.

Следом донеслось:

— Не доверяй…

Но Артур уже не слушал. Его внимание приковали двое странных мужчин, появившихся из-за угла впереди. Первый, чей кричащий лоск казался дерзким оскорблением аскетичным стенам лицея, улыбался ему издалека почти театральной улыбкой. Второй, в два раза ниже и сто крат безобразнее, спешил короткими ножками за своим блистательным спутником, который уже воззвал с пафосом драматического актёра:

— Шёпот в тишине? Уж не признание ли в любви проронили, детишки?

Мэри это появление заметно насторожило. Артур же, допуская, что перед ним какие-то важные, пусть и странные, гости лицея, попытался объясниться:

— Нет, что Вы, мы просто…

Мужчина игриво приложил палец к губам, и Артур невольно замолк. В пластике этого чудака, в его пронырливом взгляде, сквозила опасность, обещавшая лишь самые беспокойные последствия. Танцевальным движением он наклонил голову и опустил поля шляпы на глаза. В следующий миг он уже возник за спиной Артура.

— Ты просто боишься себе признаться, — шепнул он Артуру, как заклинание. — Разве может кто-то устоять перед такой прелестью?

Артур не стал более спорить. Да, возможно, в его сердце и правда теплилось что-то к Мэри — иначе чем объяснить эту обиду за её поступок? Но говорить об этом с незнакомцем он все равно не намеревался.

— Мы уже уходим! — вмешалась Мэри, дёрнув Артура за рукав.

Но на её пути тут же встал низкорослый, молча преградив дорогу.

— Нет-нет-нет, овечки мои, не разбредайтесь! — ярко одетый щеголь развернул их, приобняв, и повёл в класс. — Всем непременно необходимо познакомиться с новым преподавателем!

Ни Артур, ни Мэри больше не сопротивлялись. Словно почётные гости, которых ведут под руки на королевский бал, они позволили вычурному незнакомцу сопровождать их обратно в кабинет. Шедший чуть позади безобразный компаньон напоминал карлика-пажа. Едва переступив порог, златокудрый мужчина мгновенно взял инициативу в свои руки. Уже приготовившийся начать урок мистер Хуммель был остановлен на полуслове объявлением, что незнакомцы прибыли по поручению самого директора. Когда учитель попытался задать уточняющий вопрос, посетитель мягко, но непоколебимо дал понять: дело не терпит отлагательств. Он звучал настолько убедительно, что мистер Хуммель, так и не вымолвив ни слова, уступил ему дорогу. Тогда странный гость, наконец, отпустил Артура и Мэри, сделал шаг вперёд и замер, давая классу вдоволь наглядеться.

— Меня зовут… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, и изящно склонился в реверансе, — маркиз Шез-ля-д'Ор! Ваш покорный слуга и наставник в искусстве пластики и владения собственным телом!

Тридцать пар глаз застыли в немом вопросе. И только вальяжно откинувшийся на спинку стула Уэйн посмел открыть рот.

— Господин Шизалядур, — он качнулся вперёд, — у нас никогда не было и нет уроков танцев.

Мужчина медленно повернул к нему голову, и на его губах расцвела улыбка, полная снисходительного веселья.

— Ах, какой проницательный юноша! — воскликнул он. — Сразу видно — дивный ум! Но позвольте спросить, милейший, а что у вас есть?

Уэйн нахмурился. В присутствии этого артистичного нарцисса его собственная грубоватая фактура, широкие плечи и стриженные ежиком волосы казались особенно уродливыми. Сама мысль, что такого павлина могут причислить к педагогам, очевидно была оскорблением для него.

— Для таких, как Вы, у нас ничего нет, — отрезал Уэйн, вложив в слова всю возможную презрительность.

Улыбка на лице мужчины не дрогнула, но в его взгляде что-то изменилось — словно терпеливый фокусник, устав от тупости зрителей, решил распилить кого-то взаправду. Щелчок пальцев — и стул под Уэйном с хрустом покосился.

— Скептицизм — преступление против чудес, дитя мое. Он иссушает воображение и калечит фантазию. До добра тебя не доведет, поверь доброму волшебнику.

И представившийся маркизом Шез-ля-д’Ором снова засиял беззаботностью, словно просто поправил галстук нерадивому ученику.

В тишине раздался нервный смешок. Это захихикал Элджер. Он сидел, уткнувшись в парту, и его тоненькие плечи тряслись от сдерживаемого смеха. Его нелепое поведение казалось единственно живой и искренней реакцией на публичное унижение Уэйна. Маркиз повернул голову в его сторону с таким интересом, будто увидел редкий и чрезвычайно курьезный экспонат.

— А вот и душа, не скованная предрассудками! — весело воскликнул он. — Она уже готова к полету! Не правда ли, мой друг?

Элджер поднял голову, и на его напуганном вниманием лице заморгали выпученные глазенки. Он вжался в стул, будто желая стать незаметнее и меньше, но было поздно. Маркиз уже разглядывал его и ахал:

— Пресвятая Адель! Адель великомученица! Вы только взгляните! Этот юноша — словно брат-близнец моего верного спутника.

Он изящным жестом указал на приземистого товарища, который стоял позади, неподвижный и мрачный, как горгулья. Артур непонимающе нахмурился: в этих двоих не было абсолютно ничего общего: треугольное, острое лицо Элджера никак не могло напоминать обрюзгшие, мешковатые щеки коротышки; длинные и поджатые губы друга выглядели слишком утонченно в сравнении с обезьяньей пастью и тяжелой нижней челюстью; и уж, конечно, мило торчащие кончики ушей Элджера не имели ничего общего с огромными, оттопыренными лопухами.

Словно уловив его мысль, маркиз щелкнул пальцами.

— Ну-ка, мой дорогой… Грум! Поздоровайся с нашими прекрасными послушными ребятами!

Названный Грум нехотя вышел вперёд и начал наспех раскланиваться. И тут произошло нечто странное. Возможно, дело было в игре света, но сходство, которого не было минуту назад, стало проявляться с пугающей быстротой. Мужчина и правда был жутковатым и кривым подобием Элджера, будто того отразили в грязном и искажающем зеркале. Казалось, сама реальность на мгновение перекосилась, насильно наделяя двух совершенно разных людей чертами зловещих двойников.

Маркиз, наблюдая за приветственной пантомимой товарища, приложил руку к груди и снова ахнул, на сей раз с наигранной досадой.

— Теперь будет чрезвычайно сложно не перепутать вас, господа! — он покачал головой, делая трагическую мину. А затем, понизив голос до конфиденциального, лукавого шепота, который, однако, был слышен каждому, добавил: — Шучу, конечно. Вас перепутают все. Абсолютно все.

Дверь внезапно распахнулась, и в кабинет вошёл директор Макдремотт. Его седые мохнатые брови были грозно сомкнуты на переносице, а взгляд моментально вцепился в невыгодно приметную фигуру маркиза.

— Представьтесь, — потребовал он, опуская формальности. — Мне доложили, что в лицей проникли двое посторонних.

Артур успел заметить, как с лица маркиза соскользнула сияющая улыбка, обнажив чистейшее гневное раздражение. Но уже в следующее мгновение этот демон был укрощен, и он снова походил на весёлого чародея.

— Проникли? — звонко рассмеялся маркиз. — Дорогой директор, проникают тайком, украдкой, в потёмках! Я же вошёл, как джентльмен — через парадные двери! И, если присмотреться, — он развел руками и огляделся, — со мной лишь ноты моего парфюма и благие намерения!

Артур нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. Ведь кто-то же был… кто-то точно был рядом с этим шумным учителем танцев. Низкорослый, безобразный… Мысль появлялась и тут же уходила в сторону. Ах, да, конечно же! Учитель просто обратил внимание на Элджера! Он был один, просто так заинтересовался неординарным Элджером, так его выделил, что это создало обманчивое впечатление, будто их было двое.

Пока Артур ломал голову над этой странной игрой восприятия, маркиз решительно и бодро подошел к директору.

— Неужели Вы не узнаете меня? — с панибратской энергичностью пожал руку он и не спешил отпускать. — Я — ваш новый преподаватель танцев! Маркиз Шез-ля-д’Ор! Конечно, Вы помните… Вы всегда доверяли моему неизменно проницательному импресарио Груму, видели искусство так, как видит он… И потому, разделив его восхищение моим новаторским методом, Вы пригласили меня!

Лицо Макдремотта выражало интенсивную внутреннюю борьбу. Сначала полная прострация, затем — напряженная попытка собрать мысли воедино. И внезапно его брови распрямились. Черты лица смягчились, и он улыбнулся с непривычной теплотой, словно перед ним был старый друг.

— Точно! — воскликнул он простодушно. — Как же я мог забыть! Маркиз, конечно!

Директор даже похлопал маркиза по плечу, и жест этот был на удивление лёгким, лишённым присущей ему начальственной строгости. Словно на мгновение в этом седовласом чиновнике проснулась тень того молодого человека, что когда-то общался с вольнодумцами и артистами. Маркиз в свою очередь кивал и улыбался со снисходительной терпимостью гостя, которого позвали на ужин и забыли накрыть стол на его персону.

— Ну, уж Вы-то, дорогой директор, должны быть последним, кто поддается забывчивости, — с игривым укором произнес маркиз. — С Вашим-то Даром!

