Бесплатный фрагмент - Одиссея. Соль и пепел

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь…

Пер. В. А. Жуковского

Вместо предисловия

Эту книгу я написала для тех, кто ждёт, и для тех, кого ждут. «Одиссея» — самая старая из известных нам историй о возвращении домой, и мне хотелось рассказать её так, чтобы она звучала сегодня.

Это не перевод и не пересказ, это роман. Всё, чего вы ждёте от «Одиссеи», на месте: Итака, женихи, лук, двадцать лет ожидания. Но Одиссей здесь человек, который устал, Пенелопа ведёт собственную войну, а Телемах вырос без отца и собирает его из чужих рассказов. Боги и чудовища остались. Остался и бронзовый век: оливковые рощи, каменные дворцы, гостеприимство, клятвы. Язык у героев наш.

Если вы не читали Гомера, эту книгу можно читать как самостоятельную историю. Если читали, надеюсь, вы узнаете знакомое и найдёте незнакомое. О том, на чём она стоит, я рассказала в послесловии.

Приятного чтения.

Наталия Голд

* * *

Пролог

Во рту стоял вкус соли и крови. Соль была везде: она въелась в трещины на губах, в дёсны, в горло, язык стал шершавым и чужим. Одиссей уже не помнил, когда пил воду, не смешанную с морской пеной. Кажется, на Огигии, в последнее утро. Он стоял у источника, который бил из скалы, и пил, запрокинув голову, а Калипсо смотрела на него, скрестив руки на груди. Вода текла по подбородку и капала на землю, и он ещё тогда подумал, что зря не напился впрок. С тех пор прошло много дней, и всё, что получало его тело, было солёной взвесью с гребней волн.

Шторм налетел без предупреждения. Только что небо лежало ровной серой пеленой, а потом горизонт потемнел, налился чёрным, и ветер ударил в плот. Одиссей успел привязать себя к центральному бревну обрывком плетёной лозы, той самой, которую три дня крутил на песке Огигии. Калипсо вынесла ему бронзовый топор из пещеры молча, держа за лезвие, рукоятью вперёд, и пальцы сомкнулись на металле, нагретом солнцем. Он валил деревья, обтёсывал стволы, вязал их лозой, и ладони покрылись смолой, которую не брала даже морская вода. За три дня он построил плот, а теперь смотрел, как волны разбирают его по брёвнышку.

Связки лопались одна за другой с сухим треском, слышным даже сквозь вой ветра. Он лежал на бревне грудью, и дерево дрожало под ним от каждого удара. Левая рука онемела, слишком долго он держался ею за край, и когда он посмотрел на пальцы, оказалось, что они белые, сморщенные, с обломанными ногтями. Эти руки держали меч, лук, весло, грудь Пенелопы, а теперь были двумя кусками мёртвого мяса и не слушались.

Молиться он перестал в первый час: слова рассыпались, ни одного обращения он не вспомнил, ни к Зевсу, ни к Посейдону, ни к кому из тех, кто, может быть, смотрел с Олимпа. Попробовал выговорить имя отца, и вышел кашель. Лаэрт, наверное, уже умер, двадцать лет много для стариковских костей, а отец и тогда был стар, и лица его Одиссей вызвать не мог, только седую бороду и руки с набухшими венами на посохе. С сыном выходило ещё хуже: Телемах остался свёртком, который умещался на двух ладонях, и сколько Одиссей ни пытался приставить к свёртку лицо взрослого мужчины, ничего не получалось.

Новая волна поставила обломок плота почти вертикально, и он соскользнул в воду. Холод оказался сильнее, чем он ждал, не такой, как зимой на фракийском берегу, когда немеют ступни и хочется выть: этот бил в сердце, оно пропустило удар и заколотилось часто-часто. Одиссей открыл глаза под водой и увидел мутную зелень и вращающиеся обломки. Хитон, жалкая тряпка с плеча Калипсо, набух и тянул вниз, и он разорвал его на груди, освободил плечи, и лёгкие обожгло.

Он вынырнул, вдохнул, хлебнул воды и закашлялся, выбрасывая соль и жёлчь. Рядом проплывало самое крупное бревно, бывшая мачта, и он вцепился в него обеими руками, прижался грудью и держался, а дерево было скользким, и он ждал.

Волны он больше не считал и за небом не следил, и сколько прошло, час или целая ночь, он не знал. Он дышал. Когда волна накрывала с головой, он задерживал дыхание и считал до десяти. Досчитал, значит, поживёшь ещё. Не досчитал, значит, всё. Он считал до десяти снова и снова.

К рассвету небо начало светлеть. Шторм не утих, но ветер повернул, тучи пошли рваными клочьями, и в одной из прорех мелькнул берег. Одиссей не поверил: он уже видел берега, которые оказывались гребнями волн, и острова, которые на поверку были облаками. Этот не пропал, чёрные острые скалы и между ними узкая полоска песка.

Бревно несло прямо на камни. Он попробовал грести ногами, но мышцы свело холодом, и ноги только болтались, так что оставалось ждать. Удар вышел сильным: бревно врезалось в скалу, его швырнуло вперёд, и он успел выставить руки. Пальцы нашли скользкий, обросший водорослями камень, ободрались о ракушки, но удержались. Следующая волна ударила в спину, пытаясь оторвать его, он вцепился крепче, ногти ломались. Дальше он полз на одних руках, подтягивая тело, потому что ноги не работали.

Камень кончился, и под ладонями оказался песок, крупный, серый, с острыми осколками ракушек. Он выполз на берег, последняя волна лизнула ступни, пытаясь утянуть обратно, и не смогла, и Одиссей лежал лицом в песке и дышал.

Прежде чем думать о чём-нибудь ещё, он проверил, что цело: пальцы, колени, рёбра слева, которые болели от удара о бревно. Потом руки сами полезли за пояс, туда, где раньше висел нож, но ножа не было. Он знал, что нет, потерял ещё в первый час, и всё равно проверил второй раз.

Ракушки впивались в щёку, но он этого не чувствовал, усталость была сильнее любой волны. Вода подкатывала к ладони, уходила и оставляла на пальцах белую пену, и пена лопалась с тихим шипением, а он смотрел на неё и не мог отвести глаз. Человек, который пережил Трою, ослепил циклопа, спускался к мёртвым и семь лет прожил пленником богини, лежал на чужом берегу и смотрел, как лопается пена.

Потом его вырвало морской водой, долго, до жёлчи. Он перевернулся на бок, чтобы не захлебнуться, и увидел небо, серое и низкое, а на востоке, за скалами, тонкую розоватую полоску, рассвет.

Веки не поднимались, и он не стал с ними бороться, сознание уходило, как вода в сухой песок.

Перед тем как провалиться, он увидел женское лицо, узкий подбородок и платок на волосах. Глаза были серые или зелёные, он уже не помнил, помнил только выражение, внимательное и спокойное. Пенелопа. Он хотел выговорить её имя, но губы не двигались.

Ещё мелькнула мысль, что Зевс Гостеприимец, значит, всё-таки есть. Море забрало всех его людей и одного его оставило, а зачем, он не знал.

Следующая волна дошла до его пальцев, постояла и ушла.

Часть I. ТЕРЕМ

Глава 1. Шум пира

Звук просачивался сквозь камень.

Пенелопа давно научилась разбирать его на части. Гул голосов был не опасен: пьяные разговоры, из которых ничего не выберешь. Со смехом сложнее. Короткий лающий смех Антиноя значил, что он в добром расположении духа и никого не тронет. Высокий, захлёбывающийся смех Эвримаха звучал фальшиво, даже когда тот был трезв. А когда смех обрывался и наступала тишина, она начинала считать удары сердца. Если тишина затягивалась дольше десяти, что-то случилось: драка, кто-то сказал лишнее, или допили вино и ждут, пока принесут ещё.

Она сидела у окна в своих покоях на втором этаже. Окно выходило во внутренний двор, пиршественного зала отсюда не было видно, но звук долетал по открытой галерее и лез в щели дверей. Когда-то в этой комнате было тихо. Здесь звучал голос Одиссея: он стоял у этого самого окна и рассказывал о походе, в который не хотел идти. «Менелай придёт за мной, — говорил он. — Он всегда приходит за теми, кто ему должен. А я должен ему клятву».

Клятва. Пенелопа встала и пошла к станку.

Станок стоял в углу, тёмный, дубовый, с натянутой основой, и полотно на нём было почти закончено: серая шерсть с узором из спиралей и волн по краю, погребальный покров для Лаэрта. Старик был жив и возился в своём саду, а ткань она начала три года назад, и за это время ею можно было бы обернуть его четыре раза. Днём она садилась за станок и ткала до полудня, пока не немели пальцы, а ночью, когда женихи засыпали, возвращалась сюда с лампой и распускала сделанное.

Сначала распускать было легко: выдёргиваешь уточную нить, ряд за рядом, и к утру ткань такая же, как вчера. Покров не рос уже больше года, и женихи злились, но терпели, верили или хотели верить. Ждать им было удобно, вино и мясо не кончались, а до короны оставалось достаточно близко, чтобы не спешить. Про ночную работу знала Эвриклея, которая держала лампу и молча стояла у двери, и ещё две служанки, носившие пряжу, и все трое хранили тайну.

Но время она тянула не только нитью. Каждую неделю, с Эвриклеей, шёпотом и при закрытой двери, Пенелопа пересчитывала кладовые: амфоры, окорока, головы скота в загонах. Нить растягивала срок, а загоны пустели быстрее, и для себя она назвала число, сорок овец: когда их останется сорок, кормить будет нечем, ткать дальше станет незачем, и придётся выбирать. Кого, она тоже знала. Амфином не орал песен и однажды вмешался, когда Антиной потянулся к служанке, и из всей сотни он был единственным, рядом с кем Телемах не пропал бы. Вслух она об этом не говорила никому и ночью старалась не думать.

А ещё она готовилась к разговору, которого, может быть, никогда не будет. Если Одиссей вернётся, он спросит про овец. Она представляла этот разговор так подробно, что иногда отвечала ему вслух: куда ушли быки, почему продан вороной жеребец, почему она двадцать лет не посылала гонцов в Спарту. Объясняться, как ключница, перед человеком, которого не видела столько лет, было нелепо. Она ловила себя на этом и всё равно готовила ответы.

Сегодня она не притронулась к челноку: внизу был Телемах, спустившийся к женихам говорить. Ему исполнилось двадцать, родился он за несколько месяцев до отплытия Одиссея, теперь был выше матери на голову, а во взгляде у него осталось прежнее, что-то обиженное, как у щенка, которого не пускают в дом. Она слышала, как он спускался, и знала, что добром это не кончится.

