Бесплатный фрагмент - О поэтессе Елисавете Кульман

Светлой памяти

пианистки Веры Павловны

Мархашовой-Карпиловской,

урожденной Розиной

(1901—1993).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Cоставившие эту книгу очерки о Елисавете Кульман возникли как по­боч­ный эф­фект в ходе исследований в совершенно иной области.

В 1973 году, еще будучи студентом историко-теоретического факуль­тета Харьковского государственного института искусств им. И. П. Кот­ляревского, я начал изучать пóзднее вокальное творчество ком­позитора Роберта Шумана (работа велась под руководством И. Н. Ду­би­нина, известного специалиста в области музыкальной гар­мо­нии). Эта те­ма привела к петербургской поэтессе первой чет­вер­ти XIX века Ели­са­ве­те Кульман (1804—1825) — одной из авторов стихов, озву­чен­ных когда-то Шу­ма­ном. Желая понять ход мыслей композитора, я обратился к про­из­ве­де­ни­ям Кульман и к источникам, со­об­ща­ю­щим ее биографию. Разумеется, увлек­ся. Мне было тогда почти столь­ко же лет, сколько про­жила поэ­тесса. Знакомясь с мате­ри­а­ла­ми, я был сперва несколько ра­зочарован: стихи Кульман показались че­ресчур староманерными и да­же как будто неумелыми. То была ар­хаика допушкинского стиха. Однако со временем я стал всё луч­ше ощущать прелесть такой поэзии. (Первый вариант мо­ей работы о Кульман, к счастью, не был напечатан: теперь мне было бы не­лов­ко за тот наивный тон и теплоту. Но правда и то, что в 18 лет я, конечно, счел бы мой сегодняшний тон сухим и скучным. Время не оставляет неизменной живую субстанцию: в ней всегда что-то гру­беет, а что-то размягчается.)

Елисавета Кульман — поэтесса основательно забытая. Ее на­сле­дие не переиздавалось на русском языке уже более полутора сто­летий. О ценности ее произведений существует широкий спектр мне­ний, в том числе полярные. Однако бесспорным фактом, на­все­г­да включившим пе­тербургскую поэтессу в историю мирового ис­кус­ства, остается музыка Роберта Шумана, сочиненная на ее стихи (и в память о ней), и та во­сторженная оценка, которую гениальный ком­позитор давал ее поэзии. В ходе изучения истории создания этой музыки, понадобилось анализировать, в чем оригинальность мышления и эстетических воззрений автора в зрелый период жизни, для этого следовало сопоставить реакцию Шу­ма­на на творчество Кульман с мне­ниями его современников. Были про­смотрены все статьи и книги, на­пи­санные о Кульман в России. Не­сколько лет ушло на работу в архивах, поиски рукописных до­ку­мен­тов и печатных источников, сви­де­тель­ству­ю­щих о реакции раз­ных людей (от ученых-энциклопедистов до лиц ма­ло­образованных) на творчество и личность Кульман.

Когда видишь по до­ку­ментам, как поэтическое наследие движется во времени и проходит сквозь со­знание всё новых поколений читателей, ощущаешь, будто пуль­си­ру­ет жизнь поэта. На протяжении полутора веков пульс этот был ис­чезающе редок и временами могло казаться, что пульса нет со­всем. Но он был: документы, если их расположить хронологически, по­казывают, что пульс бился всегда…

