Бесплатный фрагмент - Один за горизонты

8 сентября 2023 года я выдвинулся из города Макарова, что на восточном побережье Сахалина. План был таков: пройти по одноимённой реке почти до самых истоков, где громоздится гора Беловая — наивысшая в этом районе, высотой тысяча сто тридцать один метр. Сойти в убегающие с неё ручьи и пробраться на Тунгусское плато, загадочное и малоисследованное, высотой девятьсот пятьдесят метров. С него — выйти на заброшенную трассу Углегорск — Гастелло, быстро соскочить на озеро Перевал, откуда спикировать по сетям ручьёв в сторону Тельновских термальных источников, известных когда-то как Юно-кава онсэн. Там уже должна быть лёгкая цивилизация. На эту цель я отвёл пятнадцать дней автономного похода по беспощадной сахалинской тайге. По прямой значилось всего восемьдесят четыре километра на северо-северо-запад, что в условиях дикого бездорожья — очень немало.

Глава Первая

На поезде. Макаров и его история. Первая ночевка на берегу Макаровки. Этапчики похода.

Первые шаги моего пути ничего не расскажут вам о дикой тайге, о праздно шатающихся медведях рядом с твоим лагерем. О шторме, рвущем палатку в клочья. Об отчаянии дней и ночей под жёстким дождём и едва ли не минусовых температурах. Ничего не скажут о голодном рыке желудка, о трепетании духа в холодной воде и попытках залезть на скользкие, недоступные скалы.

Но я вам обещаю: всё это будет. Мы вместе будем ужасаться, голодать и страдать, чтобы в конце получить заслуженную награду — всполохи рассветов, панорамы с вершин самых высоких гор Сахалина и счастье жизни в её настоящих истоках. Там, где ты — Мужчина, Воин и сам себе Бог.

Мой поход начинался по рельсам. Электричка до Поронайска выходила в шестнадцать часов и катила без малого четыре часа до города Макарова, который при японцах звался Сиритору. Городок небольшой. При японцах народу в нем скопилось почти шестнадцать тысяч, при «кровавых» большевиках — немногим меньше, около двенадцати. Сегодня же это один из самых крохотных уголков России, где осталось всего пять с половиной тысяч душ.

К прибытию поезда в Макаров до захода солнца оставалось с полчаса, плюс гражданские сумерки, что давало почти час света. Немного согнувшись под рюкзаком, я пошел вверх через центр на выход из города, в сторону реки. В этот день, восьмого сентября, погода стояла на редкость летняя. Температура уверенно пробивала двадцатиградусную отметку вправо, и по аллеям и веселеньким улицам гуляли массы людей — если принять во внимание, что «массы» здесь сугубо макаровских масштабов.

С недавних пор малые городки Сахалина немного подкрасили, сдули с них пыль и облекли дома в разноцветные фасады с цветастыми крышами. Это пошло на пользу эстетике, что, впрочем, не остановило отток населения. Макаров богат историческими памятниками. Мимо одного из них пролегал мой путь, и я не смог не задержаться.

Это памятный камень с надписями на русском и японском языках о разыгравшейся здесь трагедии — пожаре в японской школе, унесшем жизни многих детей. «24 ноября 1943 года в городе Сиритору произошел пожар в государственной народной школе №1…»

…Огонь по зданию школы распространялся очень быстро, что стало причиной большого числа погибших и раненых. Больше всего жертв было в шестом классе «Звездочка» — двадцать одиннадцати-двенадцатилетних мальчиков. Этот класс располагался на втором этаже ближе всего к очагу пожара.

Другие достопримечательности я обошел стороной, а ведь здесь есть монумент советским воинам-освободителям, японский храм, краеведческий музей и массивное здание заброшенного японского бумзавода.

Макаров остался за спиной, а передо мной шумела река Макарова — или, в просторечье, Макаровка. Сразу за ней топорщилась сопка, на боковой вершине которой торчали огромные белые шары части ПВО. Они еще не скоро исчезнут из моей жизни. За рекой тоже теплилась жизнь: частные дома, какие-то свинарники и еще бог весть что.

Дорога пошла вдоль реки вглубь суши. Это все еще был город — асфальтированный, со столбами освещения, которые включились на моих глазах в густеющих сумерках. Требовалось вставать на ночевку. За плечами всего два с половиной километра от станции, а впереди — огромные расстояния тайги.

По самой что ни на есть прямой до цели оставалось восемьдесят четыре километра. Попытка измерить все изгибы и кривые на карте выдала уже сто восемнадцать километров. И если учитывать, что это самый грубый расчет, да приплюсовать восхождения на две высоты за тысячу метров, подумать о ряде узких ущелий, высокотравье, кедровом стланике и бамбуке, которые устилали путь явно не красной дорожкой, да вспомнить сопочные перевалы и другие сюрпризы тайги — можно понять, что эту прогулку трудно назвать простой.

На самом краю асфальта и освещения вниз ныряла дорожка. Там, на берегу реки, была возможность поставить палатку. Точно перед носом, метрах в семидесяти, окнами в воду пялился какой-то дом служебного пользования, а на том берегу широкой реки мигали стеклами частные дома. В самой реке шумно плескалась горбуша. Вокруг — ни одного бродячего человека, лишь изредка шуршали по дороге машины, спешащие по своим срочным делам.

Растянув палатку, достал съедобные припасы. На вечер и второй день у меня была припасена готовая продукция из кулинарных отделов и компот, сваренный собственноручно. Этим я растягивал автономность, которая вполне могла затянуться сверх назначенного срока. Благодаря готовой еде не пришлось распаковывать котелки и жечь костер, что тоже хорошо сказалось на первоначальном настроении.

Количество продуктов пока заставляло путаться: что и куда положить? Печенье — в центр всего урагана, обложить его так, чтобы не превратилось в пыль; запихать по щелям пакеты куксы, макаронам выкроить такой угол, где их не размажет в капусту. А так как доппаек первого вечера ехал в отдельном пакете, ничего не пришлось вытрясывать наружу, чтобы наутро не играться в тетрис. К тому же полевая одежда еще оставалась чистой, так что рюкзак можно было лишний раз не потрошить.

Поел вкусной еды, почитал, поговорил по телефону, пока была возможность, и уснул в ожидании главных событий. А они не замедлили явиться на следующее утро.

Ночь, надо сказать, выдалась очень теплой — чуть больше двадцати градусов. В этот поход взял термометр, чтобы понимать, какому климату подвергнусь. Всю ночь спальник валялся где-то в ногах от жары такой. Утром быстро связал в сноп палатку и пришпилил её позади рюкзака — на этом сборы заканчивались.

Дорога приветствовала меня, я начинал далекий, трудный путь. Условно делил его на два больших этапа. Первый — по реке Макарова до вершины горы Беловая высотой в тысячу сто тридцать один метр, второй — от самого пика Беловой до Тельновского термального источника. Дальше поход как бы кончался в моем воображении — и это было несколько самонадеянно. С верой в бога дороги выступил в путь, а там посмотрим.

Внутри каждого из двух больших этапов были свои этапчики. Первый — добраться по текущей дороге до карьера. Именно до него она явно шла, а дальше наступал туман войны. Вероятность дорожки, пусть и рваного типа, существовала до бывшей деревни Еловая — подробный рассказ о коей ждет впереди, так что не переключайте страницы.

Второй этапчик у нас и числился до Еловой, а уже от нее наметил третий — до высшей точки моего похода, горы Беловой. На этом расчленение этапов пока заканчивалось. Я с трудом мог себе представить, что смогу дойти по такому сложному маршруту до Беловой, поэтому предпочитал не загадывать далеко.

Глава Вторая

Вглубь острова на запад. Рыбья трагедия в ручье. Большая дорога кончается. «Я бы не пошел».

Первые километров шесть дорога внедрялась в тело Сахалина, бодро держа направление точно на запад и мало приближая меня к Беловой. И лишь по исчислении этого отрезка она выходила на требуемый курс и начинала щелкать километрами, сокращая расстояние до Беловой, до которой по прямой оставалось сорок шесть километров.

Редкое дорожное движение не нервировало. Для себя решил, что голосовать сам не буду, а если кому-то станет жалко странствующего пилигрима, то отказываться не стану. С тем и шел, пощелкивая по сторонам фотографии. Справа текла Макаровка, за которой торчал значительным пиком в семьсот четырнадцать метров холм имени адмирала Макарова.

Мне придется по длинной дуге полуобходить этот пупырь несколько дней, и сегодня он стоял в самой непосредственной близости. Его покатые бока, обрывающиеся в сторону реки, даже вызывали первый восторг, и я, забежав на небольшой отвал над дорогой, делал первые фотографии походных впечатлений. Дорога тянулась извивающейся лентой, не предвещая эмоциональных всплесков. Редкие машины всё так же огибали меня, не выказывая ни малейшего желания подбросить хоть в какую-нибудь даль.