Гул стал громче, кто-то засмеялся коротко и лающе, и она поняла, что это Антиной, а потом настала тишина, и в ней прозвучал голос Телемаха. Слов она не разобрала, но тон узнала, высокий, срывающийся, с ломкостью под злостью, крик, который изо всех сил старается сойти за требование.

Тишина длилась шесть ударов сердца, потом зал взорвался хохотом, и Пенелопа закрыла глаза. Она видела сына посреди зала, с кулаками, а вокруг сто двенадцать взрослых мужчин, которые хохочут, колотят ладонями по столам, плещут вино и знают, что он ничего им не сделает. Завтра они будут так же есть его мясо, и послезавтра тоже, и через месяц, пока не кончится еда или пока кто-нибудь из них не наденет корону Итаки.

Она вернулась к окну. Во дворе было пусто, только старая олива, посаженная ещё прадедом, тянула корявые ветви к небу. Под ней спала собака, старая сука, которую Телемах пять лет назад подобрал щенком. Лапы у неё подёргивались во сне, и Пенелопа ей позавидовала. Женихи нарушали закон ксении: гость должен быть почтителен, хозяин щедр. Гостями они были только по названию, и хуже пиратов, потому что пираты хотя бы не притворяются друзьями. Но пока она не выбрала мужа, за её столом они сидели по праву, а выгнать гостя значило самой нарушить закон Зевса.

Дверь скрипнула, и Пенелопа вздрогнула.

— Это я, госпожа.

Голос был старый, надтреснутый, но твёрдый, голос Эвриклеи, которая когда-то нянчила Одиссея, потом Телемаха, а теперь просто всегда была рядом и не мешала. Она вошла с кувшином и поставила его на низкий столик у двери.

— Вода с розмарином, — сказала она. — Ты опять ничего не ела.

— Не хочу.

— Ты не хочешь уже три года. — Эвриклея, шаркая по плитам, подошла к окну. — С тех пор как они пришли.

Они постояли рядом, старая женщина и другая, ещё не старая, но уже не молодая, смотреть в окне было не на что, а внизу женихи требовали новую порцию жаркого.

— Телемах спустился к ним, — сказала Пенелопа.

— Слышала.

— Опять будут смеяться.

— Будут, — сказала старуха.

— Иногда мне кажется, что он не вернётся. — Пенелопа смотрела в окно. — Что я зря всё это делаю. Ткань, ложь. Надо было лет десять назад выбрать любого и закончить этот цирк.

Эвриклея не ответила. Она подошла к станку и провела сухой ладонью по натянутым нитям.

— Он в детстве боялся темноты, — сказала она, не оборачиваясь. — Просыпался ночью и кричал, пока я не принесу лампу. Говорил, что в темноте кто-то живёт.

— Я не знала.

— Он никому не говорил. Даже матери. — Она убрала руку с ткани и повернулась. — А в двенадцать пошёл на кабана. Один. Убил. И с тех пор лампу на ночь не зажигал никогда.

Пенелопа посмотрела на лампу, стоявшую на столике у станка, незажжённую, и хотела спросить, зачем Эвриклея рассказывает это сейчас, но шум внизу переменился: смех смолк, голоса стали громче, кто-то крикнул зло. Потом по лестнице застучали шаги, быстрые, тяжёлые.

— Телемах, — сказала Пенелопа.

Она подошла к двери и приоткрыла её: в коридоре было темно, только внизу, у подножия лестницы, горел факел, а Телемах поднимался, опустив голову, и плечи у него вздрагивали, от гнева или от слёз. Она шагнула в коридор.

— Телемах.

Он остановился и поднял голову, глаза у него были красные, но сухие.

— Я говорил с ними. — Голос звучал глухо. — Потребовал, чтобы убирались из нашего дома. Они засмеялись. Антиной сказал, что у меня молоко на губах не обсохло.

— Иди сюда.

Он не двинулся.

— Эвримах бросил мне хлеб. Сказал: «Сиди в углу и не мешай взрослым».

Пенелопа мяла в кулаке край хитона. Надо было сказать, что всё будет хорошо, соврать, как она врала все эти годы, пока он рос: отец вернётся, боги не оставят. Слов не нашлось, а врать она устала.

Он посмотрел на неё, и они постояли молча, а снизу доносился смех.

— Я найду корабль, — сказал он. — Поплыву и узнаю, что с отцом. Жив он или нет. Я больше не могу сидеть и слушать, как они ржут.

— У тебя нет корабля.

— Найду.

— И денег нет, и людей. Ты ни разу не был дальше Закинфа. — Она слышала, что говорит слишком резко, и не могла остановиться. — Ты уплывёшь, а мне оставаться с ними одной.

Он дёрнул плечом, как от пощёчины.

— Я найду, — повторил он, повернулся и пошёл по коридору в свои покои.

Пенелопа смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Сын впервые заговорил как мужчина, и ей было страшнее, чем от женихов. А последняя её фраза, про «одной», была правдой, и от этого стыдно вдвойне.

Она вернулась в покои и закрыла дверь, а Эвриклея всё ещё стояла у станка.

— Распускать? — спросила старуха.

Пенелопа посмотрела на полотно, на серую шерсть с узором из спиралей и волн, на дневную работу в несколько сотен рядов.

— Нет, — сказала она. — Сегодня нет. Пусть лежит. Может, я умру раньше, чем закончу.

Эвриклея поджала губы, но промолчала, взяла нетронутый кувшин и вышла, и дверь закрылась. В покоях стало тихо, только гул из зала по-прежнему шёл сквозь камень. Пенелопа села у окна, над оливой сгущались сумерки, и она не знала, жив ли муж и удержит ли она сына. Завтра она сядет за станок. Собака во дворе проснулась, зевнула и повернулась на другой бок.

Глава 2. Мальчик у порога

Телемах спускался медленно, нарочно растягивая шаги: ему нужно было время, чтобы собрать себя. За последние дни всё расшаталось, обида, злость и стыд перемешались так, что не разберёшь, где что, и стыда было больше всего, он лип к коже, как пот, и от него хотелось отмыться.

На полпути он остановился. Лестница была узкая, прорубленная в толще стены, факел на повороте чадил, пуская под потолок жирную струйку дыма, а отсюда хорошо слышался зал: гул, звон посуды, скрип скамей. Кто-то завёл песню, нетвёрдо, срываясь на фальцет, и остальные подхватили нестройным хором, и песня была про женщину, которая ждёт моряка. Телемах слышал её сотни раз: женихи орали её каждый вечер, нарочно громко, чтобы слышала мать, и всякий раз кто-нибудь, чаще Эвримах, менял слова на грязные. Мать, понятно, слышала, звук шёл сквозь камень, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он пошёл дальше, по ступеням, вытертым до блеска тысячами ног. По ним ходил отец. Телемах пробовал его представить и получал то, что давали рассказы, а рассказы не сходились. Кормчий с пристани божился, что Одиссей в одиночку держал ночью стену Трои против десятерых; пастух, вернувшийся с Закинфа, уверял, что отец был ростом ниже матери; кто-то из гостей называл его хитрейшим из людей, кто-то жуликом, который без конца врёт. Телемах не знал, чему верить, и иногда думал, что ждёт вовсе не человека, а то, что сам собрал из чужих слов. Своих воспоминаний было два: тяжесть большой руки и низкий раскатистый смех. Была ещё одна сцена, совсем смутная: он сидит у отца на коленях, отец говорит про корабли и про море, и в голосе нетерпение. Но ему тогда не исполнилось и года, так что это, скорее, придумка, а не память.

Внизу лестница упиралась в широкий коридор, ведущий в зал. У входа стоял Меланфий, старший над козопасами, тощий, с крысиным лицом и вечно прищуренными глазами, тот самый, что таскал женихам лучших коз из отцовских стад, подливал им вино и хихикал над их шутками. Увидев Телемаха, он осклабился.

— А, молодой господин. Соизволили спуститься к гостям?

— Это не гости, — сказал Телемах. — Это воры.

— Ну-ну. — Меланфий посторонился, пропуская его. — Воры, которые едят ваше мясо и пьют ваше вино. А вы им что? Правильно, ничего. Потому что вы пока ещё никто.

Телемах прошёл мимо, не ответив: спорить с прислугой он давно отучился, особенно когда прислуга права. Меланфий был мразью, но говорил то, что знали все, и Телемах и правда был никем в собственном доме.

Зал встретил его жаром, в очаге горели целые поленья, десятки потных тел набились в помещение, а пол был липким, и он чувствовал это даже сквозь подошвы. Когда-то здесь было чисто: мать следила за порядком, слуги мыли плиты горячей водой с золой, на стенах висели ткани с вытканным узором. Теперь тканей не было, их растащили в первый же год, и одна, с дельфинами, служила подстилкой собакам Антиноя.

Женихи заметили его не сразу. В центре зала двое молодых, из тех, что попроще, боролись на руках под крики и улюлюканье, один сын мельника с восточного берега, другой племянник кого-то из старейшин. Телемах знал их имена, но не назвал бы даже про себя: зачем запоминать тех, кого презираешь.

— Смотрите-ка! — Голос Антиноя перекрыл шум, и борьба остановилась. — Наш маленький царевич почтил нас присутствием. А я думал, ты сегодня не выйдешь. Сидишь у себя, дуешься?

Антиной сидел во главе стола, там, где когда-то сидел Одиссей, самый крупный из всех, с бычьей шеей и руками, способными переломить весло, и говорили, что в юности он побеждал на кулачных боях в Пилосе. Сейчас лицо у него лоснилось от жира, а в курчавой бороде застряли крошки хлеба.

— Я пришёл говорить, — сказал Телемах. Он хотел, чтобы голос звучал твёрдо, но вышло глухо.

— Говорить! — Антиной развёл руками, изображая радушного хозяина. — Все слышали? Наш царевич пришёл говорить! Ну, говори. Только можно я сначала выпью? В горле пересохло.

Он демонстративно поднял кубок, отпил, вытер губы тыльной стороной ладони, и женихи заржали. Телемах смотрел на него, краска приливала к лицу, злость была чистая, бессильная, от неё дрожали пальцы.

— Я требую, чтобы вы покинули этот дом, — сказал он. — Все. Немедленно.

В зале стало тихо. Антиной поставил кубок и наклонился вперёд, положив локти на колени.

— Требуешь, — повторил он, растягивая слово. — Слышишь, Эвримах? Он требует.

Эвримах, сидевший справа, хмыкнул и откинулся на спинку стула. У него было лицо человека, который никогда не работал руками, гладкое, холёное, с тонкими губами и аккуратной бородкой. Он был вторым после Антиноя и, в отличие от того, никогда не кричал и не лез в драку, а говорил тихо, вкрадчиво и находил, куда надавить.