Интереснейшие материалы, прошедшие через мои руки, ока­за­лись более обширны, чем это требовалось для публикации по шу­ма­но­вед­че­ской теме, с которой всё началось. Новая — кульмановедческая — про­блематика от­вет­вилась в самостоятельное исследование, ре­зуль­та­ты которого при­шлось публиковать отдельно. Сделать это удалось не сразу: тема Куль­ман в литературоведении глухая (как вы­ра­жа­лись тогда литературные чи­новники, «неактуальная», по другой тер­ми­нологии — «не­дис­сер­та­бель­ная»). На фоне же тематики по тем вре­менам актуальной и диссертабельной (на­при­мер: народность и партийность ис­кус­ства, теория социалистического ре­а­лизма, диалектика на­ци­о­на­ль­но­го и интернационального в ху­до­же­ственном творчестве, отражение в искусстве героических свершений ком­мунистического стро­и­те­ль­ства, высоких моральных качеств со­вет­ско­го человека и т. д.) — то, чем занимался я, выглядело просто вздорным. С другой сто­ро­ны, не спорю, что на фоне исследований о Пушкине, Тол­стом, До­сто­евском — масштабы предмета, о котором здесь идет речь, дей­стви­тельно, микроскопические. Так или иначе, но материалы о Куль­­ман (а заодно и о Шумане) печатать никто не спешил. Статья, со­дер­жа­вшая публикацию важнейших архивных документов, за­кон­чен­ная еще в начале 80-х, смогла выйти в свет лишь в 1990 году (прав­да, в самом авто­ритетном для фолологов-русистов ака­де­ми­че­ском журнале «Русская ли­тература», издаваемом Пушкинским До­мом в С. — Петербурге). Другие работы ждали публикации больше двад­цати лет и собраны в первом издании этой книги в 1998 году (текст первого издания полностью перепечатан в Германии в 2005 году, его перевела на немецкий язык Helga Häuser). Наиболее объемная часть подготовленных мате­ри­а­лов появится в печати, вероятно, еще не скоро.

В мае 1997 года отдельной брошюрой вышли материалы к биб­лио­гра­фии Е. Кульман, где учтены все случаи упоминания ее име­ни в пе­ча­ти и в архивных документах, находящихся на го­су­дар­ствен­ном хра­не­нии. Это была распечатка моей рабочей картотеки, сло­жившейся за 23 го­да.

К настоящему изданию приложен дополненный биб­ли­ографический указатель, впервые изданный в 2021 году, который со­ставлен по иному принципу, — источ­ни­ки расположены не в алфа­витном порядке, как это было в указателе 1997 года, а в хронологическом, в ря­де случаев учтены пере­из­да­ния текстов, показывающие историю рас­пространения сведений о по­э­тессе и частоту упоминаний о ней в печати. Хронологическая библиография как бы «ведет по следу», оставленному человеком в памяти культуры.

Публикуя в настоящем издании статьи, написанные в разные го­ды, я с благодарностью вспоминаю старших коллег, помогавших со­ве­том, консультациями, знакомившихся со статьями в рукописи, да­вавших рецензии и отзывы на мои работы, помогавших их об­на­ро­дованию. Сре­ди этих людей И. Н. Дубинин, Д. В. Жи­то­мир­ский, Д. Л. Кле­ба­нов, Г. А. Тюменева, Т. С. Кравцов, Г. А. Бортновская, Л. Н. Бул­гаков, З. Б. Юферова, О. В. Гу­са­ро­ва, Н. А. Пирогова, Л. Г. Фризман, М. Р. Черкашина-Гу­ба­рен­ко, А. Д. Алексеев, Б. Ф. Его­ров, Т. Б. Веркина, Irene Gramlich, Anton Bosch, Helga Häuser. Благодарю также Е. Б. Белодубровского, В. И. Глоцера, А. А. Го­зен­пуда, С. А. Фомичева, М. Ш. Файнштейна, любезно указавших не из­вест­ные мне ранее источники; радио-журналистов С. С. Хивоянц, И. В. Долганову (Лобанову); из­дателшй Г. А. Ду­бовиса и Е. М. Берковича.