Пока я волей-неволей примечал машины, стало понятно: большинство из них уехали не так далеко, чтобы жалеть о несостоявшейся поездке. Слева по ходу строилось что-то явно энергетическое. Вовсю рокотала техника, рабочие сосредоточенно возились на площадках. Я же медленно проплывал под тяжелым рюкзаком мимо их суеты. Ровно через час остановился и скинул обузу с плеч.

«Маунтинтоп» — новый рюкзак, поступивший на вооружение лишь в этом сезоне и уже обкатанный в трех походах, которые дали уверенность в его надежности и удобстве. Я всячески постарался его облегчить: убрал защитный чехол, снял затяжки на верхнем клапане (они съемные) и срезал на нижнем (эти несъемные), чем скинул собственный вес мешка с двух тысяч ста шестидесяти граммов до тысячи девятисот девяноста пяти. Семьдесят литров надежно вмещали мои вещички так, что еще и оставалось пространство. После боевого «Дойтера» формата «сорок плюс десять» это казалось сродни чуду.

Солнце разыгралось, и положение спасала бутылка с компотом, в который был выжат целый лимон. Я лежал под сенью ив на въезде к чьей-то даче и горестно осознавал, насколько далек и сложен путь. И все же где-то поглубже, в других слоях, колыхалась радость: я пошел, я сделал первые шаги — а значит, пройду, потому что смогу, а смогу, потому что хочу.

Периодически дорогу пересекали ручьи — как большие, так и поскромней, — и почти в каждом из них громоздилась горбуша. Врезался в эмоции один из них. Перед трубой, проложенной под дорожной насыпью, столпилась немыслимая толпа рыбы. Тело в тело, одно над другим, они бились грудью в попытке исполнить закон природных инстинктов. Те диктовали им двигаться вверх, чтобы, выкопав плавниками ямку, дать жизнь потомству.

Труба, поднятая слишком высоко над уровнем воды, сливала поток недоступным водопадом — и не было у лосося шанса уйти в верха, чтобы стать родителями. Чья-то небрежность при укладке этой трубы стоила жизни тысячам рыб, и так из года в год…

Сделав фотографии столпотворения горбуши, двинул далее, с ужасом ожидая подобной картины и на других ручьях. Забегая вперед, скажу: нет, остальные ручьи охотно пропускали всех желающих выше. Дорога перестала виться шлангом, а встала в прямую линию, вдоль которой расположился основной макаровский дачный массив.

Непонятно почему и откуда это берется, только рюкзак становится тяжелее, чем он есть, а трудность — труднее своих объективных показателей, когда дорога прямая и видимость ее границ тянется километрами вперед. Спасают какие-либо отвлекающие объекты, и здесь повезло. Дачи выдавали оживленный пейзажик.

Каждая из них представляла собой целый мир той семьи, которая ей владела. На все вкусы домики, сарайчики — даже грядки порой выглядели как настоящие произведения искусства. Это и занимало внимание, отвлекая от излишне прямой дороги с легкой пылевой завесой от проходящих машин.

А ближе к концу массива мелкий ручей вызвал рябь тревоги за идущую на нерест горбушу. Зная местные браконьерские нравы в условиях удлинявшихся с каждым днем ночей, я невольно напрягся. К счастью, рыба про то не ведала и упрямо толкала воду лбом, перекатывая её через себя — столь худ и мелководен был ручеек.

Последние сотни метров до карьера, обозначенного на карте. Машин оттуда не попадалось, поэтому оставшийся путь прошел в тишине, нарушаемой лишь плеском реки. Последний человек перед пропастью полумесячной ямы дикой тайги встретился мне у заградительного шлагбаума, свисавшего тонюсенькой веревочкой с двух столбиков.

Сбоку торчал кунг, из которого неторопливо вышел мужчина. Он дал мне надежду, что дорожка идет никак не меньше девяти, а то и двенадцати километров вверх по реке — ее изредка обкатывают квадроциклы. Сейчас дорога туда закрыта этим грозным препятствием, ведь идет нерест лосося. Когда сторож узнал, куда я направляюсь, он солнечно улыбнулся и сказал: «Я бы не пошел». На этом теплом пожелании я оставил юдоль цивилизации и распрощался с человечеством на ближайшие недели.

Глава Третья

Разворачиваюсь на север. История деревни Еловая. Долгий путь к Виктории. Первый переход через Макаровку.

Сразу за поворотом устроил себе очередной отдых, во время которого радостно напевал песню дороги. И она заструилась. Путь придерживался правого берега реки, так что мочить ноги не пришлось — лишь большой приток заставил попрыгать по бревнам залома. Всё ради того, чтобы не распрягать ножную упряжь.

Да, было понимание: рано или поздно придется держать ноги в воде, ведь я вынужден буду идти реками, ручьями и озерами. Но пусть это случится потом, не сейчас. А пока тайга дарила мне отличную дорогу.

Дорога бежала среди пойменных лесов и широких полян, хранивших явные следы жизни, кипевшей здесь несколько десятилетий назад. Самая дальняя жилая точка оставалась далеко впереди.

Речь идет за деревню Еловая. Она когда-то занимала благоприятный участок тайги в среднем течении Макаровки. От городка её разделяли двадцать семь километров по прямой, с поворотами расстояние уже выбивалось за тридцать пять, а с подсчетом всех мелких петель вылезало за все сорок. Это было селение, тесно связанное с лесодобычей — своего рода столица лесорубов. Деревню основали при японцах, которые просто ошалели от местных лесных богатств, где основными породами росли пихта сахалинская и ель аянская. Лиственницей здесь и не пахло.

Японцы настроили на острове одних только целлюлозно-бумажных заводов девять штук — и те требовали кушать постоянно, двадцать четыре часа в сутки. Работали в две смены, и каждая загибалась в дыму по двенадцать часов. Лес рубили так, что щепки не успевали приземляться. Называлась тогда деревня Сирафуки. Губернаторство Карафуто стало бумажным Клондайком для Японии: например, в 1941 году семьдесят процентов бумаги и целлюлозы Империи вырабатывалось именно здесь, на Карафуто-Сахалине.

Наши не стали мудрить: после взятия Южного Сахалина в свои хозяйские руки назвали деревню по тому, что видели вокруг. А росла здесь в основном ель — вот и стало Еловое Еловым. Потянулись русские, украинцы и другие народы СССР в эти дебри: шли не от хорошей жизни из своих винниц, калуг да рязаней. Большой процент составляли переселенцы с Западной Украины.

Целых десять лет формировалось местное население, чему часто мешали катастрофы. Одна из них произошла в 1954 году, когда деревня сгорела процентов на восемьдесят. Людям пришлось ютиться даже в конторе правления. Дети не бросали учебу, перебравшись в старый, еще японской постройки барак. И жизнь брала свое, несмотря на оторванность Еловой от цивилизации.

Мостов через реку даже не пытались строить. Во-первых, их сносило бы с дикой силой по весне и по осени, когда тайфуны демонстрировали впечатленным материковым жителям свою мощь. Главная же причина крылась в сплаве леса. Техника тогда была в дефиците, да и слабенькая, вот воды Макаровки и взяли на себя весь вывоз древесины. Сплавляли по весне, в большую воду, и мосты стали бы помехой. Даже почтальон с мешком за плечами долго ходил между Макаровым и Еловой пешком по путаной дороге.

Все это не смущало жителей: они строились, заводили сильные хозяйства и жили одной большойсемьей. Если нужно было, собирали деньги по кругу, чтобы выкупить корову у уезжающих и отдать многодетной семье — слишком бедной, чтобы мечтать о покупке такой кормилицы. И это реальный случай. Люди ударно работали и получали большие по тем временам деньги. Почти никто и не думал покидать эти благодатные места и полюбившиеся сопки.

Только леса становилось все меньше, тревога ученых по поводу речного сплава — все больше, и вдруг оказалось, что Еловое больше не требуется на карте страны. Людям велели собирать вещи. Это случилось в 1975 году. Еловчане расселились почти по всему острову: поселок Соболиный Поронайского района обзавелся целой улицей еловской коммуны, осели люди в ближайшем Макарове, в Поронайске и даже в далеком Невельске.

Так людская жизнь быстро исчезла из этих краев. Тайга мгновенно занимает отнятые когда-то человеком пространства, и я шел посмотреть: напоминает ли хоть что-то о большом, в сто с лишним дворов, поселении?

Дорога была в прямом смысле дорогой. Ее порой давили колесами квадроциклов — этот юркий, проходимый транспорт стойко вошел в нашу жизнь за последние лет двадцать, и проплешины его колес где только не мелькают. Я бодро, насколько позволял вес рюкзака, давил расстояние вверх по реке. Саму ее я и близко не видел — она оставалась где-то справа.

Сегодня была поставлена цель — река Виктория. Это самый большой приток Макаровки по всей линии ее течения, от верхов до самого морского устья. С поворотами это примерно семнадцать километров. «Для первого дня будет достаточно», — слабовольно думал мозг. Если без соловьиных трелей, то рюкзак настолько придавливал к земле, что это действительно будет достойный результат. Если, конечно, дойду.

