Бесплатный фрагмент - О происхождении нитей

Предисловие

Всё началось не с праздного любопытства, не от жажды прекрасного и не от желания украсить себя — а с обыкновенного, пронизывающего до костей холода, от которого нельзя укрыться ни шкурой, ни костром, ни молитвами. Люди мёрзли. Долго и безнадёжно.

И вот, когда долгая зима грозила забрать последних, соседи перестали делиться огнём, а боги молчали, люди начали думать. Видимо, отчаяние — это то единственное, что способно запустить этот нерасторопный механизм, который с таким пафосом называется «прогрессом».

Начало

Собранный в пору весенней линьки подшёрсток животных, брошенный небрежной охапкой у очага, со временем сбился в плотные грубые пласты. Так родилось валяние. Однако первый войлок оказался жёстким, колючим и, что хуже всего, ненадёжным. Он раздражал кожу и вместо обещанного уюта доставлял лишь мелкое, но постоянное неудобство.

Потом кто-то догадался вымочить шерсть в воде — и она стала мягче. Другой убрал самые толстые волоски. А третий, возможно от скуки, расчесал волокна в одном направлении — и носить стало заметно приятнее.

Чуть позже скрутили первую нить из тонкого пучка волокон. Это стало прядением. Но людям требовалось нечто большее. И тогда они нашли себе занятие поинтереснее: натянули нити между двумя палками, а потом начали переплетать их крест-накрест. Так родилось ткачество. Сначала грубое, редкое, с дырами, в которые прокрадывался ветер. Но люди не сдавались — пробовали снова и снова, пока ткань не стала плотнее, теплее, ровнее.

Палки превратились в ткацкий станок: простая рама, брусок-челнок, похожий на шуструю лодочку. Всё делалось руками — медленно, с молитвами и проклятиями. Ткань выходила узкой, неровной, но тёплой.

Потом добавили ножной рычаг — руки освободились, и работать стало быстрее. Затем усовершенствовали ещё. И ещё. Каждое новое движение, каждая новая планка делали ткань длиннее, шире, ровнее.

Люди создавали ткацкое ремесло, потому что они хотели не просто выжить, а выжить красиво.

Глава 1. Шерсть

Овечья шерсть

Около десяти тысяч лет назад на Ближнем Востоке люди приручили диких горных баранов — муфлонов. Они были покрыты жёсткой, короткой, бурой шерстью и совсем не походили на тех облачно-пушистых созданий, которых мы привыкли видеть на пастбищах.

Поколение за поколением человек присматривался к этим животным, отбирая тех, чей подшёрсток был мягче и гуще. Тысячи лет такой методичной работы сделали своё дело: грубый защитный волос у овец почти исчез, а тёплый подшёрсток превратился в сплошной, плотный покров.

Шесть тысяч лет назад под палящим солнцем Месопотамии люди впервые остригли овцу, чтобы спасти животное от зноя. Снятое рунó — настоящая состриженная шуба — оказалось удивительным материалом, дающим возможность создать и королевский наряд и грубое полотно. Всё решают география, порода и руки мастера.

Стоит овце сменить горы на сочные равнины — и её шерсть мгновенно меняет структуру. Слишком горячая вода при стирке — и мягкое волокно навсегда сожмётся в плотный войлок. Именно поэтому овечья пряжа никогда не бывает одинаковой. У одних овец она вырастает колючей, жёсткой и плотной, а у других — мягкой и невесомой, словно пух.

Но и это лишь половина дела. Многое решает обработка волокон. Чем тщательнее из шерсти удалены посторонние примеси и чем бережнее вычесаны грубые волоски, тем равномернее выходит нить. А это значит, что и качество ткани будет выше, и работать с ней станет приятнее. И, разумеется, тем выше окажется её цена.

Грубошерстные овцы дают шерсть с относительно высоким содержанием твёрдых волос. Из неё получаются плотные, жёсткие ткани: грубое сукно, шинели, технические войлоки, валенки и ковры. Они неоднородные, колючие, но тёплые. Очень тёплые, но не очень красивые. Хотя в минус тридцать это не так уж и важно.

Тонкорунные овцы, например, меринос — совсем другая история. Их шерсть мягкая, эластичная, «не колется». Она приятна к телу и отлично пропускает воздух. Волокна тонкие, и ткани из них получаются изящными.

Полутонкорунные — порода смешанная, и шерсть по свойствам где-то посередине. Не особо изящная, но и не грубая. Из неё получается мягкая нить. Хорошая, но не идеальная. Качество ткани здесь зависит уже не столько от шерсти овцы, сколько от мастерства человека и терпения.