ИСТОРИЯ ИЗДАНИЯ И ВОСПРИЯТИЯ
СОЧИНЕНИЙ ЕЛИСАВЕТЫ КУЛЬМАН

О Елисавете Борисовне Кульман известно, что родилась она в 1808 году в немецкой семье потомственных офицеров, состоявших на службе в русской армии; в раннем детстве проявила выдаю­щи­е­ся дарования в различных областях творчества, по силе сравнимые, по­жа­луй, только с детскими проявлениями гениальности у Мо­цар­та. В частности, биографы сообщают, что Е. Кульман знала одиннад­цать языков и сочиняла оригинальные стихи на четырех из них: рус­ском, немецком, итальянском и французском. Имеются одобри­тель­ные отзывы И.-В. Гете и Жан-Поля о ее ранней лирике. Гете: «Я про­ро­чу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать». Жан-Поль: «Мы, жители Юга, досель мало заботились о северных лите­ра­ту­рах, но я предчувствую, что эта северная звездочка рано или позд­но принудит нас обратить на нее взоры». Авторитетный в Европе зна­ток античности, переводчик Гомера, поэт И. — Г. Фосс так отозвал­ся о кульмановских подражаниях древнегреческим авторам: «Эти сти­хо­тво­ре­ния можно почесть мастерским переводом творений ка­ко­го-нибудь поэта блистательных времен греческой литературы, о ко­то­рых мы до сих пор не знали: до такой степени писательница уме­ла вникнуть в свой предмет. Нет слова, которое могло бы нас раз­у­бедить, что мы читаем творение древности […]».

Е. Кульман умерла в 1825 году в возрасте 17 лет, по-видимо­му, от скоротечной чахотки, развившейся после простуды во время зна­менитого петербургского наводнения 1824 года (описанного в «Мед­ном всаднике» А. С. Пушкина). Подробные биографические све­де­ния о ней сосредоточены в книгах литературного критика Алек­сан­дра Никитенко (1804—1877) и Карла-Фридриха Гросгейнриха (1783—1860) — педагога, руководившего образованием Кульман, а впо­след­ствии ставшего инициатором издания ее произведений.

Изучение творчества Кульман на нынешнем этапе должно про­ис­ходить на двух уровнях, которые, впрочем, не всегда удается раз­граничить. Первый из них, условно говоря, — фактология, вто­рой — проблематика.

Фактологическое направление включает три больших раз­де­ла: 1) биография; 2) издательская история и 3) история восприятия на­сле­дия Кульман читающей публикой и пишущими людьми (поэта­ми, композиторами, учеными). Проблематика состоит в решении ря­да филологических, историко-педагогических и искусствоведче­ских вопросов, например, о ценности поэтического наследия Е. Кульман, о творческом формировании Кульман как факте истории пе­да­го­гики, о музыкальной интерпретации произведений Кульман и т. д. — с течением времени проблематика может расшириться или, на­о­бо­рот, исчерпаться. Особую задачу составляет подготовка совре­мен­ного научного издания сочинений Кульман, что потребует серьез­ной текстологической работы.

Настоящая статья посвящена в основном одному из перечис­лен­ных выше пунктов, а именно издательской истории. Часть пред­став­ленных здесь материалов впервые извлечена из архивов.

История публикации сочинений Е. Кульман сама по себе чрез­вы­чай­но интересна и поучительна. В ней отразилась физиономия вре­ме­ни, проявились в действии характеры людей, запечатлелись при­меты культурного контекста эпохи.

После смерти Е. Кульман у Гросгейнриха сложилось убежде­ние, что творчество его ученицы представляет ценность для чита­тель­ской аудитории России и Европы. Он предпринимает настой­чи­вые многолетние усилия к тому, чтобы опубликовать наследие Куль­ман и привлечь к нему внимание литературного мира. Это, од­на­ко, вовсе не означало, что Гросгейнрих не видел уязвимых сто­рон в сочинениях своей воспитанницы. Напротив, он остро созна­вал и трагичность ранней оборванности творчества Кульман, и все не­со­вер­шенства ее произведений, связанные с неполнотой развития и раскрытия ее потенциальных возможностей. Как человек весьма ис­кушен­ный в истории литературы, он в состоянии был заранее пред­видеть те сомнения и упреки, которые выскажут просвещенные чи­та­тели. Но его трезвый взгляд ученого и педагога в том именно и про­явился, что он оценил явление всесторонне, как сказали бы те­перь, комплексно. Гросгейнрих полагал, что Кульман сможет суще­ст­во­вать в сознании читателей и в памяти культуры благодаря со­во­куп­ному воздействию на читателя ее сочинений, личности и судь­бы. То есть он признавал эстетическую и этическую значи­мость образа Елисаветы Кульман — поэтессы и человека.