Примечаниятельности отсутствовали. Старый волок то немного взлетал на пригорки, то едва заметно снижался. Гора Макарова двигалась в такт со мной по правое плечо. Раз в час я падал в тень кустов и довольно долго лежал, привалившись к пузатому рюкзаку.

Перед впадением Виктории находилась огромная излучина Макаровки. Судя по древней советской карте, где даже Еловая еще числилась жилой, дорога уходила глубоко в теснины, прочь от реки. Это оказалось небольшой сопкой, путь на которую был заметно тернист и потен — ведь дорога пошла покорять местные высоты, срезая длинную излучину.

Я шумно задышал и полился горячей водой. Не хотел бы штурмовать Беловую с таким рюкзаком — благо до этого мероприятия еще неделя, вес будет уже не тот, да и нужными мышцами обрасту. Удивительно сознавать теперь, лежа на диване, насколько это был короткий подъем. Вот поворот на верховые участки Виктории, а вот уже и самый пик, с которого дорога ринулась в низа.

За разреженными рядами деревьев вдруг показалась большая гора, на боооольшом таком расстоянии, — и я подумал: а не Беловая ли это? Дорога запетляла размашистыми движениями в сторону сближения Виктории и Макаровки, открыв вид на реку с высшей точки бугра.

Я лихорадочно посматривал на навигатор, ожидая встречи с назначенной точкой окончания похода — во всяком случае на сегодня. Дорога же никуда не торопилась и поводила боками то в одну сторону, то в другую. И все же в какой-то момент она буквально выбросила меня на берег. Множество километров мы не виделись с рекой, настал миг ее первого пересечения.

У берега вяло держали курс по течению белесые лососи. Я почти наступил на них в своих синих тапках — настолько это были апатичные создания, находившиеся на самом излете жизни. Уже через две недели река будет пестрить их мертвыми телами, представляя собой прекрасную пищу для всего животного сообщества тайги. Немногим выше, метрах в тридцати, в Макаровку впадала Виктория.

Воды Виктории контрастировали с макаровскими в пользу кристальной чистоты. Макаровская река являла собой легкую мутнинку, зато радовала вполне комфортной температурой. С приятными ощущениями, без судорожных конвульсий от холода, я перешел широкий поток, стремящийся к морю.

Была лишь одна печаль на дежурстве — не потерять тапки. В мае уже пришлось бегать за одним таким беглецом вниз по течению. Наученный опытом, ставил ногу под таким углом, чтобы встречать течение «лбом» ступни. Вода сама вдавливала обувь в босую ногу, не позволяя тапкам дезертировать.

Не скованная панцирем узкого ущелья, река могла позволить себе растечься широко и довольно. Вся ее сила ушла в ширину, а не в глубину, да и небольшой уклон не разгонял скорость течения. Где-то выше, где поток заметно сужался, река теоретически должна была стать более легкой целью для переправы. Но на практике она такой возможности не давала: уклон и теснота долины делали из речки хоть и маленького, но свирепого зверя.

Здесь же Макаровка походила больше на ласкового теленка. Переправа прошла удачно: от меня никто не уплыл, ноги не замерзли. Вода была настолько теплая, что даже промелькнула огненная мысль искупаться. И частично я это осуществлю — ведь я пришел домой.

Глава Четвертая

Огромная речная отмель. Номенклатура носимого груза. Котелки. Первая официальная ночевка. Красная смородина. Череда переходов.

Огромная речная отмель простиралась во все стороны. Кроме всего того приятного, что она была большой и открытой, площадка оказалась залита солнцем, висевшим астрономически точно над Викторией.

Да и с востока горизонт был относительно чист. Для чего мне все эти счисления? Солнечная электростанция требовала перманентного освещения прямыми лучами, и чем прямее они будут, тем качественнее обещается зарядка.

Прошлая ночевка уже начала точить заряд одного из телефонов: день-деньской переход, ориентировка на местности, съемка окрестностей и зависание в сети подвыбили батарею. Незамедлительно установив «антенну» раскладной панельки, оставил телефон на растерзание солнцу и засучил рукава в первом серьезном разбивачении лагеря. Из рюкзака полетели вещи — я ведь обещал подробно взвесить и донести до страждущей публики всю номенклатуру и ее точный вес.

Палатка — 1.800 г.

Спальник и чехол — 940 г.

Рюкзак — 2000 г.

пенка — 409 г.

котелки — 200+225=425 г.

кружка — 66 г

нож, чехол, ложка — 90+2+23=115 г.

тапки — 284 г.

солнечная панель — 424 г.

пауэрбанк — 224 г.

фальшфейер — 230 г.

мелочь (удочка, фонарь, мыло, термометр, пила и пр.) — 350 г.

спальная одежда, носки — 425 г.

бутылка — 56 г.

Итого 7748 г.

Это не считая телефонов, куртки, походно-нательных вещей, полуботинок

Теперь, что было с едой. Ситуация критическая на пятнадцать то дней! Потому что тяжелая.

рис, гречка, сухая картошка, манка — 1304 г.

сахар — 879 г.

джем Махеев — 322 г.

печенье — 1052 г.

сгущенка Рогачевская — 676 г.

кукса (15 пачек) — 1050 г.

макароны (2 упаковки) — 927 г.

тушенка (6 банок. 5 говядина, 1 свинина) — 2351 г.

конфеты и шоколад (2 маленькие «Аленки» и один «Риттерспорт») — 1112 г.

соль — 105 г.

каша (15 пакетиков) — 635 г.

суп-пакетик — 58 г.

чай — 35 г.

мясные чипсики — 200 г.

кофе три в одном (6 шт) — 90 гр.

Итого: 11306 г.

Это не считая готовую еду, которую большей частью прикончил в вечер первой ночевки в Макарове, хотя остаточные явления ее продолжили путь. Это часть нарезанного батона, тщательно вымазанная лично мной маслом, мясо по-японски для ужина второго дня и компот, уничтоженный в течение первого дня путешествия. И все же официально получилось чуть меньше двадцати килограммов веса. Бывали веса и побольше, чего уж тут скромничать… Только и двадцатка стоит того, чтобы пожаловаться: тяжело!

Утешала лишь мысль о временном факторе, который безжалостно будет выжирать у меня вес в продуктах. Всё это планировалось, и я внес в график неспешное начало похода — дабы позволить телу попривыкнуть, обтереться в прокрустовом ложе рюкзака, дать прорасти требуемым мышцам, смириться с незавидной судьбой ломовой скотины и, конечно, подъесть продукты для облегчения. Свято выполняя план, не торопился сегодня, пройдя в итоге семнадцать километров. Результат, мягко говоря, скромный.

Расположившись на отмели, вознамерился развести костер и с горячего порыва стал щелкать зажигалкой на самой середине каменистой отсыпки. Ветер легко задувал мои усилия и этим заставил думать. Отойдя ближе к прибрежным зарослям, выбрал небольшую выемку, где благополучно запылало рыжее пламя.

Наступило время титанов — титанового котелка и кружки. Они впервые приняли участие в походном фестивале. С бьющимся сердцем и поднявшимся давлением пристроил посудину на палку. Котелок повис над пламенем, собирая на тело первую сажу, и уже минут через десять забулькал кипятком. Сказать в целом за котелок из титана хочется только хорошее. Он честно выполнял свои заветные функции.

Объем заявлялся в тысячу шестьсот миллилитров, но по факту столько воды помещалось строго под жвак. Легкий мухлеж, конечно, однако для меня и рабочий объем в тысячу четыреста пятьдесят миллилитров стал явным улучшением. Прежний стальной котелок вмещал едва ли тысячу триста, а главное — весил почти четыреста граммов против двухсот титановых. И да, новый объем радовал. Если просто вскипятить воды, то стальной малютки хватало даже на троих. Но стоило затеять уху или макароны в «гнездах», как наступала легкая перегрузка, и вода так и норовила выдавиться наружу. К тому же, когда набираешь воду про запас, чтобы уйти от реки повыше в тайгу (где не так сыро и прохладно), увеличенная емкость тоже вносила вклад в водообеспечение. Так что, как ни крутани, во всем чувствовалась выгода.

И чистится он так же беспроблематично, как стальной. Страшилки из интернета о том, будто к титану всё намертво пригорает, оказались необоснованными и раздутыми. Мелкие недостатки крылись в деталях: крышка садилась не так плотно, как у старого, а ее верхняя дужка-захват не фиксировалась в стоячем положении и сильно раскалялась. Из положения выходил проще репы: перед готовкой втыкал в ушко захвата палочку подходящего размера. И проблема неожиданно растворилась — как зарплата в пятницу вечером.

Титановая кружка была выбрана размером в триста пятьдесят миллилитров. Эта цифра тоже натянута до самого края — факты говорят о реальном объеме под триста двадцать. Этого объема достаточно, чтобы выпить кружечку пахучего чая или кофе. Края кружки позволяют не оставить шкуру рта, ошпаренную раскаленным титаном. Остывает она быстрее, чем сосуды с двойными стенками (как моя прошлая, уволенная за излишнюю стальную весомость), но если пить не откладывая, то удовлетворение градусом вполне соответствует хорошему чаепитию.