Шетландская овца (да, да, именно через «е») создана для тёплых свитеров. Сама природа, кажется, вывела её специально для того, чтобы люди не мёрзли на северных ветрах.

Порода шевиóт — это уже классика. Из её шерсти получается тот самый любимый англичанами твид. Крепкий и надёжный.

Рамбулье́ — французский меринос. Волокно тонкое, и размеры у овцы внушительные. Мясо, шерсть — всё на месте.

Линкольн — совсем другой. Шерсть длинная, блестящая, прочная. Не для свитеров, а для пальто, которые остановят ветер, и для ковров, которые согреют ноги. Практичность, как говорится, превыше всего.

Есть романовские. Никакого вам кокетства — только ость и пух. Их шерсть идёт на валенки, войлок и грубое сукно.

Но есть ещё одна — невероятно мягкая, лёгкая и чистая шерсть, с неповреждёнными волокнами и без единой соринки. Это поярковая шерсть.

Это не порода — это возраст. Первая стрижка ягнят. Волокна ещё не знают грязи, не видели зимы и не потеряли нежности. Из неё делают вещи, которые хочется носить без остановки. И не снимать, даже когда уже жарко.

Козья шерсть

Козья шерсть сильно отличается от овечьей. Она практически не сваливается и обладает особым шёлковым глянцем, поэтому вещи из неё выглядят гораздо ярче. К тому же она легче и теплее, не вызывает аллергии и почти не имеет специфического запаха. Для людей прошлых эпох — тех, кто жил в тесных домах и стирал одежду раз в месяц, — это было истинным благословением. Чего не скажешь о взрослых козлах-самцах: они оставляли после себя такой мускусный аромат, о котором не принято говорить в приличном обществе. Зато их жёсткий и упругий волос шёл на нужды быта и изготовление художественных кистей.

Но если обычные козы делились с человеком лишь скромным подшёрстком, то в одном тёплом уголке мира природа приготовила настоящий сюрприз.

Там, где холмы переливаются всеми оттенками высохшей травы — на Анатолийском плоскогорье Турции, неподалёку от современной Анкары — родился козлёнок с удивительной шерстью, полностью лишённой жёстких волос. Человек вовремя заметил его и кропотливо вывел целую породу.

В старые времена это место называлось Ангорой, и коза, разумеется, получила имя по месту жительства. Ангорская коза выглядит так, словно её причёсывал сам ветер: длинные, волнистые пряди свисают до земли, путаются и сбиваются в колтуны. Когда она идёт, кажется, что по склону движется пушистый клубок на копытах. Сегодня это животное официально признано живым символом Анкары.

Волокно, которое давала эта коза, оказалось настолько особенным, что его прозвали мохером, что переводится как «отборный». И это не было преувеличением. Его свойства достойны драгоценного камня, поэтому мохер часто называют «алмазным волокном»: он прочный, упругий, не мнётся, сияет даже после множества стирок и легко окрашивается в самые яркие, стойкие оттенки. Османы хорошо понимали его ценность и на протяжении столетий запрещали вывозить этих животных из страны.

Но, как и в любой хорошей истории, у мохера есть своё «но». Он — колется. А всё потому, что с возрастом шерсть козы грубеет и становится жёстче. Но люди нашли выход: шерсть первой стрижки маленьких козлят невероятно мягкая и нежная. Её собирают с детёнышей, которые ещё не успели обзавестись взрослой грубостью.

По сравнению с овечьем поярком, шерсть козлят более мягкая и пушистая, но очень хрупкая: волокна так нежны и деликатны, что пряжу, созданную исключительно из шерсти козлят не делают — её всегда сплетают с прочной основой.

Однако если на турецких равнинах ценилась стрижка, то в суровом высокогорье Азии людям пришлось освоить ювелирное мастерство вычёсывания.

И вот однажды гималайские кочевники-скотоводы — народ терпеливый и наблюдательный — приметили в горах странную козу. Она паслась на головокружительной высоте, в разреженном воздухе, где обычные животные задыхались от нехватки кислорода. Кочевники были не лишены любопытства и решили изловить её. Поймали с трудом — горная коза оказалась куда проворнее, чем можно было предположить.

Осторожно вычесав её подшёрсток, люди увидели: он был мягким, нежным и почти невесомым, словно тончайший пух. Сотканное из него полотно получилось не просто тёплым — оно вышло шелковистым, струящимся и совершенно не колючим. Ткань ласкала кожу так, будто её соткали из первого весеннего ветра. Поняв, какое сокровище скрывают вершины, кочевники приручили этих удивительных созданий и со временем вырастили целые стада. Из собранного пуха они спряли километры тончайших нитей, превратив их в рулоны дивной ткани. Навьючив это богатство на верных мулов, люди отправились в город.