— Ты, должно быть, перегрелся на солнце, мальчик, — сказал он. — Или мать тебя плохо кормит. Присядь, выпей с нами. Ты бледный.

— Я не сяду с вами, — сказал Телемах. — И пить с вами не буду. Это дом моего отца, и пока он не вернулся, здесь хозяин я.

— Хозяин! — Антиной хлопнул ладонью по столу так, что кубки подпрыгнули. — Ты? Да ты ещё бороду не бреешь, щенок. Кто тебя слушает? Кто тебя боится? Назови мне хоть одного человека на этом острове, который выполнит твой приказ.

Телемах молчал. Ответить было нечего: старейшины Итаки давно не собирались, а когда он пробовал созвать их, приходило человек десять, вздыхали и отводили глаза, и связываться с Антиноем не хотел никто.

— Вот именно, — сказал Антиной, видя его молчание. — Никто. У тебя молоко на губах не обсохло, мальчик. Ни силы, ни союзников. Так что не порти нам вечер. Иди к матери, пусть обнимет и споёт колыбельную.

Он отвернулся к столу, взял кубок и добавил тише, почти ласково:

— А мужчины пока поговорят о своих делах.

От этого тона у Телемаха похолодело внутри сильнее, чем от крика.

Эвримах, не вставая, бросил ему через стол кусок хлеба. Хлеб ударил Телемаха в грудь и упал на пол.

— Сиди в углу и не мешай взрослым.

Эвримах не смеялся, он смотрел с интересом, как на зверька: подберёт или нет. Телемах не подобрал, это было всё, что он мог сделать, и он знал, как это мало.

Разговор в зале возобновился, негромкий, с ехидными смешками и косыми взглядами в его сторону, борцы снова сцепили руки, толпа загудела, делая ставки. Телемах стоял у двери и смотрел на спину Антиноя, на широкий затылок, на складки жира над воротом хитона, и представлял, как всаживает в эту спину нож, один удар, снизу вверх, под лопатку. Он часто представлял это в последние месяцы, по ночам, когда не спалось. Нож входит в плоть, Антиной хрипит и заваливается на стол, остальные в панике, а он, Телемах, стоит с окровавленным лезвием и говорит им что-то такое, от чего они разбегаются.

Но это были мечты. Ножа у него не было, а если бы и был, он не знал, хватит ли у него сил и духу и что будет потом. Женихов было сто двенадцать, он был один.

Ему вспомнилась фраза, которую в детстве повторяли, приписывая отцу: «Гостя нельзя выгонять, даже если он тебе враг. За гостя Зевс спросит строже, чем за сына». Тогда он не понимал, теперь понимал. Женихи ели его хлеб, пили его вино и стояли под защитой бога, хотя плевали на все законы. Поднять на них руку значило оскорбить Зевса, а наказать их мог только тот, кого они оскорбили лично. Хозяин дома. Одиссей.

— Иди к себе, — сказали негромко сбоку.

Это был Амфином. Он сидел у стены, отдельно от остальных, перед нетронутым кубком, и смотрел не на Телемаха, а в кубок. Лет тридцати пяти, спокойный, с обветренным лицом человека, который проводит в поле больше времени, чем за столом. Телемах знал его хуже остальных: тот никогда не орал песен и ни разу не бросил в него костью, просто сидел, и от этого было только хуже, жалость врага унижала сильнее смеха.

— Сегодня они тебя не отпустят, — сказал Амфином. — Незачем стоять.

Телемах не ответил, разговаривать с женихом, который к тому же вежлив, он не умел и учиться не хотел. Он повернулся и пошёл к лестнице, борьба к тому времени закончилась, победил сын мельника, и никто в зале не заметил, как он ушёл.

На лестнице, в полумраке, он прижался лбом к холодному камню и закрыл глаза. Он пытался представить отца таким, каким тот мог бы вернуться теперь, усталым, с сединой в бороде, с мозолями на ладонях, но сильным и опасным, человеком, которого боятся.

— Вернись, — прошептал он в камень. — Просто вернись.

Потом пришла мысль, о которой он не хотел думать: что отец увидит, когда войдёт. Мальчишку, который всю жизнь простоял у двери собственного зала и ничего не сделал, и хлеб на полу.

Камень не ответил. Сверху падал слабый свет, и Телемах оттолкнулся от стены и пошёл наверх.

Глава 3. Странник на пирсе

Гавань Итаки была неглубокой, с узким входом, который сторожили два скалистых мыса. Вода здесь даже в штиль стояла холодной, а в сезон ветров соваться в бухту не стоило: волны разбивали корабли о камни раньше, чем рулевой успевал что-то крикнуть. Сегодня море лежало ровное, маслянистое, и рыбачьи лодки, вытащенные на песок, сохли под утренним солнцем.

Телемах спустился в гавань один, выйдя из дворца на рассвете, пока женихи спали, разбросав подушки по залу, и пошёл вниз по тропе между оливами. Тропа была старая, вытоптанная рыбаками и пастухами в самом камне, и он знал каждый её поворот. В детстве он бегал здесь и воображал себя героем, возвращающимся из плавания с добычей, а теперь понимал, что из этого порта с добычей не возвращаются, да и вообще мало кто возвращается.

Вчерашний вечер сидел в нём, как заноза: хлеб на полу, Амфином со своей жалостью и мать в коридоре, сказавшая, что ей оставаться с ними одной. Это была правда, и слышать её оказалось невыносимо, так что он ушёл до света, чтобы не столкнуться с ней за завтраком.

На пирсе сидел старый Эвридам, местный судостроитель, и смолил лодку, смола булькала в котелке над костром. Увидев Телемаха, он поднял голову и кивнул.

Приветствую тебя, царевич. Ты сегодня рано.

Да, рано. Не спится.

Старик хмыкнул и вернулся к работе, расспрашивать не стал, и Телемах был ему за это благодарен. Он прошёл дальше, туда, где пирс уходил в воду, и сел на край, свесив ноги. Вода была прозрачной, на дне лежали камни, обросшие зелёной бородой водорослей, между ними сновали мелкие рыбёшки. Он засмотрелся на них, лишь бы не думать о бандитах, называющих себя женихами, о корабле, которого нет, о деньгах, которых нет тоже. Он даже не знал, с какой стороны браться за рулевое весло.

— Тяжёлые мысли для такого утра.

Голос раздался за спиной внезапно, и Телемах вздрогнул и обернулся. На пирсе стоял человек, которого он никогда раньше не видел, высокий, в дорожном плаще, выгоревшем до серого, с посохом, чьё бронзовое навершие стёрлось до блеска. Лицо у него было странное, не старое и не молодое, с резкими складками у рта, а светлые, почти прозрачные глаза смотрели цепко и спокойно.

— Я не помешал?

— Нет. Я просто смотрел на воду. Вы кого-то ищете?

— Ищу. — Странник подошёл ближе. — И, еажется, нашёл. Ты ведь Телемах, сын Одиссея?

Телемах встал. Чужаки на Итаке редкость, а чтобы они знали его имя, ещё реже, обычно приплывавшие искали женихов, у тех водились деньги, и они охотно покупали привозное, расплачиваясь отцовским добром. Этот на купца не походил.

— Кто вы?

— Ментес, царь тафийцев. Иду на Темесу за медью, остановился набрать воды. С твоим отцом мы старые друзья.

Телемах разглядывал его и не мог понять, что в нём не так. Слова были обычные, какие говорят гости. Но осанка была слишком прямая для человека, который только что сошёл с корабля после долгого плавания, и глаза не щурились от утреннего солнца, хотя свет бил прямо в лицо.

— Вы знали моего отца?

— Знал? — Странник усмехнулся уголком рта. — Я и сейчас его знаю. Он жив.

У Телемаха пропал голос. Эти слова он слышал столько раз, от матери, от Эвриклеи, от бродячих сказителей, которые за миску похлёбки расскажут любую историю: «Одиссей жив. Он вернётся». Слова, ничего не значившие, но этот человек произнёс их иначе, без утешения, без подачки, так сообщают, что в колодце есть вода.

— Откуда вы знаете?

Не спеши. Сядь. Разговор будет долгий.

Они сели рядом, свесив ноги к воде, и Ментес положил посох на колени и какое-то время смотрел на море, а потом заговорил негромко и ровно, как пересказывают то, что видел сам.

— Твой отец жив, но он в плену. Далеко отсюда, на острове, которого ты не найдёшь, как ни плыви. Его держит у себя нимфа Калипсо. Зла она ему не делает, но и не отпускает. Корабля у него нет, людей нет, вокруг одно море. Он сидит на скале и смотрит на восток. Каждый день. Уже семь лет.

Телемах слушал, вцепившись в край пирса. Семь лет: всё это время отец был жив, а он сидел на Итаке и слушал, как женихи ржут над его матерью.

Не верить было бы проще, потом не больно, он знал это за собой с детства, но слушал, и в нём поднималось то, что он стыдился называть, надежда.

— Почему вы ему не помогли? Раз вы его друг.

— Не всё в моей власти. Но кое-что есть. Например, сказать тебе правду. Он вернётся. Не знаю когда и как, но он не из тех, кто сдаётся. А пока его нет, делать придётся тебе то, что положено мужчине в его доме.

Телемах отвернулся. Вода под пирсом плескалась, рыбёшки сновали между водорослями, и мир вокруг был до отвращения спокойным.

— Я ничего не могу. Вы видели дворец? Там сто двенадцать человек, и каждый сильнее меня. Денег нет, корабля нет, союзников нет. Я пробовал говорить, но они смеются надомной. Пробовал созвать собрание, пришли десять человек, и те глаза отводили. Я никто в собственном доме.

Ментес повернулся к нему, лицо переменилось, складки у рта разгладились, глаза стали ярче, и Телемаха пробрал озноб, но не от страха: рядом сидел кто-то гораздо больше и сильнее, чем казался сначала.

— Они все смотрят на меня и видят его, — сказал Телемах. — Сына Одиссея. Как будто кроме этого во мне ничего нет.

— Тогда сделай что-нибудь, чего он не делал. Хоть одно. Тогда увидят тебя. — Ментес помолчал. — А теперь скажи: ты хочешь и дальше сидеть на этом пирсе и ждать? Или готов действовать?

— Что я могу?

— Твой отец не стал бы спрашивать «что я могу». Он спросил бы «как».

Телемах открыл рот и закрыл. Он хотел сказать, что он не Одиссей и никогда им не будет, что его отец был героем, а он мальчишка, который бороду не бреет. Но слова не шли: Ментес смотрел на него без жалости и без насмешки и ждал.