Строгий Макдремотт, который обычно не допускал и намёка на фамильярность, вдруг рассмеялся. Маркиз смеялся вместе с ним с преувеличенным весельем. Затем он смахнул с ресниц проступившую от хохота слезу, и вдруг произнёс на выдохе:

— А, впрочем… не такое уж это и страшное недоразумение, что Вы меня позабыли. Потому что теперь… — его голос внезапно утратил все обертоны. — Теперь всем придется на самом деле обо мне забыть.

Тишина.

Хруст.

Ножка стула, на котором сидел Уэйн, сломалась. С грохотом он рухнул на пол, и этот звук разбудил Артура. Класс взорвался смехом, но слышал это лишь отдаленно. Растянувшийся на полу Уэйн, бледный Элджер, суровый Макдремотт — все они были не более, чем размытой массовкой. Все его внимание было приковано к завитым кончикам волос Мэри, к тому узкому промежутку между ними и линией ворота, где белизна кожи уходила под ткань.

Томаша в этот день в лицее не было. Не приходил он и к мистеру Хуммелю, Артур убедился в этом лично, простояв в коридоре у кабинета истории по меньшей мере пару часов после окончания занятий. Томаш не обронил ни слова с того дня, как они заключили договор, и Артуру было неприятно, чего уж там — по-настоящему досадно, что человек, которому он протянул руку помощи, сторонился его, будто боялся запачкаться о его репутацию.

Впрочем, самому себе Артур в подобной мелочности признаваться не спешил. Он видел себя человеком высоких идеалов, а это означало, что и мыслям его положено быть соответствующими — возвышенными, почти что святыми. Посему он заранее великодушно прощал Томаша и переводил внутренний взор на завтрашний визит в лазарет. Всего лишь капли крови, но именно в них, думалось, плавает зародыш нового, прекрасного мира, где жизни достоин каждый.

Страх перед обманом, конечно, никуда не делся. Он затаился в уголке сознания, как залетевшая в комнату оса, но теперь был куда тише, чем первоначальный ужас от согласия скрывать опасного для общества человека. Теперь Артур знал то, чего не знал прежде: его родителям уже удалось раскрыть секрет воссоздания Эдемита. И скоро, очень скоро, любой доживший до этих счастливых дней навсегда забудет, что такое нужда в пране.

Тем неожиданнее и страшнее была картина, открывшаяся ему вечером у дома: у ворот стояли три полицейских автомобиля, похожие на огромных чёрных жуков, и десяток констеблей в тёмно-синих мундирах и фуражках рассредоточились на газоне. В ушах грохотнуло: «Они узнали о нашем плане». Признание и раскаяние уже были на языке, но в последний момент до Артура донеслись обрывки фраз, и он понял: дом не окружили, его охраняли.

В голове замелькали самые мрачные варианты — от обычного взлома до того, о чём лучше не думать. Он бросился вперёд. Сквозь плечи полицейских, он заметил её — ту самую лейтенанта Хартфорт.

— Осветите периметр, смотрим землю, — бросала она короткие, точные команды. — Смитерс, чёрный ход — за Вами. И окна подвала, все до одного.

Артур стал пробиваться к ней, робко протискиваясь меж работающими сотрудниками.

— Лейтенант Хартфорт! — позвал он, но его голос был жалким щебетом на фоне общего гула: хлопали дверцы машин, кто-то ругался, кто-то перекликался через весь двор.

Зато очередной приказ лейтенанта был слышен отчётливо:

— И будьте внимательны. Если увидите детей — задерживайте сразу.

Два крупных констебля мгновенно повернулись к Артуру, схватили за руки и вжали в капот ближайшего патрульного авто. Он закашлялся.

— Эй! Отпустите! Это мой дом! Лейтенант!

Этот крик оказался эффективнее прежнего. Вивьер Хартфорт обернулась. Её сосредоточенный взгляд задержался на перекошенном от ужаса и непонимания лице Артура. Затем она громко вздохнула:

— Святая Адель… отпустите его немедленно! Это сын хозяев!

Констебли отскочили так быстро, что один чуть не наступил другому на ногу. Артур потёр запястья — они горели, но сам он дрожал, хотя никакого холода вокруг не было: наоборот, двор пропитывало тяжёлое тепло кругом расставленных бензиновых ламп. Лейтенант подошла к напуганному мальчику и с каким-то непонятным сочувствием коснулась его плеча. Ладонь легла на то самое место под рубашкой, где до сих пор ныл след от укуса эпсилонки, и Артур отпрянул. Хартфорт быстро одёрнула руку.

— Прости. Я не… — она запнулась, и в этой секундной растерянности было что-то подозрительное: — Как ты себя чувствуешь?

Вопрос прозвучал так неуместно, что Артур, всё ещё прибывая в состоянии лёгкого шока, автоматически стал отвечать:

— Да нормально… уроки… — он встряхнул головой. — Подождите. Причём здесь я? Что случилось? Почему здесь полиция? Где мои родители? Что с ними?

Лейтенант Хартфорт не занервничала, но что-то едва заметно изменилось вокруг неё: рядом стоящие подчинённые будто одновременно вспомнили о срочном деле и торопливо рассыпались в стороны. Она быстро скомандовала им что-то мановением руки.

— Боюсь, мне неизвестно, где ваши родители, — сказала она, наконец, и стало ясно: каждое слово обдуманно, чтобы не допустить лишних смыслов. — Дом пуст. Мы проверили.

Свет фонаря резанул Артура по глазам, и он зажмурился, прикрыв лицо рукой. Когда же снова посмотрел на происходящее, растерялся: словно охотничьи псы на лужайке рыскали сосредоточенные сотрудники полиции. Один из них поднимал опрокинутый вазон с осыпавшимся вереском, другой обшаривал карниз фонарём, третий выписывал в воздухе палкой длинные дуги, показывая кому-то зону осмотра. Ах да, дети… они искали детей. Но каких? Почему?

— Кого вы ищите? — спросил Артур, окончательно оставив попытки самостоятельно разобраться в происходящем.

Но ответ лейтенант дать не успела. Шлёпая по луже, к ним уже мчался шумный и бодрый сержант Гверн. Он заговорил на ходу, не удостоив Артура даже взглядом:

— Лейтенант, по периметру чисто! Ни следов туфелек, ни отпечатков пальчиков — вообще ничего детишеского, — он заметил Артура. — О! Кроме вот этого несовершеннолетнего экспоната.

Сержант приветственно хлопнул Артура по плечу — по тому самому — и Артур втянул воздух сквозь зубы, сдержав крик.

— Ой, прости, дружище, — произнёс Гверн без тени раскаяния и снова повернулся к начальнице. — И, полагаю, он вряд ли представляет опасность для самого себя.

Лейтенант заставила его замолчать одним лишь взглядом.

— Сержант Гверн, — произнесла она властно, — ещё одно слово и опасны станете Вы для себя же.

— Молчу-молчу… — буркнул Гверн с видом отруганного мальчишки и поплёлся прочь.

Артур с недоумением смотрел ему вслед, пытаясь разгадать смысл его слов об этой «опасности». Гверн же просто ушёл, и почти сразу его сапог угодил в треногу под потухшей лампой. Конструкция зашаталась, стеклянный колпак звякнул, а сержант, едва удержавшись на ногах, перевёл свою досаду на сослуживцев, обрушив на них поток такого отборного сквернословия, что у Артура покраснели уши.

— Всё будет хорошо, — голос лейтенанта Хартфорт понизился до заботливого шёпота, каким говорят с ребёнком после плохого сна. — Сотрудники просто побудут здесь, пока ты спишь. Ступай домой. Мы позаботимся о том, чтобы тебя никто не тревожил.

Артуру отчаянно хотелось снова спросить о родителях, получить внятные объяснения, зачем у его дома этот странный караул. Но лейтенант вернулась к своим обязанностям: что-то командовала, за что-то благодарила подчинённых, которые бегло отчитывались о непонятном. До Артура долетали лишь фрагменты вроде «дети», «ищем», «эпсилонцы», и он напряженно вглядывался в лица полицейских, пытаясь уловить связь между этими чужими делами и его домом, но тщетно.

С неба упала капля, следом за ней — вторая и третья. Мелкая дробь дождя по крышам быстро нарастала, обещая превратиться в ливень. Лейтенант Хартфорт, не сказав на прощание ни слова, села в одну из машин, двигатель которой тут же затарахтел. Артур остался один посреди лужайки, где полицейские сворачивали операцию. Вскоре от всего их отряда у ворот осталась лишь скучающая пара патрульных. Фонари погасли, и Артур вдруг ощутил, как сжимается до размеров потерянного ребёнка — никому не нужного и бесполезного. Ёжась от холодной влаги, он потянул воротник пальто повыше и повернулся к дому.

День забора крови неумолимо приближался, и Артур почти не сомневался, что к завтрашнему вечеру те же полицейские снова появятся у его дома. На этот раз не для защиты от мнимых угроз, а чтобы арестовать его — преступника, укрывшего критического дельту. Перед внутренним взором мелькали образы разочарованной лейтенанта Хартфорт и сержанта Гверна, который ехидно процедит: «Я же говорил, что он какой-то мутный».

Артур ещё никого не обманул, но уже ощущал последствия своего выбора. Однако отказ от сдачи крови был равносилен переводу железнодорожной стрелки. И почему-то он не мог позволить событиям катиться по тому пути, где Томаша Йоргенсена уволокут в отстойник лишь за его несвоевременный переход на дельту, случившийся до того, как родители завершат свои спасительные исследования.