Название диковинной ткани звучало на их местном наречии как заклинание. Покупатели вежливо пропускали его мимо ушей, а вслед за ними — и купцы на Великом шёлковом пути. Они были людьми деловыми: им требовалось название, которое можно было легко произнести, запомнить и выгодно продать. Взглянув на карту, они рассудили практично: «Ну, раз эта ткань родом из тех гор в Кашмире, пусть зовётся кашемиром».

Но на этом история не закончилась. Всё те же горы, только чуть выше, чуть ближе к небу. Там, где даже кашмирская коза дышит с трудом, люди нашли другое животное — то, что даёт пух тоньше человеческого волоса и нежнее утреннего тумана. Его назвали пашминой, или «мягким золотом» — за его абсолютную невесомость и баснословную ценность.

Великие Моголы, подобно многим завоевателям, питали слабость к прекрасному, а потому сразу установили строжайший контроль за производством из этого волокна. Когда же драгоценные шали наконец попали в Европу — через трюмы Ост-Индской компании и обозы наполеоновских солдат, — Старый Свет узрел не просто новую моду. Жозефина Бонапарт сделала восточные шали главным символом роскоши и объектом желания всех женщин эпохи Ампир.

Шерсть верблюдовых.

Во времена, когда о турецких султанах никто и не слышал, а Великий шёлковый путь ещё не успел связать континенты извилистыми петлями, на другом краю планеты разворачивалась своя история. Там, в Южной Америке, на каменистых склонах Анд, среди заоблачных вершин и ледяных ветров, обитали грациозные гуана́ко.

Древние люди быстро поняли, как легко эти животные переносят суровый горный холод. Секрет их стойкости крылся в уникальной двухслойной шубе. Сверху их защищал жёсткий остевой волос, а под ним прятался невероятно нежный, густой и невесомый пух. Каждая его ворсинка была полой внутри, создавая воздушную подушку, которая удерживала тепло в три раза эффективнее обычной шерсти.

Подшёрсток до сих пор бережно собирают вручную для создания пряжи и тканей, из которых сделают невесомые пальто и струящиеся палантины. В этих вещах нет кричащего блеска, но в их благородной матовой мягкости, не знающей износа и катышков, чувствуется первозданная сила природы.

А взгляд охотника поднимался ещё выше, к самым ледникам. На высоте, где пики гор тонули в сиянии вечных снегов, обитали миниатюрные родственницы гуанако — викуньи — изящные, хрупкие и пугливые.

Они владели ещё большим сокровищем: их золотисто-рыжее руно признано самым редким, нежным и тонким волокном на планете. Не случайно её называют «золотом инков» или «руном богов» — воспроизвести эти характеристики искусственно или найти им равный аналог в живой природе невозможно.

Ткани из шерсти викуньи практически невесомы, но греют лучше любого пуховика. Шерсть настолько упругая, что ткань из неё практически не мнется.

Но красители могут разрушить эту нежную структуру, поэтому пряжа и ткани из шерсти викуньи и гуанако делаются в натуральной природной палитре от золотисто-каштанового до мягкого карамельного и теплого, светло-коричного тона. Внутри него живёт выраженный медовый и рыжеватый подтон.

Тысячелетиями эти высокогорные грации оставались дикими и неприкосновенными. Однако человеку требовались помощники, способные выжить в экстремальных условиях круглый год, и тогда началась долгая история одомашнивания. От диких гуанако люди вывели крупных, выносливых лам, а от пугливых викуний — пушистых альпак. Но шерсть их изменилась до неузнаваемости.

Лама. Структура её шерсти оказалась грубее, чем у гуанако, и свойства ткани — соответствующими: жёсткая, плотная и тяжёлая, почти как броня. Но лама ведь и не для красоты, она носит грузы по опасным горным тропам, охранять стада овец от хищников. И шерсть у неё такая же — надёжная и суровая. Из неё и сегодня делают верхнюю одежду, ковры, попоны и прочные технические ткани.

Альпаки — совсем другое дело. Столетия селекции превратили её шерсть в один из лучших материалов: волокна невероятно гладкие, поэтому ткань скользит по телу, словно шелк, и никогда не колется. По своей способности удерживать тепло она в семь раз превосходит привычную овечью шерсть, но при этом лишена её тяжести. В ней нет животного воска — ланоли́на, а значит, изделия из альпаки полностью гипоаллергенны и не притягивают пыль.

Но истинное чудо альпаки кроется в её палитре — более двадцати природных оттенков — от кипельно-белого, мягкого жемчужного и серебристо-серого до глубокого шоколадного и угольно-черного. Эта шерсть не требует искусственного вмешательства, она прекрасна в своей естественности. Одежда из неё получается прочной и удивительно долговечной.