— Я хочу, чтобы они ушли, — сказал Телемах наконец. — Я хочу, чтобы они сдохли. Все.

— Вот это уже разговор. — В голосе Ментеса послышалось одобрение. — Слушай. Убить их в одиночку ты не можешь, это верно. Но можешь узнать, что случилось с отцом. Не от меня, от тех, кто видел его после войны. Плыви в Пилос, к Нестору. Плыви в Спарту, к Менелаю. Они знают больше, чем говорят. А когда вернёшься, у тебя будет не только знание. У тебя будет имя. Имя человека, который искал отца на краю света и не побоялся. Твоё имя, не отцовское.

Телемах молчал. От мысли о море у него холодели руки, но мысль остаться пугала сильнее: остаться и смотреть, как женихи жрут его наследство и хохочут над матерью, остаться и ждать, пока одному из них надоест ждать.

— У меня нет корабля.

— Найдётся.

— И команды нет.

— Найдётся и команда. — Ментес уже поднялся, опираясь на посох, и отвернулся, не дожидаясь ответа. — Но только если ты сам захочешь. Никто не сделает этого за тебя, Телемах. Даже я.

Телемах поднял голову и встретил его взгляд. И впервые за много лет не отвёл глаза.

— Я решу, — сказал он.

Ментес кивнул, развернулся и пошёл по пирсу обратно, туда, где у скал покачивался корабль тафийцев, чёрный, с красным носом и убранным парусом. Телемах смотрел ему вслед, пока серый плащ не скрылся за поворотом, и только тогда заметил, что пирс пуст. Старый Эвридам со своей смолой куда-то пропал, рыбачьи лодки лежали на песке, а людей рядом не было, и даже чайки смолкли.

Он сидел на краю пирса ещё долго. Вода перестала быть прозрачной, солнце поднялось выше, и поверхность бухты отливала металлом, а Телемах думал о словах странника: отец жив, сидит на скале и смотрит на восток. Семь лет, это больше трети его собственной жизни.

Когда он поднялся и пошёл к тропе, мимо лодки Эвридама, смола в котелке ещё кипела, хотя костёр под ней почти погас, а старика нигде не было. Телемах постоял, вглядываясь в тени между домами, но гавань была пуста.

Он пошёл наверх, во дворец. Где взять корабль и людей, что сказать матери и как пройти мимо женихов, он не знал, но поднимался он быстрее, чем спускался.

Глава 4. Крик в собрание

Глашатая послали на рассвете.

Телемах распорядился, и старый Эврибат, служивший ещё при Одиссее, отправился на рыночную площадь с бронзовым колокольчиком. Он звонил и кричал осипшим голосом, что сын Одиссея созывает народ Итаки на собрание, и эхо отскакивало от каменных стен. Рыбаки, чинившие сети у причалов, поднимали головы. Женщины, толкущие зерно во дворах, замирали с пестами в руках. Настоящего собрания на Итаке не было с тех пор, как царь ушёл на войну. Те, кто стоял теперь на площади помоложе, тогда ещё не родились, и остров давно отвык от порядка. Власть держалась на привычке и страхе, и ворошить прошлое никто не хотел.

К полудню люди начали стягиваться на площадь, шли нехотя, скорее из любопытства, чем по долгу. Старики, помнившие Лаэрта в силе, занимали каменные скамьи, выбитые в склоне холма, а молодые, выросшие без царя, стояли позади, скрестив руки, и шептались. Ремесленники пришли прямо из мастерских, с руками, ещё серыми от глины и бронзовой пыли. Набралось человек триста, немного для острова, где жили несколько тысяч, но достаточно, чтобы заполнить место перед возвышением со старым царским креслом. Кресло было пустым.

Телемах пришёл раньше всех. Он сел в кресло отца, положил руки на подлокотники, отполированные руками Одиссея, который когда-то разбирал здесь споры и вершил суд, и постарался выглядеть спокойным. Он попробовал увидеть отца на этом месте, как тот смотрит на людей, как держит спину, и не получилось: вместо отца перед глазами вставал Антиной, бычья шея, самодовольная улыбка, кубок, поднятый в издёвку. Телемах сглотнул и приказал себе об этом не думать.

Площадь гудела, гадали, зачем юный царевич созвал народ: одни говорили, что он объявит о помолвке, другие, что собирается уступить трон одному из женихов, а третьи пришли просто поглазеть. Солнце поднялось высоко и пекло головы, и многие жалели, что не взяли воды.

Первым слово взял Египтий, древний старик, чьи сыновья ушли с Одиссеем под Трою и не вернулись. Он опирался на посох обеими руками и говорил медленно, с долгими паузами, и голос у него скрипел.

— С тех пор как божественный Одиссей увёл наши корабли к Илиону, нас ни разу не созывали, — сказал он. — И вот теперь сын его сидит в отцовском кресле. Я спрашиваю: что за нужда? Пришла весть о войске? Узнал ли он что-нибудь о пропавших? Пусть скажет сам.

Старик сел, и площадь затихла. Все смотрели на Телемаха.

Он поднялся, ноги были ватные, но он выпрямился. Женихов в толпе не было, они, конечно, ещё спали или опохмелялись вчерашним вином. Зато были их отцы, братья, должники и прихлебатели, люди, которые не были ни врагами, ни друзьями и ждали, к чему всё склонится.

— Люди Итаки, — начал он, и голос дрогнул на втором слове. Он сглотнул и заговорил снова, громче, чем требовалось. — Я созвал вас не из-за вестей о войске. Я созвал вас потому, что мой дом умирает, а вы смотрите и молчите.

По толпе прошёл шёпот. Кто-то кашлянул.

— Вы знаете, о чём я. Каждый день сто двенадцать человек пируют в моём доме. Едят мой скот, пьют моё вино, ломают мебель. Требуют, чтобы моя мать выбрала одного из них в мужья. Говорят, что мой отец мёртв. Но никто не видел его мёртвым и не привёз тела. Никто не доказал, что он не вернётся.

Он оглядел лица. Одни отводили глаза, другие смотрели с жалостью, с той самой, которую приберегают для калек и сирот, а большинство просто ждало.

— Я прошу вас о помощи. — Голос опять дрогнул, и Телемах возненавидел эту дрожь. — Вы, старейшины, помните моего отца и деда. Вы, соседи, видели, как я рос. Помогите выгнать их из моего дома. Или хотя бы скажите им, что они неправы. Не молчите.

Тишина оказалась хуже любого ответа. Телемах стоял, вцепившись в край кресла: он сказал всё, что хотел, просил, почти унижался, а они молчали.

И тогда послышались шаги.

Женихи поднимались на площадь не спеша, кучей, впереди Антиной, их было человек тридцать, остальные ещё не проснулись. Антиной шагал, и шея у него блестела от пота, и не выглядел он ни встревоженным, ни разгневанным, так выглядит человек, которому сообщили о мелкой неприятности, и он идёт её устранять. Амфином держался с краю и никому не смотрел в глаза.

— Собрание! — воскликнул он. — Какая честь. А я уж думал, на Итаке разучились говорить без вина.

Он остановился напротив кресла, женихи столпились у него за спиной. Эвримах встал рядом, поигрывая перстнем, а остальные перешёптывались и ухмылялись.

— Продолжай, царевич. Не обращай на нас внимания. Мы скромные гости твоего дома.

Толпа нервно хохотнула. За спиной у Телемаха кто-то хмыкнул.

— Вы не гости, — сказал Телемах. — Вы воры и насильники. Вы разоряете мой дом и оскорбляете мою мать.

Антиной перестал улыбаться. Лицо стало холодным и расчётливым, лицо человека, который привык, чтобы всё шло по его, и препятствий не прощает.

— Давай проясним, мальчик. — Насмешки в голосе больше не было. — Твой отец ушёл на войну и не вернулся. Это печально, но это факт. Твоя мать который год водит нас за нос, обещая выбрать мужа. Тоже факт. Мы ждали. Кормились из ваших запасов, да, но мы же и защищали ваш дом. Не будь нас, на Итаке давно сидел бы другой царь. Кто-нибудь с соседних островов. Или просто первый, у кого хватит мечей.

Он обвёл взглядом толпу, проверяя, слушают ли. Его слушали.

— А теперь ты выходишь и обвиняешь нас. Ты, который ни разу не держал меча в бою. Который бороду не бреет. Кто ты такой, чтобы требовать? Отец твой был царём, это правда. Но царём не становятся по наследству. Царём становятся по силе. Пока ты не докажешь, что она у тебя есть, ты никто.

Телемах смотрел на него и не находил слов. Всё, что говорил Антиной, было грязной ложью, но в этой лжи была логика, а возразить было нечем: всё упиралось в силу, у женихов она была, а у него нет.

— Это не всё, — раздался голос из-за спины Антиноя.

Вперёд вышел Эвримах. Он говорил негромко, почти доверительно, и от этого его слова были опаснее крика: Антиной давил массой, а Эвримах вкрадчивостью и якобы здравым смыслом.

— Ты обвиняешь нас в том, что мы разоряем твой дом. А кто виноват? Мы? Или твоя мать, которая который год кормит нас обещаниями? Хитрая она у тебя. Три года ткала погребальный покров для Лаэрта и говорила: «Закончу, тогда выберу». А теперь выяснилось, что каждую ночь она распускает сделанное за день. Одна из её женщин проговорилась. Три года, Телемах. Три года!

По толпе прошёл гул. Кто-то из женихов выкрикнул: «Позор!» Старейшины хмурились, для многих новость была внове.

Телемах этого не знал. Он стоял и пытался сложить услышанное с матерью, какой знал её всю жизнь, с тихим голосом, с серым покровом на станке и вечным «потерпи». Выходит, ночами она сидела с лампой и тянула нить обратно, одна, и ни разу не сказала ему. Стыд за мать, над которой смеялась площадь, смешался с другим, названия которому он не сразу нашёл, а это была гордость: она выиграла им три года, а он не заметил.

— Так что не обвиняй нас, — закончил Эвримах почти ласково. — Обвиняй мать. Или себя. А лучше иди домой и скажи ей, что её уловки кончились. Пусть выберет мужа, и мы разойдёмся. Мирно, без крови. Разве не этого ты хочешь?

Телемах посмотрел на него, на Антиноя, на толпу, которая ждала, чем кончится дело. Помощи не будет. Сила была у женихов, а у него только кресло, которое он занимал по праву рождения и не мог удержать.

И тогда он сделал то, чего не собирался делать при людях: сказал вслух.