Предвидя опасность скороспелых выводов, основанных на пер­вом, поверхностном впечатлении, Гросгейнрих в переписке с из­да­телями и влиятельными журналистами стремился упредить и смяг­чить возможное раздражение, склонить потенциальных крити­ков к снисходительности. Например, в письме А. А. Краевскому по по­во­ду «Сказок» он замечает: «Елисавета Кульман умерла на осмь­на­дцатом году; Вы слишком справедливы, чтоб требовать от нее со­вер­шенства». В письме С. П. Шевыреву от 12 апреля 1841 года: « […] я осмеливаюсь просить Вас удостоить […] произведения Ели­са­ве­ты Кульман нескольких слов в Вашем Журнале. Большая часть сих сказок писана ею среди мучений той болезни, которая привела смерть ея; она же умерла на осмьнадцатом году от роду. Я уверен на­пе­ред, что Вы от таких лет не будете требовать совершенства». Ци­ти­рованные обращения к Краевскому и Шевыреву Гросгейнрих пи­сал уже после повторного выхода в свет сочинений Е. Кульман в 1841 году. Основная издательская программа была к этому времени вы­полнена, оставалось позаботиться о том, чтобы уже поступившие в продажу издания не прошли мимо внимания критики и читающей публики. Но этому завершающему этапу всего предприятия пред­шест­вовало около десяти лет борьбы за опубликование наследия Куль­ман. За эти годы Гросгейнрих обращался ко многим влия­тель­ным людям и получил реальную помощь от президента Российской Ака­демии адмирала А. С. Шишкова, санкционировавшего издания книг Кульман на средства Российской Академии, и от адъюнкта Пе­тер­бургского университета А. В. Никитенко, написавшего раз­вер­ну­тый биографический очерк, который предварил издание «Пии­ти­че­ских опытов» Е. Кульман. Поддержку оказали также члены Рос­сий­ской Академии И. И. Мартынов (1771—1833), А. Х. Востоков (1781—1864), П. А. Ширинский-Шихматов (1790—1853), ряд издателей, по­местивших сочувственные отклики на выход из печати книг Кульман.

Начиная с июня 1832 года мы можем документально про­сле­дить развитие событий, Что касается предшествовавшего семи­ле­тия с 1825 по 1832 год, то можно лишь догадываться о тех дей­стви­ях, которые предпринимал Гросгейнрих. Очевидно, тогда была про­де­лана текстологическая обработка огромного массива бумаг, оста­вших­ся после смерти Кульман, и изготовлено несколько руко­пис­ных экземпляров собрания ее сочинений («Пиитических опытов), ко­то­рые потом могли бы быть предложены для ознакомления ве­ду­щим писателям и ученым. В июне 1832 года Гросгейнрих обра­ща­ет­ся к президенту Российской Академии адмиралу А. С. Шишкову и пред­ставляет на рассмотрение Академии текст «Пиитических опы­тов» Кульман. В первом письме Шишкову он пишет:

«Ваши справедливость и доброта так хорошо и повсеместно из­вест­ны, что, будучи иностранцем и едва имея счастье быть с Ва­ми знакомым, я осмеливаюсь с верой взывать к ним.

Во время пребывания в этой столице в течение двадцати пяти лет я имел удовольствие обучить пять отменных учеников, среди ко­торых была молодая особа, коей природа в высокой степени дала спо­собности к языкам и поэзии. Наблюдая ее большие успехи, я по­святил ей свои часы досуга; другие педагоги, замечая ее большие да­рования и учитывая бедность ее родных, также совершенно бес­плат­но посвятили себя тому, чтобы способствовать, насколько это от них зависело, быстрому развитию таких редкостных талантов. Она ответила на все проявления заботы даже большим, чем можно бы­ло ожидать при ее молодости. Я оказался свидетелем сцены, ко­то­рая никогда не исчезнет из моей памяти. Ее учитель русского язы­ка, изложив ей принципы русского стихосложения, попросил ее по­пытаться сложить четыре или восемь стихов, чтобы увидеть, усво­ила ли она то, о нем шла речь; она ему сложила небольшую пье­су в стихах, после чтения которой он ей сказал: «Я отдам в ва­ше распоряжение все, что имею из русских поэтов; вы их прочтете и попытаетесь им подражать, но вы, вы больше не нуждаетесь в мо­их уроках». Он ее познакомил с Ломоносовым, Херасковым, Озе­ро­вым, Державиным и некоторое время спустя с Вашим переводом в по­этической прозе «Освобожденного Иерусалима». Это были ее образ­цы, к которым она прибавила Гомера, которого не переставала чи­тать и перечитывать. Переводя Оды Анакреона русским сво­бод­ным стихом, она избрала для них стих, имевший редкий размер, го­во­ря, что у нее будет свой особый стих для себя и что, из­ба­вив­шись от рифмы, она сумеет писать, как ей нравится.