Огромным плюсом кружки стала возможность кипятить в ней воду на сухом горючем. Раньше я проделывал это неуклюже во втором, малом котелке. Было проблематично устроить посудину на таганке, к тому же немалая часть тепла уходила на разогрев массивного корпуса. Такой способ кипячения — ответ на экстремальные вызовы, неизбежные в длительных походах, и этот момент еще наступит. Благодаря такой заначке жизнь в экстриме становится более сносной.

Выпив чаю, расположился полежать и посмотреть. Выходило еще и послушать: ведь кроме плеска речистого потока, доносились всплески играющей рыбы. Основная её грядка собралась у другого берега, у самого устья Виктории. Задувал ветер, внося свою лепту в гамму звуков. Иногда бегал проверить зарядку телефона и, убеждаясь, что всё идет по плану, вновь мечтал о прохождении маршрута. И в который раз подсчитывал в уме продукты — эти калькуляции будут идти со мной рука об руку на протяжении почти всего похода.

Вечером дождался ужина и незамедлительно осуществил его. Не залезая в основы продуктовой корзины, ограничился пачкой куксы и заготовленным заранее мясом по-японски. С чаем доставил себе удовольствие батоном, тщательно промазанным маслом. Поместив на ломтики еще и сладкий кетчуп «Махеев», счел сегодняшний прием пищи великолепным.

Шесть стратегических банок остались невскрытыми, и это теплом легло на сердце. К тому же на случай голода оставалась рыболовецкая вязанка — от чего сердце вообще растаяло, и я уснул.

Следующий день принес солнце, много солнца. Быстрее паровой машины я задвигался, чтобы развернуть панель навстречу лучам. Урожай зарядки не замедлил заколоситься, выдавая тысячу сто миллиампер. Так что к началу выхода на основном телефоне уже было девяносто семь процентов.

Пока телефон пыхтел, набираясь сил, я старательно укладывал съестные богатства. Требовалось соблюсти некую систему, в центре мироздания которой находилось печенье. Важно было не допустить его раскола и распыления. Рюкзак просто играл пространством, как ограненный драгоценный камень. Годами ходил со своими «сорок плюс десять» литрами и привык к извечному дефициту места. Теперь, вырвавшись из этих оков, новый формат «семьдесят плюс пять» казался мне пятикомнатной квартирой. Даже для пятнадцатидневной автономки эта котомка оставляла резервы: мог бы легко замахнуться и на двадцать пять дней, если бы не соответствующий вес. Да, можно использовать сублиматы — легкие и крутые, — только у меня денег столько нет, поэтому пользуюсь старой, такой доброй тушенкой.

Дорога начиналась в зарослях тальника. Грубо продавив кусты массой квадроцикла, ездоки выскакивали на верха и летели по левому берегу вверх. Мне было неведомо, до какой точки они добираются — хотелось верить, что до самой Еловой. С этой верой и беспощадным по своему весу рюкзаком двинул вверх по течению. Вокруг торчала пугающая растительность во главе с крапивой, и лишь один куст взбодрил красными красками — широколистная красная смородина. Она почти успела поспеть к моему приходу.

Затененные плоды еще были полузелено-красными, а верховые гроздья сияли кремлевскими звездами. Шурша травой по одежде, я проникал с дороги за обочину и собирал полную жмень, чтобы потом шагать, сплевывая остатки кожуры и семечек. Ягода заходила со странным чувством прекрасного удовлетворения. Мягкая кислинка давала всякий отлуп малейшим попыткам жажды. Убедившись в исключительной полезности продукта, еще раз забрался в кустарник и обеспечил себя запасами для вечернего компота.

Дорожка быстро уперлась в стыковку двух речушек — Речистой и Щепотки. Их совместные мутноватые воды попахивали знакомой вонью дохлой рыбы, которая услужливо раскидалась тельцами по берегам. Настоящий медвежий ресторан на свежем воздухе. Мне это меню было не по вкусу. Как же перепрыгнуть через поток?

Снимать обувь не хотелось, и я выискивал возможность перелететь. Пройти по мосткам из поваленных стволов не получалось ввиду полного отсутствия этих самых поваленных стволов. Покидав камни к кромке воды, сделал попытку. Она оказалась частично успешной, что меня вполне устроило.

Дальше дорога двигалась по левому берегу. Стояла прекрасная погода: я еще не закусывал губы от усталости и неистово любовался открывающимися видами.

Так прошло порядка двух с половиной километров. Карта всё так же уверенно велела дороге идти тем же берегом. Но с этим поспорили люди на квадроциклах: дорога резко оборвалась в реке, как бы намекая, что мне придется проплыть свой путь.

С великой неохотой разоблачился, влез в тапки и переполз. На том берегу подумалось, что набрал достаточно мучений, чтобы отказываться от наградного отдыха. Минут двадцать влачил прекрасное существование, подвернувшись под солнце и даже сняв верхнюю одежду. Самое смешное оказалось за тутошним поворотом реки, буквально в считаных десятках метров.

Оказывается, река делала такую петлищу, что квадроциклы еще раз пересекали воды Макаровки — естественно, это касалось теперь и моей личной жизни. Еще раз проделал работу переобувки и залез в воду. В этот раз процедура вызвала некоторый сбой программы. Воды речки запрудились, а там, где было мелко, поток несся, как с горок в аквапарке. Предпочтя горкам углубленное место, едва не подмочил низ рюкзака. Выдох облегчения, когда миновал самую глубину, покоя не принес.

Ближе к берегу сгрудился ил. Был бы в ботинках — еще ничего, а вот тапки выдерживали натяжение едва-едва. Один раз засосало так, что чуть не лишился обуви. Борьба все же закончилась в мою пользу, и я замер в недосягаемости, на безопасном берегу.

Четкие рисунки колесной «обуви» указывали путь по галечно-песочной поверхности в верхотурья. Если бы не недавний заезд залетного квадрика, я бы малость растерялся — столь значительны были пространства речного царства. Среди этих широких пляжей и отмелей еще нужно было подумать, попробовать и побродить, выискивая, где проходит дорожка.

Хоть я и любитель обстоятельно потопать ножками, тут предпочел бы сократить поиски и был искренне благодарен свежему, как бабушкин пирожок, следу. Он и вывел меня ровно в требуемую зону. Дорога залетала в прибрежный лес, состоящий из всё тех же ив, ольхи и ильма. Периодически она превращалась в болото, куда квадроциклисты кидали все подручные палки, лишь бы проехать.

Прорезав дикие джунгли, дорога с уверенным видом понеслась куда-то выше. Эта скачка длилась недолго: вскоре она невидимой нитью проникла через речку и пошла вдоль русла. Не споря, уже в третий раз переобулся, затем проделал обратную процедуру и пошел, пиная прибрежные камни. Я верил карте, которая точно утверждала: теперь-то дорога побежит, никуда не сворачивая, километров пять по правому берегу.

Глава Пятая

Дорога превращается в струну. Нестандартный бирюзовый обход. Сырая ночевка.

Колесный путь и правда со свирепой решимостью вонзился куда-то налево и резво стал набирать высоту. Теперь можно было поверить карте: намерения у трассы серьезные. Она четко вышла на высоту какого-то плато и встала в коридор, подобно воздушному судну. Никуда существенно не сворачивая, дорога бежала в том же направлении, что и река — на север.

Однако речка-то делала различные игривые повороты, а вот дорожка напоминала струну. Километры стали податливы, как девушка на втором свидании. На верхах дорога, казалось, сохраняла свою свежесть несмотря на проносившиеся вокруг нее ветры времен, и лишь рюкзак напоминал о себе давящим весом и скрипом.

Почему-то первые дни он немилосердно скрипел седлом под всадником, и я уже сочинил в головном мозгу гневную жалобу в офис «Маунтинтоп», как вдруг на третий день он прекратил карусельный скрип и только всхрапывал изредка при сильном движении. Размеренность движения, казалось, так и сохранит свой темп до самого ночлега.

Так бы всё и сложилось, если бы не коварные речушки, появляющиеся откуда-то из далеких урочищ. Они прорывали глубокие полутоннели, о которые спотыкалась дорога. Когда-то здесь были мосты, а теперь — увы…

Первым попался безымянный ручей. След квадроциклов ушел в сторону реки, и резкий спуск заставил побороться с рюкзаком, который так и норовил разогнать меня сверх положенной скорости. Ручей так же пованивал тухлой рыбой, как и его большой Босс — Макаровка. Резкий подъем вернул меня на плато. Более мелкие ручьи доставляли меньше требухи забот, зато срывали скуку размеренности пути.

Тихоня был первым ручьем с именем собственным, потому что оказался больше и весомей предыдущих. Накатанная схема подтвердила свою живучесть: дорога вниз, дорога вверх. Я чуть было не поскакал по старожильной дороге, хорошо хоть быстро сообразил, что впереди ждет большой провал в огромный овраг. Так что без лишних сомнений поплелся в резкий скат квадроцикличного варианта.