— Тогда я уйду, — сказал он. — Пойду в Пилос, к Нестору, в Спарту, к Менелаю, и узнаю, жив ли отец. Если жив, привезу его. А если мёртв, пусть мать выбирает.

На площади стало тихо. Даже женихи перестали шептаться, и Антиной впервые нахмурился.

— Ты собрался в море? Ты? У тебя даже лодки нет.

— Найду.

— И команды нет.

— Наймёшь, да? — Эвримах шагнул вперёд. — На какие деньги? Ты нищий, Телемах. Твои кладовые наши кладовые. Чем заплатишь гребцам? Обещаниями?

Женихи захохотали, и это был тот самый смех, что Телемах слышал вчера в зале, громкий, хамский, и он снова стоял перед ним и ничего не мог сделать.

— Деньги я найду, — сказал он тихо.

— Конечно, найдёшь! — сказал Антиной. — У матери попросишь? У старой няньки? Или боги тебе помогут? А, Телемах? Может, сама Афина спустится с Олимпа и золота принесёт?

Смех стал громче. Телемах стоял, опустив голову, и ждал, когда они закончат.

Над площадью пролетели два орла.

Появились они ниоткуда, два огромных беркута, летели низко, почти касаясь голов, и крылья их рассекали воздух с сухим шелестом. Один держал в когтях голубя, и перья сыпались на площадь, кружась в солнечном свете, а орлы описали круг над толпой и скрылись за холмом, в сторону гавани.

Тишина после них была другой, не враждебной, а испуганной: люди переглядывались, старики поднимали головы к небу, какая-то женщина вскрикнула и зажала рот ладонью. Телемах тоже смотрел вверх, и во рту у него пересохло.

Из толпы поднялся старый Галиферс, прорицатель, понимавший язык мира. Ему было за девяносто, руки тряслись, но голос звучал твёрдо.

— Слушайте! — крикнул он. — Орлы прилетели не за добычей, добычу им послали. Богам есть дело до этого дома. Одиссей вернётся, и не с пустыми руками. Говорю вам: те, кто пирует в его доме, роют себе могилы. А кто посмеётся над знамением, пусть смеётся первым и последним.

Он замолчал, переводя дыхание, потом заговорил тише, обращаясь только к Телемаху:

— Но сам ты их не выгонишь, сын Одиссея. И с нашей помощью тоже. Гость под защитой Зевса, даже гость-вор. Судить их может только тот, чей дом они осквернили. Или боги его рукой.

Телемах хотел возразить и не смог. Закон был на стороне женихов, не по справедливости, а по букве.

— Старый дурак! — Эвримах выступил вперёд, оттолкнув Антиноя плечом. — Решил нас пугать сказками? Два орла! Подумаешь. Ты бы ещё по козьим внутренностям погадал. Иди домой, Галиферс, и пророчества свои забери. Здесь птиц никто не боится.

Он повернулся к толпе.

— Расходитесь! Собрание окончено. Телемах идёт в море, ха! Пусть идёт. Мы подождём. Нам спешить некуда. Еды хватает, вина тоже. А когда вернётся ни с чем, может, мать его наконец поумнеет.

Люди начали расходиться, сначала медленно, поглядывая на небо, потом быстрее. Торговцы подхватывали корзины, старики ковыляли к домам, а молодые, разочарованные тем, что драки не вышло, потянулись к винным лавкам, и через несколько минут площадь опустела.

На каменных плитах остались двое: Телемах у царского кресла и Галиферс, опиравшийся на посох.

— Ты сказал правильно, — произнёс старый прорицатель, глядя на юношу. — Но слова только слова. Твоему отцу тоже не верили, пока он не доказал.

— Как мне доказать?

— Иди в море. Не бойся. Корабль будет.

Он повернулся и медленно побрёл вниз по склону, стуча посохом по камням, и Телемах остался один.

Он сел обратно в отцовское кресло и закрыл лицо руками. Солнце пекло затылок, где-то высоко кричали птицы, которых он не видел. Телемах опустил руки и посмотрел на горизонт, море было спокойным и пустым.

Глава 5. Ночная сделка

Кладовая находилась в дальней части дворца, там, где каменные стены были толще всего, а воздух и в летнюю жару оставался прохладным и сухим. Сюда не долетал шум из зала, поэтому Телемах и выбрал её для разговора. Была и вторая причина: здесь лежало то, что женихи ещё не успели растащить, зерно в огромных пифосах, врытых в землю по самое горло, оливковое масло в запечатанных воском амфорах, мёд в горшках, пучки трав под потолком. Оружие они не тронули, старые мечи, два охотничьих копья, бронзовый шлем с вмятиной на виске, кожаный панцирь, который когда-то носил Лаэрт: оно не стоило усилий, а им хватало того, что лежало на виду.

Мать с Эвриклеей пересчитывали здесь всё каждую неделю, шёпотом, при закрытой двери. Телемах знал об этом, хотя его в эти разговоры не брали.

Эвриклея пришла, когда луна поднялась над восточными холмами. Он услышал её шаги издалека, она ходила медленно, подволакивая левую ногу, и сандалии шаркали по плитам, а вошла она с масляной лампой, и тени легли на амфоры и пучки трав.

— Звал, — сказала она. Не спросила.

— Звал.

Телемах стоял у дальнего пифоса, прислонившись спиной к прохладной глине, и думал, с чего начать. Эвриклея знала его с рождения, принимала на руки, купала в тёплой воде с розмарином, знала каждую детскую болезнь и каждый ночной страх, и по лицу было видно, что она уже знает, что он скажет.

— Ты собрался в море.

— Кто тебе сказал?

— Никто. — Она поставила лампу на край пифоса и скрестила руки. — Я смотрела на тебя за ужином. Ты не ел. Ты смотрел в стену. Так смотрят люди, которые уже ушли. Твой отец так смотрел перед отплытием под Трою.

Телемах отвёл глаза. Его опять сравнивали.

— Мне нужны припасы на две недели, — сказал он. — Вода, мука, масло, вяленое мясо. И серебро для гребцов. Кормчий есть, Фроний, из старых. Берётся набрать людей. Но вот платить им нечем.

Эвриклея молчала, и пальцы на сложенных руках медленно сжимались и разжимались.

— Мать знает?

— Она слышала, как я сказал ей это в коридоре. Думает, что это просто слова.

— А это не слова.

— Нет.

— Почему не скажешь ей прямо?

— Потому что не отпустит. Сама знаешь.

Эвриклея покачала головой, и морщины на лице стали глубже.

— Она потеряла мужа, — сказала она тихо. — Столько лет смотрит на море. Ты у неё один.

— Поэтому и должен плыть. — Он оттолкнулся от пифоса и шагнул к ней. — Она ждёт. Я жду. Все ждём, и никто ничего не делает. Никто не пытается узнать, жив он или нет. Если жив, найду. Если нет, узнаю и вернусь. И тогда всё кончится, так или иначе.

Глаза у неё блестели, но слёз не было.

— Ты на него похож. Не лицом, лицом ты в мать. Упрямством. Этой глупой бешеной уверенностью, что всё можешь сам.

— Значит, поможешь?

Эвриклея вздохнула, подошла к стене, где на колышках висели старые мехи для воды, и принялась снимать их один за другим.

— Мука в нижнем пифосе, его женихи не нашли. Масло тоже, две амфоры, я спрятала их за дровами, когда они первый раз полезли в кладовую. Мясо… — Она задумалась. — У Эвмея есть копчёная свинина, он делал месяц назад. Скажу, что для господского стола. Даст.

— Сколько ещё скота в загонах?

— Овец пятьдесят, когда госпожа считала в последний раз. Хватит недели на три. — Эвриклея сказала это буднично, как говорят о погоде. — Потом она станет решать.

— Что решать?

— То, что решают. — Она повесила мех на локоть. — Ты возвращайся поскорее.

— А серебро?

Эвриклея помедлила, держа в руках очередной мех.

— Твой отец оставил кое-что на чёрный день. Зарыто в конюшне, под третьей балкой. Я не трогала, думала, ему самому понадобится. — Она повернулась. — Госпожа не знает. Она знает про каждую амфору в этом доме, а про это нет. Теперь мне придётся ей врать.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты просил, я даю. Остальное моё дело.

— Эвримах сегодня сказал про ткань, — сказал Телемах. — Что она распускает её по ночам. Ты знала?

— Знала. Я лампу держала.

— А я вот не знал.

— Она не хотела. Ты не умеешь молчать, когда злишься, у тебя всё на лице. — Эвриклея усмехнулась коротко и невесело. — Одна из девушек проговорилась. Я знаю, какая. Госпоже пока не сказала, ей и без того хватает.

Телемах хотел спросить, что будет с этой девушкой, но не спросил.

Она сняла последний мех. Слёзы всё-таки пошли, две тонкие дорожки, и она их не вытирала.

— Когда твой отец уходил, я стояла на пирсе и смотрела, как корабль скрывается за мысом. Думала, вернётся. Война не может длиться вечно. Война кончилась, а он не вернулся. Теперь ты говоришь, что идёшь в море. А если и ты? Что я тогда скажу твоей матери?

Телемах подошёл и взял её за руку. Рука была сухая и лёгкая, как птичья лапка.

— Скажи, что я ушёл не от неё. — Он помолчал. — Нет. Не так. Ничего не говори. Она сама всё поймёт.

Старуха всхлипнула и тут же взяла себя в руки, высвободила ладонь и вытерла лицо краем платка.

— Иди спать. Завтра дел много. Я соберу всё, к рассвету будет на корабле.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она подняла лампу и направилась к выходу. У двери остановилась, не оборачиваясь. — В Пилосе не говори с Нестором как с равным. Он старый и гордый. Говори как с тем, кто знал твоего отца. Это разные вещи.

— Запомню.

Она вышла и унесла лампу, шаги стихли в коридоре, и кладовая погрузилась во тьму. Телемах постоял, пока глаза не привыкли. Где-то в зале пьяный голос затянул песню, хриплую, фальшивую, слов было не разобрать, и он послушал и пошёл к себе. До рассвета оставалось несколько часов, и спать он не собирался.

Глава 6. Отлив

Корабль отчалил в тот час, когда море и небо ещё не разделились: оба были серыми, оба дышали сыростью, и только узкая полоса света на востоке обещала, что солнце всё-таки взойдёт. Телемах стоял на корме, держась за поручень, и смотрел, как гребцы разбирают вёсла. Их было двадцать, молодые и не очень, нанятые за те крохи серебра, что вынесла Эвриклея из тайника Одиссея, и за обещание добычи в будущем. Никто толком не знал, куда и зачем они плывут, но годы без царя приучили итакийцев не задавать лишних вопросов. Предложили плату, они согласились, а остальное их не касалось.