---

Глава 6. Артур

Механизм приобретения и симбиоза:

1. Генезис: в эпоху Великих Скал, асура мог самостоятельно развиться в человеке под воздействием излучения минерала Эдемит. С наступлением эпохи Единения естественное зарождение асур прекратилось; с этого момента Дар асур передаётся исключительно от носителя к носителю.

2. Пути передачи: процесс передачи может происходить как осознанно (например, через специальный ритуал или целенаправленное действие), так и стихийно, без какого-либо контроля со стороны участников.

3. Селективность: организм человека обладает естественной резистентностью, в результате чего симбиоз с асурой приживается далеко не в каждом случае.

— Доктор Франка Иглтон, научная статья «Эмпирические наблюдения за процессом обретения симбиотической сущности».

— Как думаешь, мой уровень в порядке? — тревожился после занятий Элджер.

Артур, опершись на согнутую в локте руку, молча наблюдал за стаей ворон за окном.

— Голова часто кружится, и сплю тревожно… мне кажется, уже точно не бета.

День забора крови выдался на удивление обычным, и занятия пролетели незаметно, так что вскоре основная масса учеников уже отбыла на анализ, и в кабинете ботаники задержались лишь самые боязливые. Артур намеренно не спешил, выжидая, пока толпа в коридоре у медкабинета поредеет. В подставной сдаче крови его, конечно, вряд ли бы уличили, однако вопросов возникло бы немало. Он оглянулся на четвёртую парту у окна: место Томаша пустовало. Сегодня он явился на занятия, но ушёл практически сразу, и уже ходил слух, что он первым из класса сдал анализ.

— Волосы тоже стали выпадать, — не унимался Элджер, — а вот аппетит стал лучше.

Не в силах больше слушать нытьё товарища, Артур взял за единственную ручку портфель и встал.

— Ты куда? — забеспокоился Элджер.

— Мне нужно найти Мэри.

— Ух ты, двое уровня альфа в классе и скоро станут парой!

— Если кто и станет парным, то это ручки на моём портфеле, — усмехнулся Артур, тем не менее немного смутившись.

— Ты не сходишь со мной на анализ? Честно говоря, я немного побаиваюсь…

Артур добродушно улыбнулся.

— Первым симптомом гаммы является учащённое сердцебиение и аритмия, — сказал он напоследок. — Не переживай, Элджи, скоро отпадёт сама необходимость в постоянном контроле крови.

Возможность обдумать сказанное представилась Элджеру уже в одиночестве.

Коридоры Фрейриджа гудели волнением. Даже в Последнем Причале люди меньше переживали за свой уровень, хотя причин у них было явно больше. Грешно судить детей за их благополучие, притом самому являясь альфой, но всё же что-то в этом щепетильном наблюдении за своим здоровьем Артура раздражало. И, скорее всего, то, что для большинства уровень был не столько показателем здоровья, сколько статусом. Обильный поток праны давал человеку немало преимуществ. Он схватывал знания на лету, его тело становилось сильным и выносливым, а разум обретал ясность и остроту. При низком уровне проявлять эти качества было также возможно, но с куда большей затратой времени и сил. Артуру оставалось только гадать, чего стоит Томашу выглядеть для окружающих таким же, каким он был при твёрдой бете в крови.

А вот Мэри фон Этинген выглядела той, что была способна с лёгкостью сиять теми же достоинствами при любом уровне. Красивая, одарённая и добрая, она будто существовала вне царившей в мире несправедливой системы. По крайней мере, так виделось Артуру, украдкой наблюдавшему за ней из-за колонны в центральном холле и ожидавшему, когда, наконец, разбредётся свита её подруг.

Последняя из этих милых болтушек удалилась в медицинский кабинет, щебетнув на прощание сплетню, что анализ сдают для того, чтобы отчислить учеников с наименьшим количеством праны в крови за «несоответствие статусу лицея». Артур о глупости этой байки даже не задумался, поскольку его сердце колотилось и заглушало разум каким-то непривычным и подозрительным ритмом. Он вышел из своего укрытия и неуверенно поплёлся к оставшейся в одиночестве Мэри.

Она стояла, покусывая кончик ручки, и что-то помечала в крохотном блокноте. Артур никогда не думал о девушках в таком ключе — ему было не до того. Но почему-то именно сейчас, глядя на то, как она склонила голову, вся в своей тихой задаче, его осенило с той самой простой и неопровержимой ясностью, которая валит с ног вернее удара кирпичом. Дело было не в красоте или репутации. Артура не волновали такие вещи. Мэри была милой. И обладала таким сортом очарования, от которого у него внутри всё перевернулось и замерло.

Он уже сделал несколько шагов в её направлении, абсолютно не представляя, что скажет, когда окажется рядом — классическая мальчишеская тактика, приводящая в девяти случаях из десяти к полному провалу. И как раз в этот момент Мэри подняла на него глаза. Взгляд у неё был ясный, холодноватый, пронизывающий. А у него — растерянный и виноватый, как будто его только что поймали за рисованием усов на портрете Макдремотта. Артур застыл на полпути с внезапно проснувшимся интересом к лепнине, которую тут же принялся изучать. И чувствовал он себя в этот момент законченным идиотом. Но что поделать, если это чувство было ему куда роднее и привычнее, чем все прочие в нём возникшие.

— Артур? — его имя прозвучало как вежливый, но безличный вопрос. — Ты что-то хотел?

Артур отчаянно надеялся, что она просто проигнорирует его. Но теперь, когда её внимание было приковано к нему, все мысли в голове спутались.

— Я… э-э… просто шёл, — выдавил он и тут же понял, что это звучит нелепо. — То есть, нет. Я хотел… ты сегодня… пасмурная. То есть, не ты! — он чуть не подавился собственным языком. — У тебя за спиной окно… — отчаявшись связать две мысли, он выпалил то единственное, что вертелось у него на языке с самого начала: — Не хочешь ли ты быть моей парой на уроке танцев?

Мэри медленно опустила блокнот. Её тонкие брови едва заметно поползли вверх, а во взгляде застыло чистейшее, неподдельное недоумение. Артур не стал дожидаться вербального отказа. Её секундное молчание стало для него ответом. Он неловко хохотнул, отчего ситуация стала ещё невыносимее.

— Ничего страшного! — пробормотал он, отступая на шаг. — Это и к лучшему. Я, честно говоря, ужасно танцую. Просто ужасно.

Мэри, кажется, даже не услышала его лепет. Её ум зацепился за суть.

— Урок танцев? — переспросила она с вежливой заинтересованностью. — Прости, но ты, должно быть, что-то перепутал. В расписании нашего лицея нет уроков танцев. Никогда не было.

И в этот момент на Артура накатила странная, тревожная волна. Сейчас он это также прекрасно понимал. Однако он мог поклясться Эпохальным Крифом, что ещё полминуты назад в его голове была чёткая картина: объявление в классе, новый учитель в вычурном костюме… Но под ясным и трезвым взглядом Мэри эти воспоминания растаяли, как мираж. Откуда взялась эта мысль? Она была так же абсурдна, как и всё его поведение. И от осознания этой нелепости по его щекам разлился жаркий румянец, с которым он ничего не мог поделать.

— Да… конечно. Моя ошибка. Глупо вышло. Извини, — бросил он, развернувшись, как заводная игрушка, врезавшись в стену. — Мне пора. Дела. Очень важные дела.

— Артур, постой, — с лёгкой досадой окликнула Мэри.

Но Артур уже не слышал. Поглощённый одним лишь трусливым желанием сбежать с поля боя, он почти бегом пустился через холл, не поднимая головы. Столкновение с Томашем вышло резким и неловким. Отшатнувшись, Артур затравлено посмотрел на него.

— Прости, — вдруг сказал Томаш.

— Нет, я сам виноват… — Артур замотал головой и попытался шагнуть в сторону, но Томаш удержал его за плечо.

— Ты не понял, я прошу прощения за…

Артур не хотел больше стоять здесь, на виду у Мэри, да ещё и после этой нелепой сцены. Он выдернул руку и перебил:

— Помочь тебе — моё решение, не нужно передо мной извиняться.

Он нервно улыбнулся — вежливость, ничего общего не имеющая с радостью. И поспешил уйти, пытаясь скрыться от всего и всех.

За свои шестнадцать с небольшим лет Артур хорошенько уяснил одну простую вещь: от собственных проблем чертовски хорошо спасаться проблемами общественными. Всякий раз при ссорах с родителями, предательстве товарищей, конфликтах с одноклассниками он окунался с головой в какую-нибудь дурацкую проблему. Дискуссионный клуб, волонтёрство, протест против сноса исторического памятника — годилось что угодно, где можно говорить, спорить, добиваться, и этот шторм в стакане воды на время заглушал истинный ураган, бушевавший у него в душе.

В этом смысле переход за грань был, конечно, наиболее надёжным способом. Перед обманом во имя права дельт на нормальную жизнь любые терзания разом становились фальшивыми и мелкими. Разочарование, стыд, тоска — вся эта возня отступала перед одним-единственным предвкушением: он может спасти Томаша Йоргенсена. И это было чертовски освобождающее чувство.

У медицинского кабинета было, наконец, пусто. Подбежав к двери, Артур немного перевёл дух и постучался. Ему предстояло переступить через себя, через весь свой патологический страх лгать, и это осознание заставляло кровь стучать в висках. Вид незнакомых медиков придал ему не столько смелости, сколько облегчения: они не знали его, а, значит, шанс был.

Каждая строчка в анкете казалась ему шагом по краю пропасти. Он заполнял их наугад, сжав пальцы, чтобы они не дрожали. Возраст он указал автоматически, а затем, сделав глубокий вдох, с почти священным трепетом вывел на самой первой строке: «Томаш Лукаш Йоргенсен».