Пользуясь с четырнадцатилетнего возраста расположением и бла­госклонностью Ее Императорского Величества Императрицы Ели­саветы и услышав, что говорят, будто дочь некоего господина Ли­бе­рехта, если я не ошибаюсь, члена Академии изящных ис­кусств, была названа членом этой Академии, она поддалась за­хва­ты­вающей мысли суметь когда-нибудь сделаться членом Российской Ака­демии, эта мысль властно завладела ее воображением и скло­ни­ла ее приложить самые большие усилия, чтобы со временем до­стичь этой цели. Но ей не суждено было этого добиться. Однако она оставила после себя редкий пример того, что может талант при со­действии упорного труда. Нельзя оспаривать ее заслугу писать с оди­наковой легкостью на трех языках: стихотворения, су­ще­ству­ю­щие на всех трех, дают тому подтверждение. Она оставила, кроме то­го, полный перевод в стихах трагедий Озерова, труд, пред­при­ня­тый с намерением немного улучшить тяжелое положение своей ма­те­ри, не разъезжаясь с ней. Прошло одиннадцать месяцев, как эта обез­доленная мать, изнемогая под тяжестью своих сетований, за­кон­чила свои дни и на смертном одре завещала мне заботу о со­хра­не­нии от забытья работ своей дочери. Обремененный мно­го­чис­лен­ной семьей, по отношению к которой я осознаю свои обязанности, я не смог бы на свои собственные средства напечатать ее русские сти­хотворения, удостоенные чести быть признанными наи­из­вест­ней­шими литераторами, гг. Жуковским, Булгариным, Воейковым. По­э­тому, дерзнув прибегнуть к помощи Главы, Судьи и За­ко­но­да­те­ля русского языка, известного как своим огромным запасом знаний, так и постоянным старанием поддержать все ветви литературы, я осме­ливаюсь молить Ваше Высокопревосходительство, если Вы на­йдете эти произведения достойными своего одобрения, со­бла­го­во­ли­те употребить преимущества своей выдающейся должности и от­дай­те распоряжение об их напечатании за счет Российской Академии в пользу семьи этого молодого автора, которая доведена до крайней нуж­ды. Тем самым новое благодеяние было бы добавлено ко всем тем, которые Ваше Высокопревосходительство сделало для лите­ра­ту­ры, и направлено в то же время в сторону облегчения участи стра­дающих людей.

Соблаговолите принять выражение моего глубоко про­чув­ство­ван­ного почтения, с которым имею честь оставаться Вашего Вы­со­ко­превосходительства

покорнейший слуга

Карл Гросгейнрих, семейный учитель графов Апраксиных».

В ответ на это обращение А. С. Шишков пожелал узнать до­пол­нительные сведения о поэтессе, на что во втором письме от 29 ию­ня 1832 года Гросгейнрих сообщает: « […] Сия фамилия про­ис­хож­де­ния из Эстляндии и военного звания, [передаваемого] от отца к сыну почти в продолжение ста лет.