Кормчий, пожилой молчаливый человек по имени Фроний, стоял у рулевого весла и негромко подавал команды, он был из тех немногих, кто помнил Одиссея лично. Накануне вечером Телемах пришёл к нему, и Фроний выслушал, долго молчал, а потом сказал: «Я ходил с твоим отцом под Трою. Если ты хоть вполовину такой же упрямый, как он, я пойду с тобой». К этому они больше не возвращались.

Теперь Фроний смотрел вперёд, в серую мглу, где угадывался выход из бухты, и лицо у него, обветренное и продублённое солью, ничего не выражало, только пальцы на рукояти весла чуть заметно шевелились: он считал волны.

Телемах оглянулся. Дворец на холме ещё был виден тёмным силуэтом на светлеющем небе, а окно в покоях матери оставалось тёмным. Пенелопа спала. Ей нарочно ничего не сказали, ни слова, и он знал, что, проснувшись и увидев пустую постель, она придёт к нему в комнату и будет там стоять, и это мучило его сильнее, чем он ожидал. Скажи он ей правду, она бы не отпустила. Умоляла бы, плакала, звала на помощь, а то и разбудила бы женихов, не со зла, от отчаяния, и те с радостью заперли бы его в дальней комнате. Нет, она не должна была знать. Последнее, что он ей сказал, было «я найду». Не «прости».

— Поднять парус, — сказал Фроний. Голос у него был негромкий, но гребцы услышали и зашевелились.

Парус пошёл вверх, широкое полотнище из грубой шерсти, выкрашенное охрой, с заплатой на левом нижнем углу. Когда ветер надул егоТоже имело, корабль дрогнул и пошёл быстрее, за бортом зашипела пена, палуба плавно ушла из-под ног. Первая волна открытого моря ударила в нос, и брызги долетели до кормы, осев на лице солёной плёнкой.

Итака уходила назад, мысы, оливковые рощи, белые пятна овечьих отар на склонах сливались в тумане и становились плоскими, ненастоящими. Телемах смотрел на свой остров и понимал, что видит его со стороны впервые: раньше Итака была всем миром, а за её берегами начинались сказки.

Сначала было возбуждение, горячее, почти радостное, хотелось смеяться и кричать: он сделал это, ушёл, обманул женихов, обманул мать, нашёл корабль и людей. Но когда последний мыс растаял и вокруг не осталось ничего, кроме воды и неба, возбуждение схлынуло, как отлив, и на его место пришёл холод.

Море лежало вокруг огромное и равнодушное, ему было всё равно, кто по нему плывёт, герой или дурак, царь или нищий, оно могло донести корабль до цели, а могло разбить о скалы и не заметить. Телемах подумал, что отец, может быть, не вернулся вовсе не из-за чудовищ и не из-за гнева богов, просто между ним и домом лежало вот это.

— В первый раз всегда страшно, — сказал Фроний, не оборачиваясь.

— А потом?

— Потом привыкаешь. Или нет. Кто как.

С ближней скамьи отозвался рыжий гребец, которому не было и тридцати.

— Мой дед рассказывал, что твой отец однажды взял у него козу, а вернул через три года. С прибылью. Двумя козлятами.

— Врёт твой дед, — сказал кто-то сзади.

— Врёт. Но коза-то была.

Гребцы засмеялись. Телемах не понял, над кем, и решил, что не над ним. Такого про отца он ещё не слышал. Торговец козами, ну надо же. Рассказов стало на один больше.

Телемах не ответил. Солнце поднялось, волны, недавно серые, стали зелёными и бирюзовыми, в глубине мелькали тени, рыбы, наверное, а гребцы мерно опускали и поднимали вёсла. Кто-то тихо запел, даже не песню, а ритмичный напев, помогающий держать темп, и низкий хрипловатый голос слился с плеском воды.

Он присел на корточки у борта и опустил руку в воду, и она оказалась холоднее, чем он ждал, пальцы сразу онемели. Он выдернул руку и посмотрел на них: вчера они сжимали подлокотники царского кресла на пустой площади.

— Сколько идти?

— Если ветер не переменится, к вечеру третьего дня будем на месте. Если переменится, то как повезёт.

Два дня и две ночи в открытом море. Он попытался представить это расстояние и не смог.

— Ложись поспи, — сказал Фроний. — Ночью от тебя будет больше толку, если не будешь валиться с ног.

Возражать он не стал, нашёл место на корме, где лежал свёрнутый парус, и лёг, подложив под голову сумку с припасами. Тело гудело, он почти не спал со вчерашнего утра, с тех пор как Ментес появился на пирсе, но сон не шёл. Он смотрел на плывущие облака и думал об отце: сидит ли тот на скале, как сказал Ментес, или его кости давно обглодали рыбы на дне чужого моря. Корабль мерно покачивался, и он заснул, сам не того заметив.

Проснулся он оттого, что солнце сместилось и светило прямо в лицо. Он сел, потёр глаза и первым делом посмотрел на берег. Берега не было, только вода до самого горизонта, и Итака стала такой же далёкой, как Троя и Спарта, как все места, которые он знал по рассказам. Впервые в жизни он не видел земли.

Он был один посреди моря, без матери, без дома, и любой шторм мог его погубить, любой чужой корабль мог взять в плен, но никто из тех, кто смеялся над ним, не мог дотянуться сюда. Дышать вдруг стало легче.

— Проснулся? — Фроний стоял у руля так же, как утром, поза не изменилась ни на волос. — Иди сюда. Покажу, как держать курс. Ночью будешь меня сменять.

Телемах подошёл. Ветер трепал волосы, соль оседала на губах, за кормой тянулся белый пенный след, а где-то за этим горизонтом был Пилос, за Пилосом Спарта, а за Спартой, может быть, ответ.

Он взялся за рулевое весло. Оно оказалось тяжелее, чем он думал.

Часть II. СТРАННИК

Глава 7. Выброшенный

Сон был тяжёлым, без сновидений. Так спят мёртвые, если мёртвые вообще спят. Одиссей провалился в него и провёл бы так целую вечность, если бы не боль. Боль вернулась первой: тупая, разлитая по всему телу, от затылка до пят. Она пульсировала в разбитых коленях, в ободранных ладонях, в левом плече, которое он вывихнул, когда волна швырнула его на скалы. Она саднила в трещинах на губах и в горле, сухом и горячем. Боль означала, что он ещё жив. Одиссей не был уверен, рад ли он этому.

Он открыл глаза.

Свет резанул по зрачкам, и он зажмурился снова, застонав. Солнце стояло высоко, не утреннее, мягкое, а дневное, безжалостное, и песок вокруг нагрелся так, что жёг кожу даже сквозь остатки хитона. Волны накатывали на берег где-то совсем близко, он слышал их мерное шипение, но вода до него не доставала, а значит, прилив уже прошёл и он пролежал здесь несколько часов.

Одиссей перевернулся на спину. Движение отозвалось вспышкой боли в плече, и он сжал зубы. Песок набился в уши, в волосы, в рану на бедре, которую он не помнил, когда получил. Он сел медленно, опираясь на правую руку, потому что левая всё ещё не работала, и огляделся.

Берег был узким, зажатым между морем и скалистым обрывом. Песок, серый, крупный, с вкраплениями чёрной гальки, тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз. У скал, там, куда не доставал прилив, рос жёсткий кустарник с мелкими сизыми листьями и какие-то цветы, похожие на маки, только бледно-жёлтые. Над обрывом поднимались деревья, незнакомые, с гладкими серебристыми стволами и густыми кронами. Птицы кружили над ними, мелкие, чёрные, крикливые.

Одиссей смотрел на этот берег и пытался понять, куда его выбросило. Он знал побережье Итаки наизусть: каждый мыс, каждую бухту, каждую скалу. Этот берег не был итакийским. Он вообще не был похож ни на одно место, которое Одиссей помнил. Ни Фракия, ни Крит, ни острова, которые он знал. Чужая земля, чужое море. Небо над головой было бледное, выцветшее. Тоже чужое.

Он попытался встать. Ноги держали плохо, колени подгибались, но он заставил себя сделать несколько шагов. Песок был горячим, и ступни обжигало даже через загрубевшую кожу. Он доковылял до ближайшего валуна и сел на него, переводя дыхание. Пот заливал лицо, хотя он прошёл всего десять шагов, и дышал, как после долгого бега.

Жажда мучила его. Во рту всё пересохло, язык стал шершавым и неповоротливым. Ему нужна была вода, пресная, холодная, иначе он подохнет на этом пляже быстрее, чем солнце перевалит за полдень. Одиссей огляделся в поисках ручья. Ничего. Только песок, галька, кустарник и скалы. Но где-то там, за обрывом, росли деревья, а деревья не растут без воды.

Он встал и пошёл к обрыву.

Подъём оказался труднее, чем он думал. Скалы крошились под ногами, осыпались мелкой щебёнкой, и ему приходилось цепляться за кусты, которые больно кололи ладони. Левое плечо ныло и отказывалось работать, так что он карабкался почти одной правой рукой, останавливаясь через каждый шаг, чтобы отдышаться. Пот щипал глаза, соль с губ попадала в рот, и от этого жажда становилась только сильнее. Но он лез. Он лез, потому что если наверху нет воды, значит, он умрёт, а умирать вот так, после всего, что он пережил, было бы до отвращения глупо.

Наверху оказалась роща. Те самые деревья с серебристыми стволами росли здесь в изобилии, и под их кронами было прохладно. Земля была устлана сухой листвой, шуршавшей под ногами. А посреди рощи, из груды замшелых камней, бил родник. Вода вытекала из трещины в скале тонкой струёй, собиралась в естественную каменную чашу и переливалась через край, убегая вниз по склону едва заметным ручейком.

Одиссей упал на колени перед родником и припал к воде. Он пил долго, захлёбываясь, кашляя, снова припадая. Вода была холодной до ломоты в зубах и имела слабый привкус железа. Ничего вкуснее он не пробовал за всю жизнь. Он пил, пока живот не раздулся, а потом перевернулся на спину и лёг, раскинув руки, глядя в небо сквозь серебристую листву.

Некоторое время он просто лежал и дышал. Сердце постепенно успокаивалось, боль в плече утихла до терпимой, и мысли, которые до этого метались обрывками, начали складываться в связную цепочку.

Он выжил. Плот разбило, но он выжил, а почему, он не знал, и сейчас, с содранной кожей на ладонях и солью, въевшейся в трещины губ, ему было, в общем, всё равно.