Перетянутая жгутом рука пульсировала, будто нервно отсчитывая секунды до преступления, которое ему предстояло совершить. Артур прекрасно понимал, на что идёт. Одно дело — теоретически согласиться с нарушением, и совсем другое — вот так, физически, ощущать, как кровь становится орудием его личного запретного подвига. Риск был запредельным, но мысль о том, что он может спасти Томаша, возводила этот безрассудный поступок в ранг высшей жертвы. Это был его личный крест, и он готов был нести его с дрожью в коленях, но с твёрдой решимостью внутри.

Игла вошла в вену, и кровь необратимо прыснула в колбу. Артур не боялся крови, но отвернулся в другую сторону и закусил губу. Когда за дверью послышались шаги, он сильнее стиснул зубы, молясь, чтобы никто не вошёл в кабинет и не раскрыл его подлинную личность. В области плеча раздалась тянущая боль, и он с силой сомкнул веки. Пеликан в крови и птенцы, терзающее его чудовище и выстрел сержанта Гверна, мамино тёплое касание и голубое свечение скал — всё вспыхнуло, смешалось, завертелось, замелькало, ускорилось…

— …мистер Йоргенсен, — окликнул уже не в первый раз голос медсестры будто откуда-то с поверхности, и Артур открыл глаза. — Не переживайте, всё кончилось. Можете идти.

Артур медленно перевёл взгляд на руку и увидел маленькую, едва заметную точку на сгибе локтя. Смешно и несправедливо: нечто столь незначительное и сложно обнаружимое являлось таким серьёзным нарушением. Он встал с кушетки и спешно покинул кабинет. В коридоре, едва закрыв дверь, он припал к ней спиной. «Всё правильно. Я всё сделал правильно», — повторял он себе.

Из-за угла совсем некстати вывернул Уэйн Уотерс. Артур отшатнулся от двери, ощутив, как в груди распаляется едва утихший грохот — сердце снова вырывалось наружу. Подавив панику, он взял под контроль предательски сбившееся дыхание и сделал вынужденный шаг вперёд.

Уэйн, изучивший все оттенки страха на лице Артура, прищурился с подозрением. Когда они поравнялись, Артур почувствовал на себе его оценивающий взгляд, скользнувший от макушки до пят. Левой, правой, левой, правой — что может быть проще? Но ноги будто налились тяжестью, превращая каждый шаг в усилие воли. Держать спину прямой, а походку — уверенной под этим давлением становилось всё труднее. И Артур дрогнул. Его взгляд, встретившись с взглядом Уотерса, пополз вниз. Тем не менее, благополучно разминувшись, он с облегчением выдохнул и продолжил свой путь, как вдруг дверь медицинского кабинета распахнулась и…

— Мистер Йоргенсен! — кричала вслед Артуру медсестра. — Вы забыли бинт! Стоит приложить на первое время! Мистер Йоргенсен!

В полном недоумении Уэйн оглядел коридор: никого, кроме них с Артуром в нём не было. Медсестра выбежала из кабинета и, догнав Артура, передала ему сложенный вчетверо проспиртованный лоскут. Как вкопанный, тот встал на месте, боясь оторвать глаза от пола. Так же быстро, как появилась, медсестра ушла обратно.

Щёлкнула закрывшаяся дверь. Тишина и лишь тихое потрескивание мигающей лампочки.

— Выходит, ты… — с ошалелой улыбкой прошептал Уэйн.

Артур, будто вырвав ногу из застывшего цемента, сделал шаг вперёд.

— Нет-нет-нет, — хохоча, догнал его Уэйн и развернул за плечо.

Сам от себя не ожидая, Артур, что было сил, вмазал ему в челюсть. Отлетевший от неожиданности Уэйн оскалился и с размаху ответил. Артур влетел в стену.

— Сукин ты сын! — орал Уэйн, вцепившись ему в ворот. — Надеешься, что, сдав за кого-то анализ, найдешь себе друзей?!

— Отвали! — орал в ответ Артур, пытаясь отбиться.

— Они в мгновение падают до эпсилона и жрут людей заживо! Ты подумал, скольких он с собой на тот свет заберёт?!

— Пошёл к черту! — раздирая глотку, крикнул Артур и смёл ударом с правой Уэйна в сторону.

Тот, не оправившись, набросился в ответ, чтобы повалить. Артур наотмашь молотил кулаками. Сцепившимися в такой позе их обнаружила Мэри фон Этинген.

— Ребята! Прекратите! — кричал она, опасаясь подходить ближе.

Но двое не унимались, напротив, они лишь сильнее колошматили друг друга. Когда Уэйну всё же удалось опрокинуть Артура, из рваного портфеля внезапно выпал лабораторный журнал. Величайшее открытие теперь валялось на грязном кафеле. Увидев его, Артур от изумления утратил бдительность и пропустил удар по лицу: как записи родительских исследований попали в его портфель, он не мог даже предположить.

Мэри рванула прочь, а внимание Уэйна тут же переключилось на журнал. Он грубо схватил его, прижав Артура к полу. Взгляд блуждал между сложными формулами и задерживался на знакомых символах. Вдруг его глаза вспыхнули, и Артур с ужасом осознал — туповатый Уэйн что-то понял.

— Так вот оно что… — пробормотал тот с презрением. — Теперь я понял, чудила. Понял, откуда у тебя эти сказки в башке. Пока ты тут грезил, твои учёные папаша с мамашей от людей настоящего Феникса скрывали!

— Придурок! — изворачивался и отбрыкивался Артур. — Не трогай!

Уэйн всей тяжестью навалился на него и ткнул журналом в лицо.

— Заткнись! Вы всё знали! Знала вся твоя поганая семья! И ты посмел молчать! Это же спасение для людей, урод ты несчастный, а не герой для твоих дурацких легенд!

— Пусти, дубина! Ты ничего не понимаешь!

С побагровевшим от гнева лицом Уэйн швырнул журнал через весь коридор. Тот ударился о стену, и листы разлетелись по полу.

— Да тут и понимать нечего! Картинки и дурацкие каракули! Но вывод написан совершенно ясно: Феникс — не выдумка, а факт! И вы его от всех прятали!

— НЕЛЬЗЯ ДЕЛАТЬ ВЫВОДЫ БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ! — закричал Артур, его голос сорвался на визг от бессилия. — Отдай! Ты всё испортишь!

Не в силах больше давать отпор, он плюнул своему обидчику в лицо. Уэйн со всей дури вмазал ему в челюсть. В коридор по зову Мэри влетели преподаватели астрономии и математики. Последний оттащил Уэйна, но едва Артур почувствовал свободу, как ринулся в ответную атаку. Порыв был коротким: преподаватель астрономии вцепился ему в шкирку и рывком притянул к себе, как буйного щенка.

— Успокоились! — крикнул он, пока оба участника драки пытались отдышаться. — К директору! Немедленно!

Артур не стал ни спорить, ни вырываться. Только на мгновение дёрнулся, заметив, как по кафелю разметало страницы журнала. Но хватка учителя была крепкой, и его уже тянули прочь.

---

Глава 7. Артур

Последствия отделения Дара: отделение Дара от носителя является критическим событием, в большинстве случаев приводящим к летальному исходу для обладателя. В исключительных случаях, когда носителю удаётся выжить, его организм неизбежно несёт на себе отпечаток симбиоза.

Остаточные явления: характер последствий определяется спецификой конкретного Дара и может проявляться как в физической, так и в психической форме.

— Доктор Франка Иглтон, научная статья «Эмпирические наблюдения за процессом обретения симбиотической сущности».

Артур чувствовал на себе мелкие глазёнки миссис Кантуэлл, которая поверх очков следила за ним и отсаженным в другой угол приёмной Уэйном. Оба ученика хранили молчание — любое слово могло стоить им места в лицее. Со стороны секретаря доносился ровный стук печатной машинки, и Артуру не нужно было видеть текст, чтобы понять: приглядывая за ними, она набирала вызов для родителей. Во Фрейридже именно миссис Кантуэлл была тем, кто приводил приговор в исполнение.

Уэйн хищно и пристально щурился, и Артур видел, что его кулаки были сжаты наготове, а стекающую по щеке каплю крови он с вызывающим видом вытер о плечо. Артур отвёл глаза. Его собственные руки нервно тряслись. Он прикусил губу, пытаясь найти ответ на вопрос, который не давал ему покоя: как лабораторный журнал оказался в его портфеле?

Когда Макдремотт вошёл в приёмную, его лицо исказилось судорогой. Артур подумал, что именно так и выглядит чистое отчаяние. Причина была очевидна: он, сын Иглтонов, протеже директора, снова оказался в эпицентре скандала. Артур замер, ожидая взрыва, но Макдремотт молча коснулся его травмированного плеча и указал в сторону кабинета. От резкой боли Артур дёрнулся и, пошатываясь, поплёлся внутрь.

— Извини, не знал, что болит, — начал беседу директор, усаживаясь в своё кресло.

Артур обернулся на закрытую позади дверь и постеснялся пройти дальше.

— Садитесь, мистер Иглтон, беседа будет долгой.

Потирая припухшую щёку, Артур нехотя присел.