Еще пара километров прошли под мерный скрип рюкзачной увертюры. Дорога была уверенно непоколебима, и будь рюкзак полегче килограммов на семь, я бы за день мог дойти до Елового — только не торопился. Требовалось размазывать нагрузку, как масло под икру: нетолсто и равномерно. Если рвать шкуру, организм быстрее теряет вес и дольше восстанавливается.

В коротких походах допустимы героические подвиги, длинные же требуют более тонкой настройки. Иначе поход превратится в изматывающую работу, когда не видишь ничего вокруг, а горы, реки и скальные обрывы вызывают одно лишь раздражение. После такого выхода потом лечишься с месяц от лютого стресса.

Речка Бирюза удивила нестандартным обходом. Какие-то квадрики описывали круги по лесу, а часть ездила по староветхой ветке — во всяком случае, не так много тонн воды с тех пор утекло. А еще меня влекли туда чьи-то ноги, оставившие следы недельной или полуторанедельной давности. Раз туда и оттуда ходили люди, значит, путь проходимый. И я пошел по завитушке когда-то основной дороги. Она делала шаблонный уход вдоль углубленного русла реки, чтобы по пологому склону выйти на воду, а затем вновь начать ту же пляску, только в другую сторону.

С полкилометра это и продолжалось: затем встреча с брызгами реки — и дорога испарилась. Нет её на том берегу, да и сам он слишком нескромен в своих градусах уклона, чтобы на него еще и колею прицепить. Этим фокусом меня не удивить, так низко поступают все подобные дорожки. Они скрываются под водой, уходя прямо по речке, а в качестве подсказки вверх по руслу виднелись спилы деревьев — верный знак продолжения трассы. Шлепая полуботинками по мелкой воде, устремил вверх свои помыслы и физическое тело и я.

Справа стал заметен буйно помешанный ручей, впадающий в основной поток, и я тут же напрягся. Подобные ребята порой становятся воротами в нужный мир, при этом все следы они ловко заметают своей водяной «метлой».

И верно: спилы деревьев по основному ручью дезавуировались, да и трава сомкнулась подозрительно плотно. Ступив в воды ручьевого пасынка, чуть прошел по нему и вскоре убедился: это и есть выход. Около полсотни метров вода и дорога составляли плотный конгломерат, прежде чем всё же расстаться. Колея быстро закончила оборот вокруг своей оси и вновь встала по стрелке компаса — на север.

Время незаметно катилось к темноте. Чего я не боялся — ведь вскоре намечалась стыковка с Макаровкой. Бытовало мнение, что там же, на её берегах, и заночую, поэтому спокойно ждал развязки. Она явилась без пыли. Трасса спустилась к реке, и я завертел головой в поисках пристанища. Места здесь были широкими и открытыми: длинные пляжи с выпирающими камнями гарантированно исключали стоянку. Имелся и плотный тальник, куда тоже не сунешься, на границе каменистой поверхности и ивняка царствовали топкие поляны.

Выше не пройдешь — там прижим, ниже тоже всё плохо. И на той стороне я не видел ничего, что утешило бы мое разбитое сердце. Перед самым прижимом в реку шумно вливался ручей, и я метнулся туда, чтобы убедиться: и там ничего хорошего. Вернуться на дорогу? Но она идет под таким углом, что палатку не поставишь, а подниматься дальше было неоптимально: потому что вверх и потому что рюкзак тяжелый.

Я метался по берегу, как одинокая килька в банке. Сдавшись, пошел вверх по ручью — там хотя бы вода будет без примеси тухлой горбуши. Да, рыба так и продолжала валяться по берегам и вяло барахтаться в струях. Ручей был завален разным дровяным барахлом и дышал неприятной сыростью.

По счастью, метрах в ста оказалась небольшая полка, куда я втащился кряхтя, пройдя по пути место пиршества медведя, неаккуратно разбросавшего рваные тела лосося по своей «кухне». И ходил хозяин тайги, судя по следам, на речку аккурат через мою полку. Выбора не было — встал на пути медведя.

Дико фонило сырым запахом — это вам не открытая местность большой речки. Заливая горе, напился от души: компот из красной смородины зашел отлично, а кислинка оказалась в самую меру. А еще в этот вечер торжественно открыл первую из шести банок тушенки. Это свершилось — отступать было некуда. На том кулисы второго ходового дня закрывались, чтобы наутро выйти на речку и удивиться.

Глава Шестая

Медведь. Исчезнувшая дорога. Трудности полукилометрового перехода. И вновь по дорожной струне к бывшей деревне.

Большой медведь резвым жеребенком бегал по реке за рыбой. Он то замирал бурым камнем, то вдруг скакал, как верховая лошадь, задирая круп по воде. Жалкий зум телефона не мог толком дотянуться до этого зрелища, так что я глядел на медвежьи па собственными глазами. Дистанцию в сто пятьдесят метров мое зрение еще способно было преодолеть.

Медведь резвился в стороне от моего вектора движения, так что я зевнул, бросил рюкзак, неспешно переобулся в тапки и переплыл в них реку. Дорожка сразу устремилась прочь от реки, и у меня создалось хорошее настроение. Я постоянно ждал, что след квадроциклов выскочит к какой-нибудь избушке и на этом приятный путь закончится. Но я истово хотел сегодня достичь Еловой, поэтому наличие дороги и приводило меня в цветущее настроение.

Всё рухнуло, не успев начаться. По карте дорога еще метров семьсот должна была мчаться по этой стороне, чтобы потом перейти на правую половину, где обещала вести уже до самой Еловой. Никому в этом мире верить нельзя — вот и колея упала к реке, опровергнув утверждение, будто карты не врут.

Дважды перейдя реку, оказался снова на том же берегу, с которого начал, и выглядел он недружелюбно. Речка уходила с левым поворотом, и передо мной лежала пойменная — и потому чудовищно неприятная — пойма. Всё топорщилось плотными порядками тальника, за которым высились жирные и уверенные в себе стены высокотравья во главе с мощной крапивой.

Здесь для неё было настоящее раздолье. И если в других местах Сахалина крапива играет лишь вспомогательную роль по уничтожению тебя как личности, то здесь она отвоевала ведущую — и от окончательного падения меня пока спасала только чудом выжившая тропа.

Осторожно шел по берегу до тех пор, пока не уперся в небольшой подворот реки и он оказался тупиковым. Перейти здесь было невозможно: слишком глубоко и течение сильное. Обойти справа по суше тоже получилось бы едва ли — за плечами двадцатикилограммовая махина рюкзака. Мощнейший строй ивняка полностью исключал протискивание сквозь ветки. Вернуться назад и пройти противоположным краем? На той стороне высились точно такие же стены тальника с глухой защитой.

Выбрал компромисс: вернуться немного назад, но без переправы. Решено было срезать эту излучину напролом сквозь дебри — за ней дорога обещала вновь выйти на плато и лететь уже до самого Елового. На кону стояло метров пятьсот с лишним, так чего медлить?

Обойдя тальниковую крепость, внедрился в пойменную растительность. Первые шаги придали мне уверенности в победе: под пологом больших ив трава была решительно проходима. Дальше система нарушилась… Травяная братва встала мощным тыном, и мне пришлось аккуратно ругаться и упорно, медленно идти вперед. Оглядываясь назад, можно признать: трудности не были настолько уж увесистыми, чтобы рыдать на страницах этой книги. Злую шутку сыграл контраст между дорожной проходимостью и дико-травянистой.

Мне вдруг показалось, что попал в жуткий ад, так что поспешил куда-то вглубь в робкой надежде на улучшение. И действительно, небо сжалилось надо мной: я выбрался на террасу, поросшую легким лесом и встретившую прекрасными большими полянами — хоть и с шиповником, который я старательно обходил.

По неуловимым приметам чувствовалось, что здесь жили когда-то люди. Скорее японские люди, чем советские. Заросли бузины торчали тут и там: японцы всегда высаживали её рядом со своими жилищами как природный отпугиватель насекомых.

Забирая вправо, надеялся встретить остатки дороги — пусть и без квадроциклетного следа, ведь по карте она где-то здесь спускается с возвышенностей к речке для переправы. Мистическим образом её не было, и я решил спускаться обратно к террасе, чтобы выходить на речку.

Перед самым спуском наткнулся на два обрубка пластиковых полуторалитровых бутылок. Как будто кто-то собирал березовый сок, для чего и создал себе так злодейски тару. По весне, когда нет травы, поймы представляют собой замечательно проходимые поля — и кто-то позволил себе отойти далеко от пути, чтобы поставить эти ловушки для сока.

Терраса скинула меня вниз, в странное лесное болото. Со стороны поглядеть — обычный темнохвой, а зайдешь внутрь — сплошная топь. Чавкая ботинками, ловко миновал опасные места и выбрался в пойму. Она была слишком широкой в моем понимании, и я шел, опасливо раздвигая крапиву. Как ни осторожничай, всё равно она вонзит в тебя свои жала. Пойма изобиловала повергнутыми стволами, которые так искусно заманивали в ловушки, что оставалось лишь удивляться этому природному интеллекту.