Он сел и осмотрел себя. Зрелище было жалкое. От хитона остались одни лохмотья, едва прикрывавшие бёдра. На левом плече здоровенный кровоподтёк, налитый тёмной синевой. На правом боку глубокая царапина, которую он, видимо, получил, когда полз по скалам. Рёбра выпирали так, что их можно было пересчитать. За семь лет на Огигии он не голодал, Калипсо кормила его амброзией и нектаром, но тело, лишённое работы, стало дряблым, мышцы ослабли. Он не был готов к такому путешествию.

Одиссей поднялся и подошёл к роднику снова. На этот раз он не пил, а умылся, смыл соль с лица, с шеи, с ободранных ладоней, и холодная вода немного взбодрила его. Он огляделся по сторонам и увидел то, чего не заметил сразу: тропу. Узкая, едва заметная, она убегала от родника в глубь острова, петляя между деревьями. Кто-то ходил здесь, кто-то набирал воду из этого источника, а если есть тропа, есть и жильё.

Одиссей поколебался. Идти в глубь незнакомого острова, одному, без оружия, в лохмотьях, было опасно. Он не знал, кто здесь живёт. Может быть, такие же людоеды, как Полифем. Может быть, дикие племена, которые приносят чужаков в жертву своим богам. А может быть, просто рыбаки, которые дадут ему одежду и еду. Выбор был невелик: остаться у родника и ждать, или идти.

Ждать у родника значило отдать решение случаю, а этого Одиссей не любил, и он пошёл по тропе.

Тропа вела его через рощу, потом через луг, заросший высокой травой с мелкими белыми цветами, потом снова в лес, но уже другой, с раскидистыми дубами и густым подлеском. Солнце клонилось к закату, тени удлинились, и воздух стал прохладнее. Одиссей шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, и всё больше убеждался, что остров обитаем. Следы человека были повсюду: вот старое кострище, обложенное камнями, вот обломанная ветка на высоте плеча, вот отпечаток сандалии на влажной земле у ручья. След был женский, узкий, с чётким контуром пятки. Значит, где-то рядом жили люди. И среди них были женщины.

Это открытие одновременно обрадовало и насторожило его. Женщины могли означать гостеприимство: горячую еду, чистую одежду, мягкую постель. Но женщины могли означать и опасность. За десять лет странствий Одиссей научился не доверять лёгким удачам. Цирцея. Калипсо. Сирены. У каждой было своё имя и своя цена.

Он шёл дальше, но с каждым шагом ноги наливались тяжестью. Голод и боль в плече слились в усталость, которая давила на плечи. К тому времени, когда тропа вывела его к ручью, разлившемуся в неглубокую заводь среди ив, солнце уже село, и лес погрузился в синие сумерки. Одиссей опустился на колени, снова напился, но подняться уже не смог. Он отполз в густые кусты на берегу, лёг, подтянул колени к груди и закрыл глаза.

Тело ныло, раны саднили, но усталость оказалась сильнее боли. Он не знал, кто придёт сюда утром и что с ним будет. Где-то рядом шумела вода, в листве шелестел ветер, и Одиссей провалился в сон.

Глава 8. Девичья

Навсикая проснулась оттого, что солнце упало на лицо.

Она зажмурилась, перевернулась на бок, натянула покрывало до подбородка, но сон уже ушёл. Ей снилось хорошее, про море и белые паруса, но теперь она не могла вспомнить ни одной подробности. Только смутное ощущение радости осталось где-то под рёбрами, лёгкое, тёплое, как глоток горячего молока с мёдом.

Она села на постели и потянулась. Солнце лежало на медных ручках сундуков, на крышке стола, на серебряном зеркале, которое отец привёз ей из прошлогоднего плавания. За окном кричали чайки, пронзительно, требовательно. Море, видневшееся в просвете между домами, было гладким и синим.

Навсикая спустила ноги с кровати. Пол был прохладным, гладким, отполированным до блеска многими поколениями босых ног. Она посидела немного, разглядывая пальцы ног, длинные, с аккуратными ногтями, которые служанка накануне подрезала и отполировала пемзой, потом встала и подошла к окну.

Город феаков лежал внизу. Белые дома, крытые красной черепицей, спускались к гавани ровными террасами, и каждый дом прятался в зелени: виноградные лозы, смоковницы, олеандры, гранатовые деревья с ещё зелёными плодами. Улицы были чистыми, вымощенными гладким камнем, и по ним уже двигались люди: рабы с корзинами, торговцы с осликами, дети, бегущие к фонтану с кувшинами. Никто не кричал и не ругался. Город феаков был мирным городом, и Навсикая иногда думала, что ей повезло родиться именно здесь, а не где-нибудь ещё, в краях, где идёт война, или на островах, где люди едят друг друга от голода.

В дверь постучали.

— Войдите.

Служанка, молодая, круглолицая, с веснушками на носу, просунула голову в щель.

— Госпожа, вы проснулись? Царица велела передать, что сегодня хороший день для стирки. Бельё уже собрали.

Навсикая вздохнула. Стирка была не самым любимым её занятием, но мать была права: день выдался ясный, солнечный, с лёгким ветром, такой, когда бельё сохнет быстро. К тому же у реки, где были устроены каменные чаны для стирки, сейчас наверняка цвели дикие ирисы, и можно было нарвать букет для дворцового алтаря.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть запрягают мулов. Я сейчас спущусь.

Служанка кивнула и исчезла. Навсикая подошла к сундуку и откинула крышку. Платьев было много, шерстяных и льняных, расшитых по подолу узорами из золотых и серебряных нитей, но она выбрала самое простое, светло-серое, с широкими рукавами. Сандалии взяла кожаные, старые, которые не жалко было намочить. Волосы она перехватила лентой, не став укладывать их в сложную причёску, и накинула на плечи лёгкий плащ.

В конюшне уже запрягали мулов. Животные были смирные, ухоженные, с расчёсанными гривами и блестящими боками. Повозка, лёгкая, двухколёсная, была загружена корзинами с бельём, кувшинами масла и свёртками с едой. Служанок собралось пятеро, те, кто помоложе, и все они щебетали, пересмеивались, предвкушая поездку за город. Навсикая забралась в повозку, взяла вожжи и щёлкнула языком, и мулы тронулись.

Дорога к реке шла через оливковую рощу. Деревья стояли старые, узловатые, с серебристыми от солнца листьями, и тени их лежали на дороге. Цикады стрекотали в траве. Где-то далеко, на склоне холма, пастух гнал овец, и его голос, высокий, гортанный, долетал до них обрывками песни. Навсикая правила мулами, и ей было хорошо. Она любила такие дни, простые, без церемоний, без гостей и без отцовских разговоров о политике и торговле. Можно было просто ехать по дороге, щуриться от солнца и ни о чём не думать.

У реки было пусто. Широкая заводь, образованная изгибом русла, блестела на солнце, и вода была такой прозрачной, что видны были камни на дне и стайки мелких рыбёшек. По берегам росли плакучие ивы, их ветви свисали до самой воды. Каменные чаны для стирки стояли чуть выше по течению, большие, выдолбленные из цельного известняка ещё прадедами нынешнего царя.

Служанки выгрузили бельё и принялись за работу. Они замачивали ткани в чанах, тёрли их золой, полоскали в проточной воде, выбивали о гладкие камни. Работа спорилась, и вскоре весь берег покрылся разложенными для просушки хитонами, плащами и покрывалами: белыми, серыми, голубыми.

Навсикая работала вместе со всеми. Она не считала себя слишком знатной для стирки: отец, царь Алкиной, всегда говорил, что праздность портит душу, а труд очищает её. Но к полудню, когда бельё было почти готово, она устала. Девушки решили сделать перерыв: расстелили покрывало в тени ив, достали хлеб, сыр, сушёные смоквы и кувшин разбавленного вина.

— Давайте играть в мяч, — предложила одна из служанок, рыжеволосая Эвримедуза, которая всегда была заводилой. — Пока бельё сохнет.

— Давайте! — подхватили остальные.

Мяч был кожаный, набитый шерстью (его взяли с собой специально, зная, что стирка без игры не обходится). Девушки разулись, подоткнули подолы и выбежали на ровный луг у воды. Навсикая встала в центр круга. Она была лучшей в этой игре, быстрой, ловкой, с точным броском, и знала это.

Мяч взлетел в воздух. Девушки перебрасывали его по кругу, смеясь и крича, и Навсикая крутилась в центре, пытаясь перехватить. Она подпрыгнула, поймала мяч кончиками пальцев и швырнула его через всю поляну, сильно, по высокой дуге. Мяч перелетел через головы служанок и упал в воду у дальнего края заводи.

— Ай! — вскрикнула Эвримедуза. — Уплывёт!

— Не уплывёт, — сказала Навсикая, подходя к берегу. — Там течение тихое. Я сейчас достану.

Она уже подобрала подол, чтобы войти в воду, когда из-за ивовых зарослей на том берегу поднялась человеческая фигура. Навсикая замерла. Человек был голым, если не считать жалких лохмотьев, облепивших бёдра. Тело его было покрыто солью, грязью и синяками, сплошная корка из грязи и запёкшейся крови, сквозь которую едва угадывались очертания мышц. Волосы свалялись в колтун, в бороде запутались водоросли. Он стоял, слегка покачиваясь, и смотрел на них.

Служанки закричали. Они бросились врассыпную, кто за деревья, кто к повозке, кто просто бежал, сам не зная куда. Крики их эхом разнеслись по речной долине, вспугнув птиц с ив. Одна лишь Навсикая осталась стоять на месте. Не потому, что была храбрее других: просто ноги отказались слушаться. Она смотрела на этого человека, и сердце у неё колотилось.

Незнакомец поднял руку, медленно, с трудом, ладонь была разбита, ногти сломаны. Он не двинулся с места и не пытался приблизиться, а заговорил, и голос его был хриплым, но слова звучали отчётливо:

— Не бойтесь. Я не причиню вам зла. Я не дикий зверь и не разбойник. Я человек, которого море выбросило на ваш берег. Умоляю вас — не убегайте. Скажите мне только, где я нахожусь. И если у вас найдётся кусок ткани, чтобы прикрыть тело… я буду благодарен вам до конца моих дней.

Навсикая слушала, и страх её постепенно утихал. В этом голосе не было ни угрозы, ни безумия, только усталость, глубокая, выстраданная. Так говорят люди, которые прошли через страшное и просят одного: передышки.

Она повернулась к служанкам, которые всё ещё жались к деревьям.

— Перестаньте! — крикнула она. — Вы что, никогда не видели человека, попавшего в беду? Разве так учат нас боги? Чужеземцев и нищих посылает сам Зевс, и горе тому, кто отвернётся от посланного. Вы хотите, чтобы о феаках говорили, будто мы гостеприимны только на словах? Вернитесь. Немедленно.