— Видите эти бумаги? — директор окинул жестом усыпанную рамками стену. — Это грамоты, мистер Иглтон. Мои личные достижения и достижения Фрейриджа лишь в малой доле представлены здесь в документальном виде. И, знаете, я горжусь ими, так как каждая из них свидетельствует о том, что на момент вручения среди беспорядков и нарушений всё же восторжествовали порядок и правила. И горд я потому, что изо дня в день прилагаю максимум усилий для того, чтобы нужная чаша весов всё же оказалась тяжелее. Правильным мне казалось и решение принять Вас в ряды наших учеников. Льготно, между прочим, если Вы вдруг забыли. Под моё личное поручительство.

Артур не смел поднимать глаза и нервно крутил большими пальцами под столом.

«Туда нельзя! Он занят!» — послышался голос миссис Кантуэлл из приёмной. Макдремотт смолк, потёр виски. Его лицо было серым от усталости, и Артуру показалось, что этот человек готов на всё, лишь бы оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

— Этот лицей — место, где начинается будущее, — устало продолжал директор. — То, каким оно станет, зависит от каждого из вас, мистер Иглтон. Если Вы не уважаете правила, в будущем будет править беззаконие, если Вы нарушаете порядок, оно может стать полным хаоса, если не будете проявлять понимание к окружающим, то и добра в будущем будет мало.

«Будущее», — кольнуло в груди Артура. Подарив его одному, возможно, он лишил права на него других. Сколько ещё протянет Томаш? Кто будет рядом с ним в момент перехода на эпсилон? Как быстро его обезвредит полиция? Что будет с ним после? Столько рациональных вопросов, а в ответ лишь импульсивное желание доказать что-то этому миру. Где сейчас был Томаш? Что с ним случится после того, как Уэйн их сдаст?

Артур вскочил. Во что бы то ни стало, он решил найти Томаша. Признаться. Покаяться. Предупредить.

— В чём дело? — присмотрелся к своему подопечному директор. — Я сказал что-то, что тебя задело?

— Нет, простите, — ответил Артур и попятился к двери. — Я понял, это больше не повторится.

— Сядьте, мистер Иглтон. Я Вас ещё не отпускал.

— Простите, мне надо срочно идти.

— Мистер Иглтон, я повторяю: сядьте немедленно!

Но Артур сорвался с места и открыл дверь, едва забежав за порог которой, вскрикнул и застыл на месте.

— Я только успел поговорить с Вами о правилах, как Вы тут же их снова нарушаете, — грозно ворчал директор, настигая ученика. — И после этого Вы меня уверяете, что всё поняли! Нет, это не дело, я больше не намерен мириться с Вашим…

Макдремотт замолчал, следуя за взглядом Артура, зрачки которого быстро бегали, осматривая приёмную: заляпанные кровью стены, пол, мебель; лежащая на столе с закатившимися глазами и приоткрытым ртом неестественно вывернутая голова миссис Кантуэлл; разбросанные по полу бумаги; глубокая рана на горле Уэйна Уотерса, из которой хлюпала густая кровь. В сумраке коридора сверкнула широкая улыбка на маленьком силуэте и скрылась в тени. Секунда — и Артур был закинут за плечо обратно в кабинет. От неожиданности завалившись на пол, он отполз ближе к стене. Макдремотт захлопнул дверь и кинулся к телефону.

— Срочно присылайте людей во Фрейридж! — орал он в трубку. — Немедленно!

Артур прижался затылком к холодной стене и протёр глаза, но реальность ускользала всё дальше. Чувство времени испарилось, поплыли очертания комнаты. Контуженный испугом, он наблюдал за всем происходящим со стороны: бросивший на стол трубку директор, высвобожденный им Дар асуры, яркая вспышка и концентрация света в его правой руке, открывшаяся дверь, лежащий с пустым взглядом в луже крови Уэйн…

— Артур! Артур, очнись! — тряс за плечи мистер Хуммель.

Сморгнув, Артур стал понемногу приходить в себя. В полном исступлении он смотрел на преподавателя и не мог вымолвить ни слова.

— Ты в порядке? — беспокойно осматривал его учитель. — Тебя не ранили?

— Где… мистер… Макдремотт? — с большим усилием произнес Артур.

— Уже бросился в погоню. Как асура, он уполномочен использовать свой Дар для задержания.

Убедившись, что юноша в порядке, мистер Хуммель помог ему подняться на ноги.

— Сейчас куда важнее другое, — твёрдо сказал он. — Угрожает ли нам что-то?

Артур ещё раз глянул в приёмную через его плечо и исказился в лице, словно вот-вот заплачет. Мистер Хуммель закрыл собой обзор и снова схватил его за плечи.

— Не время плакать, Артур! — с напором глядя в глаза, говорил он. — Смотри на меня! Вспоминай, что произошло до того, как вы с директором зашли в кабинет!

— Я… я… — мямлил Артур. — Нас с Уэйном привели к директору…

— Из-за чего?

— Мы… подрались…

Боль в плече заставила Артура окончательно очнуться. Мир вокруг снова стал чётким.

— Прости, — разжал пальцы мистер Хуммель. — Значит, к директору вас вызвали из-за драки?

Артур кивнул.

— В приёмной был кто-то ещё?

— Преподаватели астрономии и математики, но они вышли задолго до того, как вернулся мистер Макдремотт.

— То есть вы с Макдремоттом ушли в кабинет, а Уотерс и миссис Кантуэлл остались в приёмной?

Снова кивок.

— Убийца явно боялся Макдремотта и его опасного для разума Дара, потому дождался, когда он покинет приёмную… — задумчиво произнёс мистер Хуммель, — Как долго вы были в кабинете?

— Минут десять… нет, меньше… — ответил Артур и растерянно заморгал, в памяти всплыла новая деталь: — Кто-то ещё заходил! Я слышал, как миссис Кантуэлл настойчиво заявляла, что директор занят!

— И всё?

— Да, никто так и не зашёл…

— Значит, это и был он. Кто-то, кто действовал аномально быстро и тихо, раз вы ничего не услышали. Но почему он не скрылся сразу?

Мистер Хуммель задумался, и его лицо озарилось внезапной догадкой.

— Макдремотт сказал, что убийца остался у двери… Если он так боится Дара директора, но не ушёл… то ему нужен… — он пристально посмотрел на Артура. — Из-за чего вы с Уэйном подрались?

Юноша невольно сделал шаг назад.

— Артур, не молчи!

Артура трясло от бессильной ярости, он крепко сжал кулаки, но вместо злобы из него хлынула лишь слабость.

— Он раскрыл меня! — в слезах выкрикнул он. — Он узнал, что я сдал кровь за Томаша! Узнал! И угрожал мне! Что ещё мне оставалось делать?! Его из-за этого убили, да? Из-за того, что он узнал о нашем секрете?

Учитель с горечью глядел на своего ученика.

— Прости меня, Артур, — вымолвил он. — Прости, что втянул тебя во всё это. Но я не думаю, что Уэйна убили по этой причине. Иначе первым убили бы меня — того, кто покрывал Томаша все эти месяцы. Умоляю, расскажи всё, что произошло. Это важно, если мы хотим выбраться отсюда живыми.

Под угрозой смерти Артур побледнел и отшатнулся. Дабы осознать всю скверность своего положения, ему пришлось ещё раз посмотреть в приёмную. Его обессиленные руки опустились, а спина осунулась.

— Феникс… Родителям удалось выяснить, что… — Артур тряхнул головой. — Нет, это я подсказал… Точнее… — глаза в пол, голос тише. — Я переписал текст с того окровавленного листа в Вашем кабинете, и та информация стала… научной гипотезой…

Сгорая от стыда, он замолчал и рискнул взглянуть на учителя. Он ожидал увидеть гнев, осуждение, разочарование — что угодно, но не испуг. Мистер Хуммель опёрся о шкаф, будто пытаясь удержать равновесие. Артур заметил, как напряглись мышцы на его шее. Учитель громко сглотнул, словно горло его внезапно пересохло.

— Ты узнал… — прошептал он и обернулся к двери, за которой лежал Уэйн.

Затем он медленно перевёл взгляд на Артура. В этот момент Хуммель выглядел так, будто с минуты на минуту потеряет сознание.

— Значит, всё из-за меня, — произнёс он неожиданно. — Снова всё из-за меня.

— Вы живы? — раздался грозный голос вернувшегося директора.

Прикрывая от детских глаз пиджаком место преступления, он вёл в кабинет Элджера Гиводса. Тот, едва увидев Артура, сразу же бросился его обнимать.

— Ты жив! Я так переживал! Так боялся, что убийца доберётся до тебя!

В недоумении Артур смотрел на него, пока Макдремотт объяснял мистеру Хуммелю, что произошло:

— Я почти догнал преступника, но, как только свернул к библиотеке, он исчез. Хорошо, что занятия окончились, в школе почти не осталось детей. Я встретил пару ребят из спортивного клуба у выхода и велел им немедленно идти домой, но мистера Гиводса не удалось отправить одного, он слишком напуган.

Элджер отлип от Артура и принялся в красках описывать впервые увиденный им Дар Макдремотта. Как тот резко и быстро двигался, несмотря на возраст, как героически готов был постоять за своих учеников, и как горели его глаза. Пусть сказанное и не касалось того, что сейчас мучило Артура, он не стал перебивать: само присутствие других людей действовало на него успокаивающе.

— Я не думаю, что данное место безопасно, — прошептал мистер Хуммель. — По всей видимости, убийце нужен Артур.

— Пока я здесь, ни одна муха не сядет на его голову, — сохранял спокойствие Макдремотт.

Эти слова моментально отвлекли Элджера от Артура, и он переключил внимание на директора.