Такие поймы — гнилое, пронзительно влажное место с отвратительным высокотравьем, буреломом, невидимыми под слоем прошлогодней листвы гнилушками и скрытыми болотистыми окнами. Летом в придачу идет особый, боевой отряд насекомых всех родов войск. Надеюсь, я наглядно описал это природное сообщество, чтобы отбить у вас охоту там появляться. Меня же судьба уже закинула в эти дебри, и я рвался наружу.

Усилия завершились наградой. Кое-как выдрав тело из очередной преграды в виде ивняка, выпал на каменистый берег Макаровки и сразу обратил свое высокочтимое внимание на противоположную сторону. Какой-то ручей самодовольно вливался в речку, а в его устье торчало бревно с аккуратным спилом. Возникло подозрение, что через эту стремнину кто-то проложил путь.

Картина быстро нарисовалась в мозгу. Участок, который помытарил меня в полной мере, проезжался квадриками по реке аккурат до этой точки — и отсюда дорога делала рывок опять на верха. Меня это устраивало: пятьсот метров дикого бездорожья уговорят на что угодно. Перейти на тот берег труда потребовало немного, так же как и взобраться по колее наверх, откуда она опять поскакала вперед.

После пьяных блужданий по жесткому травостою с возможностью искупаться в болоте, мне показалось, что не иду и даже не бегу, а низко-низко лечу. Может, и стоило помучать себе кровь, чтобы прочувствовать наслаждение Дорогой? Не сойдясь во мнениях, я поругался сам с собой, продолжая при этом путь.

Еловая была уже в сфере уверенной досягаемости, когда дважды на пути мне попались следы попыток разжечь костер. Кто-то пытался и не мог — или почему-то передумал. Может, кого-то заставал дождь-бродяжка? Он или они начинали его жечь, а дождь, подразнив, убегал прочь. Трудно сказать… Дорога была совсем прямая, один раз только огибнула речку со странным для советского периода названием Валюта, а дальше летела по тонкой струне прямиком к бывшей деревне.

Глава Седьмая

Прибытие в бывшую деревню Еловая. Здание бывшего макаровского лесничества. Первый дождь. Загадочные следы гусениц. Лучшие грибы на свете. Речная дорога. Скальность реки Макаровки.

Дорога становилась все шире в былой мощи — становилось заметно, что я подхожу к бывшей столице местного региона. Я представлял, как люди здесь жили, гуляли, ходили на окраину целоваться, спешили в кино в Дом культуры, как дети неохотно шли утром в школу, как дымились печки и в домах пахло свежим хлебом.

Сегодня здесь только лес и большая цистерна. Она стояла одиноко и прочно. Наверное, это была станция ГСМ, куда подъезжала местная техника, чтобы, заправившись, фырча расползаться по рабочим делам.

Дорога расходилась, как разведенные супруги, в разные стороны. Обе были сильные, прибитые колесами квадриков. Правая уходила куда-то в сторону реки, прямая вела к центру деревни. Полагая, что прямо еще успею, завернул вправо и какое-то время шел. Не сказать, что до заката, но минут пятнадцать по-честному. Вокруг все было в кудрявом молодом лесном сообществе, и можно угадать, что когда-то это была обочина дороги, у которой стояли дома, дома, дома. А теперь — НИЧЕГО.

Дорога обстоятельно пошла параллельно реке, и я не стал двигаться дальше, подозревая, что она тянется с востока, через хребтик выходя к морю намного севернее Макарова. Так ближе до Еловой и местных таежных просторов. Придя к этим мыслям, развернулся и пошел туда, где колея вела прямо. Проходя по деревне, всё норовил найти хоть какое-то свидетельство прежней жизни… но ничего, кроме этой круглобокой цистерны, не увидел.

Дорожка перескочила большой ручей, за которым мгновенно открылась большая поляна. На ней стоял настоящий дом — не огромная хоромина, но и не зимовье.

Вокруг жилья было оживленно от мусора: банки стеклянные, железные, пластиковые. На земле лежала железная печка со съемной конфоркой посередине, а по бокам зияли прогоревшие дыры. Рядом — стол из старого холодильника, под которым скопились початые банки с соленьями. На его поверхности стояла посуда: пустая и с остатками сахара. Скамейка с мягкой сидушкой. Всё это громоздилось в трех метрах от входа.

На крыше висела вывеска, указывающая, что это за место. Сквозь стертую краску можно было с трудом разобрать: здесь располагалось «макаровское лесничество», а название дому — Кордон. Табличка была обыденно пробита пулями различного калибра, среди которых особенно выделялся двенадцатый. Это уже времена РФ, потому что в пулевом хаосе всё еще читалась невзрачная надпись — «Российская Федерация».

Сегодня это место пристанища браконьеров и вообще бродячего люда. Бродят теперь все больше на квадроциклах, а то бы и такого рода жизнь здесь давно затихла.

Сени дома были весьма подгнившими. Прямо у входа валялись грызенные мышами пачки куксы и других продуктов. По стенам висели кастрюли. Внутри, в первой комнате, посреди стояла портативная газовая печка, рядом валялись баллончики из-под газа. В углу теснились ящики с пузатыми банками огурцов и разносолов.

По стенам висели мешки с одеждой, на полке ящика стоял большой пакет с кофе. Ведро и топор так же валялись под стеной. У окна громоздилась небольшая пачка дров, что было весьма логично: одна из стен комнаты представляла собой часть печки. Своим большим телом печь уходила в другую комнату, а здесь выходила лишь одна её стенка, зато с топкой. Именно здесь закладывались дрова, что оставляло вторую комнату, побольше, чистой от древесного сора.

Вторая комната была жилой. У дальней стены — сплошная большая полать, застланная одеялами, нарядно выряженными в пододеяльники. Слева — стол и шкафчики. Справа, у второго окна, тоже стол, вокруг которого были разбросаны игральные карты. И непосредственно сама печь.

Под потолком набиты гвозди, как это обычно бывает в таких местах. Мыши способны перегрызть все вещи, стоит только отвернуться, так что и мои припасы вскоре украсили этот дивный потолок. Как можно понять из ряда намеков, в этот день уже никуда не пошел. Костер запалил в печке на улице, используя местный сухостой и чайник.

Была попытка использовать газовую плитку, но она не фиксировала закрытие газа, и тот норовил вспыхнуть не только в конфорке. От пожарного греха перестал надеяться на нее. В целом всё сошло замечательно, подумалось только, что хорошо в таких небоскребах проводить дождевки — а погоды, как назло, стоят дивные.

С этими мыслями уснул, чтобы проснуться от странного постукивания. Шел дождь — средний и устойчивый. Случилось это не позже часу ночи, с чем себя и поздравил: выходило по всему, что дождевать придется. Настроясь на весь день в избе, перевернулся посапывать дальше.

Утро пришло таким солнечным, что только капли с крыши не давали соврать: ночью таки был дождь. А я было настроился на дождевку… В ожидании, пока подсохнет трава, питал солнцем батареи и раздумывал над воровством. В обед решился на преступление и вскрыл местную банку сайры. Смешал её с сухой картошкой, отобедал и после часа дня выдвинулся.

Внутренне настраивался на то, что дорога здесь окончательно оборвется. Своей цели в виде кордона квадроциклы достигли, так зачем им ездить дальше? Может, только на реку еще с километр-два. Выступив в путь, практически дрожал от нетерпения: «Что же там за горизонтом?» Всё было такое неведомое.

Дорога пока держала марку и вела в требуемом направлении. В слабых метаниях, куда же податься, выбрал было направление на речку Флору. В этом месте Макаровка делала обход района, отчего и образовался плацдарм для деревни Еловой. Она текла резко с севера, потом спотыкалась и неслась строго на восток, а через несколько километров, опомнившись, вновь вонзалась в южное направление с легчайшим склонением к востоку.

И там, где Макаровка еще спускалась с севера, у неё обнаруживалась речка-близнец — Флора, которая текла параллельно, но немного восточнее. Флора была гораздо меньше, зато чем-то удобнее: по ней значилась древняя дорога, которая через верховья и перевальчик пробивалась обратно к Макаровке. Это какие же трудности должны быть на основном русле, раз обходной путь проложили через параллельное ущелье, которое еще нужно умудриться провести через перевал?

По карте можно было прочитать о грозном десятиметровом водопаде, видеть мощные изгибы Макаровки, страшные изогипсы вплотную друг к другу и знаки обрывов. Я очень испугался и захотел избежать подобных трудностей, поэтому и выбрал путь по Флоре. Это было трусливо и малодушно, но я надеялся, что об этом никто не узнает. Путь шел по широкой улице Еловой, и вокруг можно было рассмотреть дома и оживленную жизнь… Можно было бы, если бы ускользнуть на сорок пять лет назад.

Через полкилометра передо мной встала задача. Дорога равномерно распочковалась на две. Одна уходила на северо-восток, другая на запад — вот такой себе «шпагат» получился. Прикидывая, что Флора еще где-то впереди и сверху, рассудил, что западная ветка будет более уместна.