Девушки неохотно, переглядываясь, начали возвращаться. Навсикая подошла к краю заводи и посмотрела на чужеземца в упор. Теперь, когда первый страх прошёл, она видела детали: его глаза, светлые, цепкие, несмотря на усталость, смотрели на неё не нагло, но и не униженно. Он держался с достоинством, как держится человек, которому привыкли подчиняться.

— Ты находишься на острове Схерия, — сказала Навсикая. — Мы — феаки. Наш царь — Алкиной, мой отец. Если ты просишь помощи, ты получишь её. Таков наш закон. Мой отец не нарушает этот закон.

Он склонил голову: не низко, а ровно настолько, чтобы поблагодарить и не потерять достоинства.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Я не забуду твоей доброты. Но я не могу выйти к вам в таком виде. Я не хочу оскорблять ваш взгляд.

Навсикая кивнула и повернулась к служанкам.

— Дайте ему масло, — распорядилась она. — И одежду. В корзине есть запасной хитон, тот, что мы взяли для отца. И плащ. Положите всё на берег, у камней. А сами отойдите.

Девушки зашептались, но подчинились. Одна из них, самая младшая, осторожно подошла к берегу и положила на плоский камень аккуратно сложенную одежду, рядом поставила маленькую амфору с оливковым маслом для умащения. Чужеземец дождался, пока она отойдёт, и скрылся за ивами.

Навсикая отошла к повозке и села на край, глядя на реку. Служанки столпились вокруг неё.

— Кто это может быть? — спросила Эвримедуза. — Он страшный, как мертвец.

— Мертвецы не говорят так складно, — возразила другая.

— А вдруг он бог? — предположила третья, понижая голос до шёпота. — Говорят, боги иногда спускаются к людям в облике нищих, чтобы испытать их.

— Если это бог, то очень голодный бог, — сказала Навсикая. — И очень измученный.

Она посмотрела на ивы, за которыми скрылся чужеземец. Ей пришла в голову мысль, от которой стало не по себе. Отец говорил, что среди богов есть один, кого феакам следует опасаться: Посейдон, покровитель морей. Но нет, Посейдон не стал бы являться в таком виде. Это был человек, просто человек, попавший в беду, и всё же в нём чувствовалась сила, скрытая под грязью и усталостью, и назвать её она не могла.

Шорох листвы заставил её поднять голову. Чужеземец вышел из-за ив. Он смыл с себя грязь и соль, расчесал пальцами спутанные волосы, и одежда феакийского кроя сидела на нём хорошо. Навсикая смотрела на него и не сразу поняла, что смотрит слишком долго. Перед ней стоял другой человек, высокий, широкоплечий, с лицом, изрезанным усталостью. Он был немолод, за сорок, может, чуть больше. Руки у него были разбиты, но не дрожали, и она поймала себя на том, что разглядывает именно их.

— Боги да будут милостивы к тебе и к твоим родителям, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Ты спасла меня. Я был наг, и ты одела меня. Я был один, и ты заговорила со мной. Кто бы ты ни была — простая смертная или богиня, принявшая облик девы, — я буду помнить твою доброту.

— Я не богиня, — сказала Навсикая, и голос её прозвучал чуть выше, чем ей хотелось бы. — Я дочь царя Алкиноя, как уже сказала. Но хватит об этом. Ты, должно быть, голоден. Эвримедуза, принеси хлеб и сыр. И вино.

Чужеземец ел медленно, сдерживая себя. Навсикая видела, каких усилий ему это стоит: он явно не притрагивался к еде несколько дней. Но он не набрасывался и не хватал куски обеими руками. Он сидел на камне, прямой, и отламывал хлеб маленькими кусочками.

— Как тебя зовут? — спросила Навсикая.

Он помедлил, прежде чем ответить.

— Моё имя… пока не важно, — сказал он. — Сейчас я просто странник. Когда я предстану перед твоим отцом, я назову себя.

— Ты не доверяешь мне?

— Я доверяю тебе. Но я устал и не готов рассказывать свою историю дважды. Позволь мне рассказать её один раз — твоему отцу и его гостям. Так будет правильно.

Навсикая кивнула: она понимала его, человек, выброшенный морем, имеет право на свои тайны.

Солнце начало клониться к западу, и тени от ив стали длиннее. Пора было возвращаться в город. Служанки собрали высохшее бельё, сложили его в повозку и запрягли мулов, и Навсикая подошла к чужеземцу.

— Я не могу везти тебя с собой, — сказала она. — Если нас увидят вместе, пойдут слухи. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Иди пешком. Дорога ведёт прямо в город, ты не заблудишься. Там спросишь дворец Алкиноя. Отец примет тебя. Но когда войдёшь в город, ни с кем не заговаривай. Люди здесь гостеприимны, но чужаков всегда встречают с опаской.

— Я запомню.

Навсикая забралась в повозку и взяла вожжи. Она щёлкнула языком, мулы тронулись, и повозка покатила по дороге. Навсикая не оборачивалась, хотя ей очень хотелось. Она смотрела вперёд, на белую дорогу, на оливковые рощи, на красные крыши города, и думала о странном человеке, который вышел из-за ив.

Имени его она не знала, не знала, откуда он и что с ним случилось, но говорил он не как нищий и не как простой моряк. Может, капитан, может, кто-то ещё. Додумывать не хотелось: становилось не по себе.

Повозка въехала в город, и стражники у ворот приветствовали царевну. Навсикая рассеянно кивнула им. Мысли её были далеко: там, на пыльной дороге, по которой человек в светлом хитоне шёл к дворцу.

Глава 9. Порог Алкиноя

Одиссей вошёл в город, когда солнце уже касалось горизонта и по улицам ложились длинные тени. Он шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и кутался в плащ, надвинув капюшон на лицо. Не потому, что хотел скрыться. Просто после семи лет на острове, где кроме него и Калипсо не было ни одной живой души, обилие людей вокруг вызывало странное, почти болезненное чувство. Лиц было много, голосов много, и всё двигалось.

Город феаков был прекрасен. Даже сейчас, в сгущающихся сумерках, он поражал воображение своей продуманной гармонией. Улицы были вымощены гладкими плитами, подогнанными друг к другу так плотно, что между ними не пробивалась трава. Вдоль улиц тянулись каналы с проточной водой, и вода в них была чистой и прозрачной. Дома стояли в два, а то и в три этажа, с балконами, увитыми виноградными лозами, с расписными ставнями и дверями из кедра. На перекрёстках журчали фонтаны, и у каждого фонтана стояли каменные скамьи для прохожих.

Одиссей шёл и думал о том, что этот город не похож на человеческий: слишком правильный, слишком чистый, ни нищих у ворот, ни пьяных матросов, ни ссор из-за денег. Даже собаки здесь не лаяли, а просто лежали у порогов, провожая его равнодушными взглядами. Похоже, боги оградили феаков от всех бед мира, и возможно, так оно и было.

Дворец он заметил издалека. Тот стоял на холме, в центре города, и сиял в лучах заката. Стены были облицованы медью, настоящей, отполированной до зеркального блеска, и стены светились. Карнизы были из тёмной бронзы, двери из массивного золота, с чеканкой, изображавшей морских коней и дельфинов. По обе стороны от входа стояли две серебряные собаки, творения бога-кузнеца, живые и одновременно неживые, с глазами из горного хрусталя.

Одиссей остановился у входа и зажмурился. Он не видел ничего подобного: даже дворец Менелая в Спарте, который считался чудом, мерк по сравнению с этим. Он вспомнил свой дом на Итаке, каменные стены, простые деревянные балки, очаг, сложенный из грубого известняка, ни меди, ни золота, ни серебряных собак, и всё же отдал бы всё это за один вечер у родного очага.

Он откинул капюшон, расправил плечи и вошёл.

Внутри было ещё ослепительнее. Главный зал освещали золотые юноши: они стояли на постаментах вдоль стен и держали в вытянутых руках горящие факелы. Свет был ровный, мягкий, и тени от колонн ложились длинные. Вдоль стен стояли кресла, обитые тканью с золотым шитьём, и в них сидели знатные феаки, мужчины с холёными бородами, в дорогих плащах, и женщины в платьях, расшитых жемчугом. На столах перед ними стояли блюда с мясом, рыбой, фруктами и хлебом, и кубки с вином. Рабы сновали между рядами, подливая гостям и меняя опустевшие блюда. В центре зала, на возвышении, стояли два трона, золотой и серебряный. На золотом сидел царь Алкиной, на серебряном царица Арета.

Одиссей прошёл через зал. Разговоры стихали за его спиной: феаки провожали незнакомца взглядами, полными любопытства, но без враждебности. Он не обращал на них внимания. Он шёл прямо к тронам, и шаги его гулко отдавались на мраморном полу.

У подножия тронов, перед очагом, в котором горел огонь, он остановился и сделал то, чего не делал уже очень давно: опустился на колени. Не перед царём, перед очагом, перед огнём, который для всех людей, от нищего до царя, означал одно и то же — дом и защиту. Он сел в пепел, обнял колени руками и склонил голову.

В зале стало тихо. Даже рабы замерли.

— Царь Алкиной, — произнёс Одиссей, и голос его прозвучал глухо. — Я пришёл к твоему очагу как проситель. Я взываю к Зевсу Гостеприимцу, чьё имя священно для всех людей, от нищего до царя. Я не знаю, кто ты и что за люди живут на этом острове, но я знаю закон, который чтут и боги, и смертные: странник, севший у очага, находится под защитой хозяина. Море отняло у меня всё — корабль, спутников, одежду, даже имя, потому что имя моё сейчас ничего тебе не скажет. Я прошу только одного: дайте мне отдохнуть, набраться сил и вернуться домой. А когда я отдохну, я расскажу вам всё — кто я, откуда и что со мной случилось. Но сейчас… сейчас у меня нет сил даже на слова.

Одиссей замолчал. Было слышно, как потрескивают дрова в очаге.

Алкиной поднялся с трона. Он был высок, этот царь феаков, и двигался с мягкой, уверенной грацией человека, который никогда не знал нужды и страха. Широкий лоб, глубоко посаженные глаза, аккуратная седая борода. Он спустился с возвышения, подошёл к Одиссею и, наклонившись, взял его за руку.

— Встань, — сказал он. — Здесь никто не сидит в пепле, кроме самых презренных преступников. Ты — странник, а не преступник. Встань.

Одиссей поднялся, опираясь на руку царя. Ладонь у Алкиноя была сухой и сильной, как у человека, который не чурается ни весла, ни меча.