— А это правда, что Вы один из сильнейших асур нашего времени? — живо интересовался он. — Говорят, Вы способны впитывать знания и опыт любого живого существа, даже не прикасаясь к нему!

— И оставлять его разум на уровне развития эмбриона, — хладнокровно уточнил директор, явно не разделяя неуместное воодушевление.

Элджера это напугало и восхитило одновременно. Он приземлился в гостевое кресло и принялся гладить подлокотники, будто оценивая качество обивки. Артура такое поведение удивило, как и то, почему его трусоватого товарища не пугали два человеческих трупа за стеной.

— Стоит убедиться, что оставшиеся в лицее ученики в безопасности, — предложил мистер Хуммель.

— Мэри! — воскликнул Элджер и взрослые уставились на него с явным непониманием, а Артур занервничал. — Мэри фон Этинген! Я видел её на третьем этаже!

Это совпадало с тем, что знал Артур: после уроков Мэри не спешила уходить. И вот теперь она находилась в опасности, а он даже не вспомнил о ней в круговерти событий. Сожаление и стыд боролись в нём против страха выйти из кабинета, в то время как разум тихо нашёптывал вопросы к Элджеру.

Старшие переглянулись. Их озадаченные лица дали понять, что оставлять девушку одну до приезда полиции они были не намерены.

— Джентльмены, — после нескольких секунд раздумий, наконец, объявил директор. — Я мигом найду мисс фон Этинген и приведу её сюда.

Этими словами он отключил внутреннее самобичевание Артура и запустил процесс мышления в его голове. Время замедлилось, оно больше не измерялось секундами, единицами стали шаги удаляющегося Макдремотта. Ощущение, будто прямо здесь и сейчас происходило нечто очень важное, заставляло остыть и собраться с мыслями.

Артур смотрел вслед директору: тот был настроен найти Мэри так же решительно, как и поймать убийцу. Но, несмотря на всю его запредельную Силу, преступнику удалось скрыться. Человек? Нет, обычному человеку не по зубам тягаться с асурой. Мысли путались. Артур тщетно пытался восстановить последовательность событий, но память откликалась лишь обрывками. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.

Элджер сидел в кресле и выглядел на удивление беззаботным. Его левая рука подпирала щеку, а нога постукивала о пол каблуком ботинок. Заметив, что на него пристально смотрит Артур, он смахнул бежавшего по брюкам паука и ответил озорной улыбкой.

По спине Артура побежали мурашки. Разум сковало ужасом. Инстинкт заставил его выдавить кривую улыбку в ответ. Полуприкрытые глаза Элджера выглядели спокойными и… пугающими. Их привычная прозрачная голубизна сменилась ледяной холодностью. Перестав отстукивать ритмы, он затаился, как зверь перед прыжком из засады.

Поняв, что недобрая тишина длится слишком долго, Артур огляделся. Мистер Хуммель уже смотрел на него: учитель наверняка чувствовал ту же опасность, что и он. Артур одной ногой отступил в сторону, но цепкий взор сидящего в кресле вмиг зафиксировал это движение. Становилось ясно: счёт шёл на мгновения, и любое последующее действие могло стать фатальным.

— Макдремотт! Назад! — крикнул мистер Хуммель, одновременно прыгая и отталкивая Артура.

В ту же долю секунды из морока с обличьем сидящего в кресле Элджера выпрыгнул низкорослый мужчина и бросился на Артура с ножом, но промахнулся. Врезавшись в стену, Артур устоял на ногах и рванул в приёмную. Преследователь азартно скалился и напоминал разъярённого шимпанзе. Он размахивал ножом так, будто прорубал себе путь через джунгли. Артур споткнулся о тело Уэйна, едва не упал и был бы тут же пронзён лезвием, если бы в этот момент на нападавшего не налетел мистер Хуммель. Сбив убийцу с ног, учитель попытался вырвать нож, но дрогнул, когда обезьянье лицо преступника вновь сложилось в черты его ученика.

Этим мгновением тот и воспользовался: оттолкнув Хуммеля обратно в кабинет, он вскочил и уже был готов снова броситься на Артура, как вдруг за его спиной вспыхнула Сила асуры.

Убийца ловким, почти незаметным движением спрятал нож в рукав и, напоследок одарив Артура жуткой улыбкой — настолько, что она до пугающего исказила черты Элджера, — мягко, почти завораживающе произнёс:

— Директор, Вы же всегда видели искусство так же, как я.

После этих слов он повернулся к Макдремотту и закричал с притворной паникой:

— Он спрятал нож в рукаве! Скорее!

Артур в изумлении вскинул брови. Макдремотт почему-то не торопился и растерянно переводил взгляд то на убийцу, то на Артура.

— Логически я понимаю, — произнёс он медленно, — что убийца наверняка хочет, чтобы я набросился на собственного ученика… но у вас одинаковые лица.

— Что?! — иступленно выкрикнул Артур.

— Что?! — отозвался убийца тем же тоном.

Артур оцепенел. Он явственно видел перед собой убийцу в обличье Элджера. Но директор, похоже, видел иное. Будто сама реальность распалась на две не совпадающие картины, и только он один понимал, что смотрит на чудовище, тогда как директор — на ещё одного Артура Иглтона.

Разум охватила паника. Для Макдремотта он теперь, должно быть, действительно выглядел загнанным в угол преступником. И он, и убийца говорили одновременно, перебивая друг друга и пытаясь оправдаться. В этом шуме его слова о том, что он — это он, терялись и казались таким же трёпом, как и ложь настоящего преступника. Директор метался взглядом между ними, и Артур понял: он окончательно запутался.

— Замолчали оба! — рявкнул Макдремотт так, что звякнули окна, и в приёмной, наконец, стало тихо.

Он хмурился, спешно обдумывая что-то. Затем тряхнул руками, и в них стала стекаться Сила. Развернув ладони в стороны, он шагнул между Артуром и убийцей, держа под прицелом одновременно обоих.

— Если ты думаешь, что страх покалечить мальчишку остановит меня, то ты заблуждаешься, — жутковато улыбнулся он. — Знаешь, как проще всего понять детей? Поглотить как можно больше детских разумов.

Артур закрыл лицо руками. Вспышка! И он не сразу понял, жив ли, в сознании ли и способен ли двигаться. Когда зрение постепенно прояснилось, он увидел, как убийца, уклоняясь от прямого удара Силы, бросился к окну, разбежался и, проломив стекло, вылетел наружу.

Макдремотт остановился у подоконника. Своим блефом он разоблачил настоящего преступника, но теперь явно колебался: прыгать так же безрассудно он не решился. Тем временем жуткий коротышка ловко скрылся за деревьями.

Из кабинета вылетел пришедший в себя после падения мистер Хуммель.

— Я проверю, всё ли в порядке с другими учениками и фон Этинген! — бросил он на бегу и исчез в коридоре.

Артур рванул следом, чтобы убедиться, что с Мэри всё в порядке, но моментально был остановлен.

— Вы останетесь здесь до приезда полиции, молодой человек, — удерживал его директор. — И не вздумайте лгать им или молчать, как это делали в беседе со мной.

Артур понял, что влип в ещё более гнусную историю, чем то нападение в переулке. Меньше всего он хотел теперь видеть полицию. Нанесение побоев, обман при сдаче крови, сокрытие человека с критическим уровнем дельта — да он успел нарушить половину свода законов за сегодня. К тому же он по глупости раскрыл двум чужим людям часть родительских исследований. Попади он сейчас под давление полиции — и, сам того не желая, мог посвятить в запретное знание ещё с десяток человек.

Обстоятельства и правда были хуже некуда, потому прямо перед приездом полиции Артур… заплакал. Заныл. Заревел. Заистерил, будь оно неладно! Сделал всё возможное, лишь бы сотрудники полиции сочли его неспособным здраво отвечать на вопросы. И они сочли. Разрешили, как ребёнку, отсидеться в стороне до полного успокоения и даже предложили воды.

Макдремотту повезло куда меньше: взрослый, вменяемый, да ещё и директор учебного учреждения, где произошло двойное убийство — его увели в кабинет для официального допроса.

Этой передышки Артуру хватило. Под благовидным предлогом посещения уборной он ускользнул в коридор, ведомый лишь мыслями о Мэри.

---

Глава 8. Артур

«Жадный и щедрый, богач и бедняк злословили птицу: «Сжигающий храмы и в огне возрождающий! Если ты Феникс, сгори и верни нам утраченное!»

Но счастье в тихой искре, а в бурном пламени — горе».

— притча о Бесконечном Огне. Эпохальный Криф.

Коридоры Фрейриджа утонули во тьме пасмурного осеннего вечера. Артур двигался вдоль окон, почему-то чувствуя себя так безопаснее. Старые половицы тихо потрескивали под ногами, и каждый звук заставлял его настороженно оглядываться. Справа тянулись двери пустых кабинетов, запертые и одинаково мрачные, а впереди коридор сужался, и свет почти не проникал в него. Потолочные светильники не горели, из-за чего Артур старался идти медленно и бесшумно, словно любое движение способно было привлечь внимание того, кто мог поджидать его в темноте.

Под одной из дверей он заметил слабый свет. Сопоставив его с тусклыми окнами в конце коридора, Артур понял, что освещение пробивается из кабинета истории. Он осторожно подкрался и прислушался.

За дверью говорила Мэри.