Меня смущали гусеничные следы. Они разлаписто занимали всю доступную ширину дороги, и я готов был поклясться, что пришли они не со стороны Макарова! Видимо, неведомый трактор явился как раз по той колее, что устремилась на северо-восток. Это еще больше убедило меня, что моя дорога уверенно пошла на Флору.

На двухкилометровой карте этот путь не был обозначен, а вот на километровке значился. Только я это потом разглядел, уже после похода. А иначе всё сложилось бы совсем в другую сторону. И хорошо, что не сложилось — но об этом по ходу повествования.

А пока недоумевал: куда идет сей путь? Уж больно он забирал на запад, а потом стал склоняться к северной стороне. До меня, конечно, стало доходить: дорога идет вдоль ручья, который течет через деревню и у которого стоит бывший кордон. По синей нитке навигатора можно было предположить, куда он подворачивает. Скорее всего, путь выходил к слиянию речки Орел и Макаровки — как раз туда, где последняя перестает бежать с севера и уходит на восток. Строя такие предположения, я и забыл, что собирался на Флору. Всё больше загорался мыслью идти по Макаровке.

Дорога огибала возвышенность, отделявшую её от реки, и медленно заходила на пикирование в Макаровку. Путь был просто великолепен: редкие попилы упавших деревьев говорили, что дорогу не забывают, да и следы от гусянки тоже подчеркивали нужность этого пути сообщения.

Вопрос: с чем? Чувствуя себя первооткрывателем и раскрывателем загадок, уверенной поступью начал спуск в долину. Слева проплывала горушка с однобокоострой вершиной, которая постепенно разворачивалась ко мне пологой стороной. Окрестности были покрыты молодой тайгой, успевшей вырасти после массовых порубок.

Слышу гул реки внизу, когда в сфере ответственности левого глаза мелькают белые пятна. Рвусь к ним, потому что это знаменитые сахалинские шампиньоны. Загребаю их в рюкзак — ведь вкуснее грибов нет в мире!

Через Орел перехожу еще в тапках и вскоре понимаю, что это было зряшным напряжением сил. Дорога, пройдя сотни две метров, уверенно втыкается в Макаровку. Река изрядно похудела, что ей очень шло. Отлюбовавшись на давно не виденный поток, замечаю: путь исчез в волнах. Вглядываясь в поблескивающие искорки брызг, понимаю — одной проблемой меньше. Теперь переобуваться не придется, так что ухнул в полуботинках в поток и побрел по широкой воде вверх.

Дорога еще часто выскакивала на травянистые берега, чтобы, подмяв под себя всё живое, нестись выше и выше. В такие моменты разгонялся и радовался, что стал ближе к цели. Но тут же огорчался, что природа так и не встает во всей своей первозданной дикости. Пусть бы я в ней увяз — только это дарило бы радость освобождения тайги от человека и покоя её от поругания деятельностью хозяйствующих субъектов.

Всё реже гусеничный транспорт (скорее всего, ГТТ) таранил прибрежные заросли. Чаще он крутился по каменистым отмелям и широким плесам, не брезгуя нырнуть в бурный поток.

Пока никаких сложностей не предвещалось, долина была комфортно широка. С неба немного прилетело капелек воды, и это беспокоило: зачем дождь? Вскоре раздались звоночки будущих трудностей. Берега вдруг стали резко крутыми, а вдали показалась исполинская каменная стена.

Её масштаб сразу поражал. Конечно, есть скалы и побольше, но эта выросла без всяких предупреждений, и от нее веяло чем-то новеньким — поэтому она показалась просто колоссальной. Я пытался прицелиться из телефона так, чтобы передать всему миру всю её красоту, независимость и восхитительность.

Нарастающая скальность поднимала рейтинг реки в топ. До этого отдавал предпочтение по красоте Чеховке, а вот сегодня вектор стал смещаться. Река становилась понемногу уже, что сразу сказывалось на характере бродов. Несмотря на меньший объем воды, переходить её стало затруднительней.

Глава Восьмая

Открытие микропопуляции нерки. Скалистая красота Макаровки. ГТТ уходит по ручью. Вновь сырая ночевка и дождь.

Стою у большой ямы, в которой мелькают алые, как маки, тела. Рыба странная: вся алая, и лишь голова темно-зеленая. Она бодро и даже воинственно ходит среди вялой, тусклой горбуши, чья смерть уже не за горами. Огонек ярко-красной окраски привлек меня как магнит. С замиранием сердца подойдя к самой воде, приготовил телефон для видеофиксации. Я догадывался, что это за гость, оттого и стучало сердце, как у бегуна на сто километров.

В прошлом году, южнее километров на сто, на реке Бадье, встречалась она мне — правда, всего лишь в единственном экземпляре. Тот случай не был удивительным, потому что одна такая рыбина допускалась мировой наукой как возможное явление. Это была стреинговая (бродячая) нерка. У этого лосося невероятно развита чуйка дома, которую некоторые ученые называют «хоумингом». Чтобы она оторвалась от родных мест — почти маловероятный факт, который встречается в считаных единицах. И еще реже такое замечают в виде малых групп.

Тогда мне и посчастливилось встретиться с одной такой нестандартной особью. Сегодня же я наткнулся на целую кипу нерки! В одной плотной группе стояло шесть рыбин, чуть в отдалении блукала еще пара — итого восемь. Они были резвы и здоровы, а значит, дадут жизнь новому поколению. Для него эта вода уже будет родной, и рыбы будут во всю силу своих ген рваться сюда обратно, завершая извечный цикл.

Километра через полтора вновь встретился с неркой. Правда, всего с одной парой — но это всё равно сенсация. Это уже не похоже на случайный стрейнинг, масштаб куда серьезнее. Такой большой разрыв между группами свидетельствует: рыба не странствующая, а оседлая. Значит, Макаровка стала домом для собственной микропопуляции нерки. Вот это мы и можем назвать настоящей сенсацией.

Ареал нерки закрашивает территории Магаданской, Камчатской областей и Чукотского автономного округа; на той стороне Аляска и даже северная часть Калифорнии — во всяком случае, лет семьдесят назад она там вовсю махала хвостами. Встречается этот лосось и в Японии, хоть и немного, да и то в основном озерная, пресноводная форма. В Сахалинской области лосось мечет икру только на Курилах, преимущественно на Итурупе. А про сам Сахалин никто ничего хорошего о нерке не скажет — её здесь как бы нет.

Это чистая правда: сахалинская нерка не известна науке, не обитает она в местных реках. Наверное. И сегодня, возможно, случилось историческое событие: я выяснил для мирового человечества, что нерка на Сахалине есть!

Нерка — рыба ценная, от горбуши поначалу внешне отличается слабо. При входе в реку она такая же серебрянка, как горбуша. Чтобы отличить их друг от друга, требуется посчитать жаберные тычинки на первой жаберной дуге: где больше, там и нерка. При вскрытии поможет и цвет мяса: нерка обладает нестерпимо красным оттенком и более изысканным вкусом, если продолжить исследование дальше методом дегустации.

Лишь со временем, когда придет пора икрометания, нерка начинает багроветь — именно в этот период её можно совершенно четко опознать. Покраснение происходит уже гораздо выше по течению, где людей нет, так что её микропопуляция может существовать без обозначения в цивилизованных кругах. Как раз эти места и обходила дорога по Флоре.

Встает сильный вопрос: почему нерка не наплодилась, а обитает таким небольшим комьюнити? Нерка ведь имеет преимущество перед горбушей в том, что может нереститься в очень широком диапазоне — от июля до февраля. В среднем это происходит в июле. Таким образом, нерестясь на участках соперницы, она уничтожает её гнезда, тем самым достигая превосходства. Тогда где тучи нерки? Это поле деятельности для науки.

Впрочем, наука пытается ответить на этот вопрос. По её мнению, для нерки требуется озеро, в котором обитает зоопланктон — например, какой-нибудь ветвистоусый ракообразный. Без стоячей озёрной воды никакого зоопланктона в массах объёмов не будет — а значит, и молоди нерки питаться будет шиш с маслом. Так полвека все и поддакивали.

Возможно, нерка начала укрепляться здесь недавно — благодаря, как ни странно, человеку. Раньше горбуши на Сахалине было столько, что лавина рыбы просто забивала неркочную молодь, не давая ей закрепиться в реках. Теперь же, примерно с девяностых, капиталистическая модель общества выкосила поголовье горбуши и сделала возможным возникновение популяции нерки, чьи странствующие особи изредка навещали восточные сахалинские реки, дав старт местному стаду.

К сожалению, в западные реки красная рыба точно не пойдет: в Японском море она не гуляет, да и воду любит холодную, как на восточном побережье. Разумеется, всё это — лишь моя дикая теория, не имеющая ничего общего с официальной наукой.