Пока дикие викуньи и гуанако покоряли ледяные вершины Анд, их сородичи отправились в долгий марш в другой конец земного шара, чтобы покорить совершенно иную, безжалостную стихию Старого Света.

И теперь где-то в раскалённых песках, среди дрожащих миражей обитает тот, чьё высокомерие и строптивый нрав кочевники пытались обуздать тысячелетиями — верблюд. Огромный с непредсказуемым характером. Его нельзя просто подозвать, потрепать по холке и остричь. Те, кто первыми рискнул добывать его шерсть, были, очевидно, либо неисправимыми романтиками, либо просто не нашли более безопасного занятия. Но расчёт оказался верным: раз уж всё равно сгорать под солнцем пустыни, почему бы не делать это с финансовой выгодой? Верблюжья шерсть оказалась идеальным щитом от экстремального климата. Она спасает от ледяного ночного холода, но не даёт перегреться в дневной зной. Она впитывает влагу и мгновенно отдаёт её, оставаясь сухой на ощупь, не гниёт и не теряет форму годами.

Палитра верблюжьей шерсти — это признанный эталон безупречного классического стиля, подаривший модному миру легендарный песочно-бежевый оттенок «кэмел». Она не знает кричащих искусственных красок и включает в себя исключительно благородные, тёплые и мягкие природные тона. В её глубине оживают оттенки топлёного молока, палевого песка, обожжённой солнцем глины и насыщенного, тёмно-каштанового дерева. Как и в случае с его изящными андскими родственниками, пух верблюда крайне редко подвергают окрашиванию. Химические пигменты способны лишить это уникальное волокно его природной магии, поэтому мастера предпочитают сохранять цвета первозданными.

Принято считать, что верблюжья шерсть груба и обязательно колется, но это лишь миф, рождённый незнанием. Всё дело в строгом разделении: жёсткий остевой волос взрослого верблюда действительно идёт на суровые технические ткани. Но существует еще «тайлак» — нежнейший подшёрсток молодых верблюжат. Он мягкий и шелковистый. Одежда из такого пуха полностью лишённая колючести.

Бизон.

Там, где бесконечные прерии встречаются с ледяными ветрами скалистых ущелий, пасутся стада могучих бизонов. В их облике, овеянном снежной пылью, нет изящества андских граций, но есть сокрушительная, первобытная сила. Шерсть бизона, особенно густая на голове, шее и мощном горбу, образует живописную, тёмную, почти чёрную гриву, переходящую на теле в тёплые оттенки горького шоколада, землистого бурого цвета, табачных и палево-охристых цветов.

В его плотном подшёрстке каждая ворсинка обладает уникальной извитой структурой и высокой пористостью, что делает мех феноменально упругим и теплоёмким. Он в разы прочнее овечьей шерсти, совершенно не боится влаги, практически не сваливается и согревает даже в самый лютый мороз.

Шерсть бизона стала синонимом стиля Дикого Запада. Из её плотного, благородного фетра делают легендарные ковбойские шляпы. Она не просто защищает от палящего солнца или проливного дождя; она держит форму десятилетиями. Сегодня из пуха бизона также создают плотные, дышащие свитера, тёплые носки для путешествий и долговечные одеяла.

В индустрии высокой моды этот драгоценный подшёрсток практически никогда не подвергают химическому окрашиванию, которое безвозвратно разрушило бы деликатную извитую структуру волокон, лишив его уникальной теплоёмкости и прочности.

Як.

На другом конце земли, там, где ледяной ветер режет лицо, а снег не тает месяцами, на головокружительной высоте Тибета, царит як. Он вышагивает по каменистым кручам, и его длинная, свалявшаяся шерсть свисает до земли.

Грубая, с густым подшёрстком, который не пробивает даже самый сильный ветер. Из жесткого волоса тибетцы делают прочные канаты и кровлю для палаток, способные выдержать любой шторм. А воздушный подшёрсток яка тибетцы называют «кхуллу». Ткань из него по мягкости и лёгкости запросто соперничает с лучшим кашемиром. Она удерживает тепло так, что можно выйти на улицу в минус пятьдесят и чувствовать себя словно греешься у камина.

Палитра подшёрстка тибетского яка — это симфония землистых, сдержанных тонов. Основу её составляют оттенки горького шоколада, кофейного зерна и плотного, тёмно-бурого древесного угля. Лишь изредка среди заснеженных скал можно встретить яков-альбиносов, дарующих миру пух уникального платинового, серебристо-серого или мягкого кремового цвета.