— Я и представить не могла, что всё закончится такой трагедией, — она явно плакала. — Я не хочу его обманывать, мистер Хуммель…

Мэри резко замолкла, будто у неё попросту не хватило сил продолжать. Теперь слышались только её приглушённые всхлипы. И в ответ — тишина. Долгая, нервирующая, давящая. Артур стоял, боясь вдохнуть, чтобы не выдать своего присутствия.

Наконец, раздался голос Айтора Хуммеля — спокойный, но мерный, будто каждое слово он тщательно взвешивал:

— Артур имеет право знать.

Мэри тонко всхлипнула и тут же разрыдалась куда громче, чем прежде. У Артура похолодело внутри. Страх, что он может упустить важные слова, неожиданно оказался слабее другого, более острого — того, что именно она собиралась произнести.

— Прошу Вас… я не умею говорить такое, — захлёбывалась Мэри. — Скажите ему Вы… скажите, что его отец мёртв.

Артур не понял, как влетел внутрь. Когда он пришел в себя, то уже стоял посреди кабинета. Мэри отшатнулась, её покрасневшие от слёз глаза смотрели на него со страхом и сожалением. Напротив, за столом, неподвижно сидел будто постаревший на десяток лет мистер Хуммель. Горло сдавило так сильно, что говорить Артур не мог. Тишина, всхлипы Мэри и нарастающее осознание того, что сказанное ею — правда.

— Мой отец… Что? — едва слышно уточнил Артур и только теперь почувствовал, как по его щекам текут неконтролируемые слёзы.

Мэри поджала губы и замотала головой.

— Повтори, — с неожиданной злобой надавил Артур.

Девушка попятилась назад, будто его взгляд толкал её к стене. Наткнувшись на стул, она вздрогнула, но продолжала молчать.

— Повтори! — крикнул Артур хриплым от слёз голосом.

Мэри упала на колени и громко расплакалась.

— Довольно, — вмешался учитель безжизненным тоном. — Мэри здесь ни при чём.

Артур обернулся, и мистер Хуммель поднял на него глаза не сразу, будто ему требовалось время, чтобы собраться. В них не было ничего, кроме глубокой, изматывающей усталости человека, внезапно осознавшего, что сил больше нет.

— Смерть твоего отца на моей совести, — произнёс он, и Артур решил, что ослышался. — Так же, как и гибель миссис Кантуэлл. И Уэйна.

Плач Мэри резко стих. Она не встала, только подняла заплаканное лицо.

— Мистер Хуммель, нет… — просипела она, сглотнув слёзы. — Вы не виноваты. Вы не могли знать…

— Я знал, Мэри, — перебил учитель. — Я знал, кто я. И знал, какова моя ноша. Но всё равно боялся.

Артур пытался ухватиться за смысл их разговора, но они обменивались словами так, словно обсуждали давно известную им обоим тайну. А он просто стоял рядом и чувствовал себя лишним в собственной трагедии. Мистер Хуммель медленно снял очки, дав глазам отдохнуть на протяжении пары долгих секунд. Наконец, он поднялся из-за стола, открыл нижний ящик и извлек тот самый лист.

— Я боялся, — повторил он, и его пальцы сжали бумагу, как орлиные когти. — Боялся ошибиться. Сделать тот самый неверный шаг, который перечеркнёт всё, что другие пытались ради меня сохранить. Мой брат…

Медленно развернув сложенную страницу, он поводил пальцем по строкам. Казалось, его руки помнили каждый изгиб чернил не хуже, чем глаза.

— Когда брат принёс мне это, он дал мне выбор: пожертвовать собой или посвятить жизнь разгадке тайны нашей зависимости от праны. И я много лет смотрел на эту вырванную страницу, пытаясь понять, что же написано до и после неё.

Он горько усмехнулся.

— А ещё… я просто боялся.

Артур слышал, что говорил учитель, но едва ли мог сложить ясную для понимания картину. Каждое слово напоминало ему о мифах, которые он любил с детства и перечитывал до сих пор. О мифах, которые недавно считались лишь оскорбительным иноверием, а на днях стали научной гипотезой в умах его родителей.

И вот теперь он стоял перед мифом. Говорил с ним.

Он шагнул ближе — уже не просто к ответу, а к самому краю того непоправимого, что вот-вот должно было прозвучать. Всматривался в лицо мистера Хуммеля, будто выискивая опровержение, хоть какой-то знак, что всё происходящее — ошибка. Но учитель опустил глаза, и стало ясно: никакой ошибки нет.

Артур едва разлепил пересохшие губы:

— Вы… хотите сказать, что…

Но Хуммель перебил его с усилием, свойственным смертельно уставшему, — тому, кто наконец решился сказать тошнотворную правду.

— Что пеликан кормит птенцов своей кровью, пока его жизнь стоит больше, чем смерть, — тихо произнёс он, проведя пальцами по изображению пеликана. — Ты уже понял, о чём речь. Именно потому сегодня чуть не погиб. И именно потому погиб Уэйн, случайно увидев то, чего не должен был видеть.

Позади осторожно заговорила Мэри:

— И… именно из-за этого погиб твой отец.

Артур резко обернулся к ней. Боль и ярость смешались в нём, будто он услышал это в первый раз.

— Где моя мама? — выдавил он напряжённо.

Мэри опустила голову, беспомощно пожав плечами.

— Вероятнее всего, она тоже мертва, Артур, — ответил вместо неё Хуммель. — Убит будет каждый, кто прикоснётся к знанию на этом листе. Каждый. Я не хотел их смерти. Ни их… ни твоей. Ни чьей бы то ни было по моей вине, — он сглотнул, будто эти признания царапали его изнутри. — В мире и без того достаточно разрушений, боли, бессмысленных утрат. Я прятался от людской жажды вернуть необратимое… прятался так долго, что сам стал частью той несправедливости, от которой когда-то бежал. Я убеждал себя, что просто сохраняю себя на тот случай, когда моя смерть принесёт миру хоть каплю настоящей пользы. Но всё это время я лишь откладывал выбор, от которого зависели другие жизни.

Он запрокинул голову и замер, уставившись в потолок. А когда опустил взгляд, Артуру показалось, что он видел на его глазах слёзы.

— Я могу и дальше скрываться, — продолжил он ещё тише, — или умереть, дав людям то, что они ищут. Суть одна: построенный на зависимости от праны мир продолжит губить людей. Но после сегодняшнего дня я больше не могу жить так, будто это меня не касается.

Он ещё раз взглянул на измятый лист, теперь не просто с горечью, но и с какой-то больной нежностью.

— От библиотек асканских алхимиков осталась лишь одна страница. Страница о сожжении… — он запнулся, но закончил, — того, кто может возродить бесценный фолиант, которому она принадлежала. Фолиант, способный дать миру настоящую свободу.

Левая рука учителя опустилась, пальцы сжались. В следующую секунду он резко встряхнул кистью, и из его ладони вырвалось живое яркое пламя.

— Вот что должно быть возрождено ценой жизни, — сказал он напоследок. — Моей жизни.

Два юрких огонька задрожали в застывших глазах Артура. Не сводя с преподавателя глаз, он сделал шаг назад и врезался в Мэри. Отброшенная на стену тень учителя вытянулась и подняла сжимающую лист руку.

— Мистер Хуммель, Вы… — обомлел Артур.

Пылающие языки поднимались вверх, к плечу Айтора Хуммеля, сжигая одежду и оставляя после себя раскаленную докрасна, словно металл, кожу. Вырванная страница, повинуясь жесту, замерла в воздухе, а огонь тем временем поглощал его тело от поднятой ладони до плеча. Когда пламя охватило его полностью, сами его пальцы стали фитилём, от которого вспыхнула рукопись.

Но огонь не губил, а творил. Чёрный пепел ткал строки под треск искр, возобновляя всё некогда уничтоженное. Страница за страницей бумага обрастала всё новыми и новыми символами. Когда последний лист был восстановлен, фолиант откинуло прямо в Артура. Обжигающий и невыносимо тяжёлый, он упал в его дрожащие руки — дар, оплаченный страданием и болью.

Равномерно-красное тело мистера Хуммеля уже сияло раскалёнными добела жилами, когда в кабинет влетел Томаш Йоргенсен.

— Какого чёрта ты стоишь?! — заорал он обомлевшему Артуру и, не раздумывая, кинулся на помощь учителю.

За спиной мужчины вспыхнули голубым и разошлись жёлтым в стороны огненные крылья. Ударной волной этого взмаха Томаша откинуло назад, а Артура и Мэри вжало в стену. Взмывшая в воздух огненная птица оставила под собой груду пепла, которую сразу же развеяла мановением хвоста. Кружа под потолком, она сеяла искры, которые, словно чары, без слов доносили мысли:

«В пепле прошлого — семя грядущего.

В пламени гибели — ключ к спасению.

Когда тени поглотят последний свет,

И рухнут стены, возведённые разумом,

Лишь тот, кто рождён в огне и вечно возрождается,

Сможет стать мостом через бездну.

Не сталь и не заклятья, но жертва Феникса

Дарует миру шанс увидеть рассвет».

Опадающие с крыльев перья-огоньки гасли, не достигая пола, испускаемый жар искажал собой воздух. Птица зависла в воздухе, а затем стрелой поразила Артура в грудь. Крик неистовой боли раздался эхом в каждом уголке Фрейриджа. Мгновенно вспыхнувшее тело покрывалось волдырями, кожу разъедало, а кровь не успевала вытекать — запекалась.