Я не профессор ихтиологии, а простой бродяга с рюкзаком — поэтому прошу строгого читателя не судить слишком сурово за эти таёжные думы. Скажу только, что частично мои мысли подтвердили учёные МГУ, проведя исследование на реке Коль на Камчатке. В начале двухтысячных они наконец-то всех умыли! До их скрупулёзного анализа мировая наука важно указывала: та нерка, что обнаруживалась каждый год в реке Коль — бродячая. Просто она промахивалась мимо и случайно залетала не в ту дырочку. МГУшники же, проведя несколько сезонов в поле у реки, живо и точно доказали: речной популяции нерки быть!

Попросту говоря, зоопланктон обитает в промышленных масштабах для прокорма двенадцати тысяч рыб реки в старицах, спокойно текущих родниках. Для ихтиолюбителей это стало настоящей сенсацией. И сахалинская река Макаровка весьма схожа с камчатской сестрой по режиму — отчего и нерка, видимая мной, по всем признакам местная, что также порождает некоторую интригующую сенсацию.

Отметив крестиком, что на сегодня подвиг в виде шокирующего открытия совершен, пошел дальше с легким сердцем. Целью на сегодня был проход до начала гигантского излома русла, который я определил по карте. В самой глубине каньона стояла засечка с надписью «вод.10м». Предполагалось, что это водопад в десять метров своего безудержного падения. Меня явно ждали скалистые, узкие берега, и брать их придется уже завтра.

Хотя и в этот день прямо в русле встречались мощные каменные выходы. Были они вполне симпатичными и вели себя настолько воинственно, что по воде пройти не было никакой возможности. Каменные заставы упустили лишь ту деталь, что их можно обойти и даже объехать — что в свое время и проделал ГТТ.

По его следу обошел кругом огромный утес, создававший прекрасный порожек с зеркальной ямой, в которой, не считая горбуши, ходили загадочные большие рыбы. Полукруг обхода составил какие-то пятьдесят метров, и я припустил по руслу дальше.

Сегодня я шел еще по удобному пути. ГТТ выходил в джунгли прибрежных зарослей все реже, ограничиваясь каменистыми широкими берегами или мелководьем плесов. Надо мной то и дело нависали огромные обрывы с утесами, скалами и дичайшими руслами небольших ручьев, которые скатывались с восьмидесятиградусных склонов. Весь этот ансамбль значился по левому берегу, правый же был более сдержан.

Без всяких проблем и происшествий подошел к речушке по имени Калужская. Она заходила в Макаровку по правому берегу. Калужская являлась невидимой границей резких изменений. В этом месте заканчивалось детство похода, начинались зрелые года и суровая взрослая жизнь.

Первый знак перемен — горбуша: она встала перед большим порогом, который дерзкой челкой взметнулся чуть поодаль вверх по течению. Он не был чем-то исключительно непреодолимым, а вот рыба уже истратила силы и оказалась не способна взять его энергичный бег. Да, река в этом месте прекратила сюсюкаться и оделась в панцирь скального щита, сжав русло сильными объятиями горных пород. Мой проводник ГТТ и не пытался дергаться на эту природную крепость: судя по выщербленным камням, он свернул в Калужскую.

«Видимо, у них там изба», — подумалось мне, и тут же закралась мысль: а не пойти ли по их следам? Вдруг пункт комфортного пребывания недалеко? Перед устьем Калужской расположилась большая приподнятая коса, на которой лежала потрошенная медведем горбуша, а чуть с краю — небольшой путаный обрывок сетки.

Еще раз качнувшись в мыслях туда-сюда, всё же шагнул в бездну Калужской, на время бросив Макаровку. Следов тягача почти не было видно — лишь отдельные большие камни хранили щербинки гусениц. Через двести метров поток зажало в ущельевидном сужении. Я даже удивился, что в эту теснину протиснулся тяжелый гусеничный транспорт. Но на выходе у русла проступили красноречивые колеи по раскинувшемуся берегу: да, он проследовал выше.

Прошел еще с полкилометра и тоскливо посмотрел в стремящиеся верха, которые угадывались за стрелками елок… Нет, не по силам мне найти их избушку — придется заворачивать усилия обратно. Да и ночь совсем не за горами, требуется уже взбивать подушки.

Было два места на выбор: на той самой косе, обеденном столе медведя, или чуть в глубине Калужской, на полке в молодом ивняке. Не дерзнув дергать медведя за усы, пока он ест свою рыбу, согласился на ивняк. Место это — не верх мечтаний, только ничего лучшего поблизости не нашлось.

С дровами здесь было не разгуляться, но для непродолжительного костра наковырять хворосту возможность была. Сухость поленницы оставалась под вопросом — ведь ночью шел дождь, а место здесь уединенное, солнце посещает его неохотно, да и ближний ручей постоянно подбрасывал сырости. Поэтому пришлось покорпеть над размножением огня.

И всё бы ничего, только ночью опять пошел дождь — прямо трафарет прошлых суток. Он точно так же закончился под утро, оставив еще больше влаги на дровах и вымочив лагерь. К слову походника, палатка показала полную надежность против сыплющейся с неба влаги, а позже продемонстрирует еще большие свои возможности.

Тент весело сверкал блестками капель на своем теле, я же мысленно прикидывал: сколько граммов это добавит к моему тяжелому рюкзаку? Материал вел себя странновато: вода, скапливаясь большими каплями, крайне неохотно покидала поверхность, не желая скатываться вниз. Помнится, в майском походе эти капли еще и замерзли после ночного ливня.

Вот здесь-то мне и повезло. Чуть в стороне, в разрыве к Макаровки, на берегу Калужской образовалось солнечное освещение. Это был широкий пятак, на котором поместились многие вещи, а главное — большой зеленый флаг палатки. Всё ударно сушилось и исходило паром, к тому же и солнечная зарядка не даром ела свой хлеб. Моя была довольна! Не часто на такое счастье можно рассчитывать во глубине сахалинских руд.

Забодавшись от бытовых походных рутин, наконец-то сгребаю вещи и тридцать секунд благодарю Ямбуя, по ходу благодарения сканируя поверхность почвы и окружающие ветки — чтобы не упустить гипотетически забытых вещей. Жестокая практика похода сделала меня прилежным учеником. Солнце раскидалось по всему миру, и я пил его до дна.

Не могу передать, какое глубокое чувство всеудовлетворенности ты при этом испытываешь: как будто растворяешься во всей природе. Этого ощущения нет в городе. В суете цивилизации тебе кажется, будто жизнь проходит мимо, а здесь, в глубинах тайги, всё ровно наоборот: ты будто плывешь в лодочке жизни. Тебя качает в ней в такт происходящим во Вселенной событиям, и это наполняет чем-то таким, что можно назвать Жизнью.

А тем временем, как раз между философическими мыслями и речкой Калужской, я вошел в сферу ответственности особо сложных условий.

Глава Девятая

Прохождение скалистого ущелья. Первый «непроход». Удача не покидает меня. ЛЭП. Выхожу на «свободу». Старые дороги помогают.

Большой покатый скальный стол перекатывал через себя поток, и нахрапом взять его оказалось не просто, а очень просто.

Только лишь слева по ходу движения требовалось подняться на высоту второго этажа по природным ступенькам и немного пройти назад по выступающему камню, чтобы полюбоваться видом заводи.

Теснина тут же кончилась, и река несколько разбежалась — я даже засмеялся от облегчения души и задачи. Каньон-то был очень грозным: перед моим, типично русским носом находилась грандиознейшая скальная стена. Она не была идеальной, но выглядела впечатляюще размашистой, высокой, неохватной. При этом вода оставалась ненавязчиво проходимой, а берега даже могли претендовать на ширину.

«Легкотня какая!» — легковесно метнулась молния в голове. — «Чего тут сложного? Зря картографических страшилок испугался».

С этим настроем и продолжал идти в ловушку. Тем временем река хладнокровно сжимала стальные объятия каменных стен со всех сторон. Сделав главный поворот и встав головой на восток, она завела меня в узкую щель.

Где-то в этом квадрате и был обозначен картой некий десятиметровый водопад. Скептически прислушиваясь, я так и не улавливал грохота этого монстра и стал подозревать обман. Проход был вполне по силам и ребенку, когда вдруг впереди обозначилось нечто похожее на водопадное сооружение. Всё, что окружало его, выглядело ужасно. Даже если помечтать об обходе — можно было и не грезить о нем. Вокруг всё стояло непроходимым, и только вода проточила себе путь.

Подойдя ближе к препятствию, сильно упал духом, который еще несколько минут назад казался неистощимым. И был бы водопад — было бы не так обидно, но то был порог, да и то без шика и изящества. Зато эта собака напрудила такую яму перед собой! Была она глубокой и почти необходной по своим узким крыльям. Слово «почти» всё же оставляло крохотную гипотетическую возможность слева по ходу движения — все остальные варианты оставались недоступны.

Сразу побрел к единственному шансу. Некие большие каменные полки тянулись от порога своеобразным веером: на них вроде бы можно было вскочить, чтобы по самой высокой точке обойти злодейское препятствие. С воды просматривалась только одна-единственная точка, позволявшая надеяться на успех, вот только старт выходил почти по пояс в воде. Был на самой грани подмочить низ рюкзака, а там спальник — пусть и упакованный в пакет.