Поднявшийся на локтях с пола Томаш и отползшая подальше Мэри в оцепенении смотрели, как на их глазах огонь обглодал Артура до костей. Вдруг он вспыхнул с новой силой, ослепил, а затем стал стихать и врастать в обожженное тело золотыми узорами. Когда последний язык пламени оставил на сердце сияющий след, на полу лежало абсолютно целое и невредимое тело юноши, что немного светилось венами в темноте и выглядело точь-в-точь так же, как до сожжения.

---

Глава 9. Кобальд

Несколькими неделями ранее…

Солнце. Такое редкое для осеннего неба над Цаусберном явление, как солнце, было велено прикрыть воздушными тюлями не менее чем в три слоя, над каждым окном в гостевом крыле королевских имений. Материал предпочтительно узорчатый, со спокойными изгибами линий и в тёплых тонах.

— Недостаточно розовый, ближе к лиловому, — отшвырнула лоскут рослая фигуристая дама в годах и тут же смяла второй, приглядываясь. — Совсем с ума сошли? Вы золотой от персикового отличаете?

Слуги зашелестели тканями, собирая все неугодные образцы с пола, прямо из-под ног медленно шагающей женщины. Она пристально осматривала в лорнет каждую деталь интерьера, пока вне зоны её обзора горничные смахивали пылинки со всего, что ей только предстояло оценить.

— Убрать, — указала она на картину. — Живопись уместна лишь в случае, если она пейзажная. Никаких батальных полотен. Леди Элевисса не должна ощущать вражду в этих стенах.

Обрамленный в вычурную раму холст поспешили снять. Играющий переливами в плафонах светильников хрусталь, паркет из экзотических пород дерева и, конечно, величественный камин посреди гостиной устраивали строгий взгляд женщины, но вот к деталям у неё по-прежнему были вопросы.

— Я же говорила: гостиная должна оставлять впечатление тёплого солнечного утра. Вы здесь ощущаете негу едва развеянного сна?

— Никак нет, мадам.

— Ну, так потрудитесь создать её до визита принцессы ледейской, иначе не ждите потом снисхождения.

Каблуки удаляющейся ревизорши отстукивали строгий ритм, будто напоследок наказывая справиться с задачей в поставленные сроки.

Делегация из столицы Ледеи, Хелеса, ожидалась в ближайший месяц. Организация встречи гостей, их размещение, сопровождение, а также безопасность были полностью возложены на плечи верховной советницы короля Алгана — мисс Афены Бальдауф. Ответственная, исполнительная и компетентная в самых различных вопросах, она, как настоящий профессионал, сочла приказ за честь.

Её исключительная преданность была эталоном патриотизма, её опыт являлся ориентиром всякого приближенного к престолу чиновника. Ни один указ в границах Эйхленда не издавался без согласования с советницей, и только под её чутким руководством проходила всякая политическая махинация. Свою карьеру она начала ещё до вступления Алгана на престол, и именно под её началом он делал свои первые шаги в политике. Во времена господства Асканы её стараниями была налажена связь меж правителями государств, которая и положила начало сотрудничеству и стала символом открытого мира. Слава мисс Бальдауф разошлась по всем уголкам страны, и даже за её пределами люди были наслышаны о верной советнице монарха.

С утратой Эдемита Эйхленду не оставалось ничего иного, как вступить в тесный союз с Ледеей для создания основ нового мира. Именно в честь межправительственных отношений двух государств и была названа новая эпоха — эпоха Единения. Правитель Ледеи, Мирилисс, обладал асурой исключительного порядка. В лучшие времена его силы были способны подпитывать уровень такого количества сидов, которое удавалось десяткам асур Эйхленда. Однако, с каждым годом без прямого излучения Эдемита король слабел. Из соображений сохранения власти Мирилиссу пришлось вложиться в начатое супругами Иглтон исследование.

Его дочь, принцесса Элевисса, была уполномочена курировать процесс воссоздания Эдемита и являлась главой ледейской комиссии. Но причиной регулярности её визитов были отнюдь не профессионализм и чувство долга перед родиной. Будучи особой романтичной, Элевисса, как и подобало девушке её возраста, интересовалась куда больше светскими вечерами и новыми знакомствами вдали от дома и строгого отца, нежели скучной минимизацией издержек.

Вот и в грядущий приезд девушка в первую очередь желала встретиться с главой банковской системы Эйхленда — Йосифом Карром, чтобы благодаря его Дару провидения заглянуть в собственное будущее и узнать, с кем из претендентов на её руку и сердце король одобрит союз.

И именно это весьма удручало мисс Бальдауф.

На дворе стоял конец сентября — время сбора урожая, потому за временным продовольственным благополучием всё ещё удавалось скрыть явные огрехи власти. Но чем ближе подкрадывалась зима, тем сложнее было объяснять служащим экономической отрасли, почему прану поставляет не Йосиф Карр и не в том объёме. А всё дело в том, что ещё в начале июня Йосиф Карр… исчез.

Сразу после первого забора крови для эксперимента Иглтонов мистер Карр вышел из Цаусбернской лаборатории, и с тех пор о нём ничего не было известно. Что могло прийти в голову асуре, чьими силами питалось такое количество сидов, чтобы бросить свою службу государству, не знал никто. Дабы не сеять панику в обществе, на высшем уровне было решено скрывать пропажу так, что даже не все асуры были осведомлены о том, что же на самом деле происходит. А если конкретнее, то о бесследном исчезновении Карра знали лишь король и мисс Бальдауф. Для остальных же анализ отнял слишком много сил у испытуемого, и теперь он находился на длительной реабилитации вдали от глаз людских. И визит принцессы Ледеи, как ничто другое, представлял угрозу для данной государственной тайны.

Мысль о том, что каприз девицы может разрушить хрупкую конструкцию, скрывающую пропажу Карра, раздражала Афену Бальдауф. Раскрытие этой тайны было равносильно национальной катастрофе: рухнула бы не только финансовая система, но и доверие к короне, а также под вопрос бы встал альянс с Ледеей. На этом фоне паника сидов Карра показалась бы сущей мелочью.

Выйти с этим к королю? Алган, человек зрелый и прагматичный, несомненно, предпочёл бы отказать принцессе в её глупой прихоти. С точки зрения государственных интересов встреча с провидцем для гадания на женихов была пустой тратой времени и сил. Но Афена Бальдауф знала, что политика — это не только сухие переговоры. Она строилась и на девичьих капризах, если эти девицы — принцессы. Особенно, если эти девицы — принцессы.

Мысленно соотнеся неизбежный риск с доверием короля и безопасностью государства, Афена Бальдауф провела беспристрастный анализ всех, кто мог бы помочь в поисках Карра. Итог был безрадостен: лишь одна кандидатура отвечала всем парадоксальным требованиям. Этот человек обладал редким Даром, способным пролить свет на исчезновение, и репутацией отчаянного своевольника, которая служила некого рода гарантией, что он не побежит доносить о сделке высшим чинам.

Уединившись в кабинете, Афена Бальдауф достала лист немаркированной бумаги. Перо она взяла в левую руку, владея ею с искусством, которое десятилетиями хранила в тайне. Короткие, отрывистые фразы легли на бумагу угловатым, чуждым ей почерком, не имевшим ничего общего с её обычным изящным стилем.

Затем она дёрнула шнур звонка, вызвав личного секретаря. После короткого стука в кабинет вошёл вежливый, собранный, готовый исполнить любую просьбу молодой человек. Афена одарила его тёплой, почти материнской улыбкой и мягко извинилась, попросив принести ей микстуру от мигрени.

Обрадованный тем, что поручение оказалось простым, секретарь послушно повернулся к буфету. В этот момент Афена протянула руку и легко сжала его обнажённое запястье. Дар вспыхнул едва заметным блеском и бесшумно проник в сознание юноши.

— Ты отнесёшь письмо по адресу: Ветлен-Ранн, 17, — её приказ вился змеёй вокруг его воли. — Молча. Без вопросов. А когда вернёшься — забудешь и разговор, и письмо. Понял?

Взгляд секретаря помутнел, он послушно кивнул и взял конверт. Уже направляясь к выходу, он остановился и неловко пробормотал:

— Простите, мадам… Вы не указали отправителя.

Афена с лёгким удивлением отметила, что даже под действием её Дара юноша остаётся таким же старательным и добросовестным. Это её почти тронуло.

— Не потребуется, — мягко сказала она. — Адресат поймёт и без подписи. Главное — передай лично в руки комиссару Кобальду Фалгару.

Воскресное утро последней недели сентября выдалось по-летнему солнечным и беспокойно ветряным. И притаившийся за широким стволом вяза Кобальд Фалгар ощущал это не хуже всех прохожих. Листья, сорванные шквалами, летели ему в лицо, в глаза попадал сор, но он и бровью не повёл: наблюдать было важнее, чем моргать.

Посреди оживлённого сквера у собора Святого Свечения Афена Бальдауф стояла недвижимо, своей величавой осанкой напоминая монументальные изваяния на газонах. Ветер окончательно растрепал её причёску; плащ, казалось, вот-вот распахнёт очередным порывом. Она подняла рукав и взглянула на часы. Кобальд невольно усмехнулся: раздражением на её лице он наслаждался с двадцати шагов, даже сквозь ветреную пыль, разъедавшую глаза.

Он знал, что она нервничает. Видел, как напряжена её спина, как суров её взгляд. Привыкшая всё контролировать женщина сейчас наверняка корила себя за то, что доверилась какому-то строптивому самодуру — то есть ему. Он отдавал себе отчёт в полной необоснованности её сожалений, но это не мешало ему питать странное удовлетворение от её беспокойства.