Отец сей молодой особы в царствование Императрицы Ека­те­ри­ны провел всю свою молодость в военной службе и сделался из­вест­ным по своей храбрости и приверженности. Дослужив в Ки­ра­си­рах до Капитанского чина, он, за ранами, вышел в отставку и пе­ре­шел в Гражданскую службу, где он окончил свое поприще в чине Кол­лежского Советника. У него было семь сыновей и две дочери. Хо­тя отец и мать Протестанты, они воспитывали всех своих детей в Греческой религии, к которой они перешли оба за несколько лет пе­ред своею смертию. Семь их сыновей сражались все под по­бе­до­нос­ными знаменами Императора Александра. Три старшие, Маиоры и Кавалеры, умерли от своих ран; четвертый и пятый, из коих по­след­ний, быв в сорока двух сражениях и всегда в Аванпостах, умер­ли от недугов, в кои впали они в продолжение кампании 1812 го­да и в последующие; шестой, едва вышедший из Первого Ка­дет­ско­го корпуса, лишился жизни в Лейпцигском сражении. Седьмой, ли­шась руки от падения с лошади, перешел в Гражданскую служ­бу. Имущество их ничтожно, или, лучше сказать, они находились в весь­ма бедном состоянии. Остались от двух сыновей и старшей до­че­ри восемь сирот в малолетстве, из коих двое в Павловском Ка­дет­ском корпусе и двое в Горном Кадетском корпусе. Сколько для об­легчения своей больной матери, столько и для избавления всех сих сирот от бедности, моя юная и добродетельная ученица воз­на­ме­рилась употребить в пользу свои таланты.

Я не смел в первом письме к Вашему Вы­со­ко­пре­во­схо­ди­тель­ству сказать мои мысли. Но я имел случай, по званию своему, ко­е­му я себя посвятил, заметить, что самое сильное действие про­из­во­дит на юность и возбуждает наиболее соревнование пример, по­дан­ный другими юными питомцами и почти равнолетними. Я мог бы при­вести в пример молодых людей, которые, прочитав некоторые сти­хотворения моей ученицы, пристрастились сами к поэзии. Когда сии стихотворения, напечатанныя, будут находиться в руках мно­гих, очень могут произвести такое же впечатление на большее чис­ло людей и чрез то некоторым образом соделаться средством воз­буж­дения и распространения любви к словесности и к наукам между юношеством. […] Карл Гросгейнрих».

Рукопись «Пиитических опытов» Е. Кульман, представленная Грос­гейнрихом в Российскую Академию, была отрецензирована чле­нами так называемого Рассматривательного Комитета. Вот их заключения:

Князь П. А. Ширинский-Шихматов: «Я прочитал, по поручению Императорской Российской Ака­де­мии, Пиитические Опыты Елисаветы Кульман, и могу сказать, что прочитал их с удовольствием. Переводы и стихотворения ея по­ка­зывают решительный, хотя и не совсем еще усо­вер­шен­ство­ван­ный, дар для поэзии. Искусство изобретения, плодовитое во­о­бра­же­ние, заманчивость рассказа заметны особенно в собственных тру­дах ея, и нельзя не пожалеть, что смерть так ранно похитила сию Пи­сательницу, долженствовавшую быть украшением Российского Пар­насса. Бесполезным почитаю обращать внимание сочленов моих на некоторыя вольности в стихах девицы Кульман, состоящия наи­па­че в сокращении имен и в неправильном переносе ударения с од­но­го слога на другой: неважные сего рода погрешности могут быть лег­ко исправлены при печатании или оговорены в примечаниях. А по­тому и полагаю с своей стороны, что издание в свет трудов ея сде­лает честь Академии. […]».

И. И. Мартынов « […] Не входя в подробный разбор сей книги, можно сказать во­обще, что издание оной в свет немалым послужит украшением на­шей Cловесности. И переводы, и сочинения имеют одинакое по­чти достоинство занимательности по содержанию своему, плав­но­сти слога, многия по новости вымысла, по Греческому древнему ко­ло­риту, по благородству чувствований, так что если бы Академия и не имела великодушного побуждения напечатанием сей книги при­не­сти жертву человечеству, то обязана была бы принести оную не­о­быкновенному дару Стихотворицы.

Есть несколько неправильностей против Грамматики или сме­лых словосокращений; напр [имер], вместо Аполлон Аполл, Аполла, -у, подбородка вместо подбородок, лилье вместо лилие или лилея, сте­лю'тся вместо сте'лются и пр. Но их или легко поправить, или можно и оставить без поправки, с оговоркою в примечаниях.» Приписка: «Нижеподписавшийся совершенно со­гласен с мнением Ивана Ивановича Мартынова о стихотворениях Де­вицы Кульман. Александр Востоков».

На заседании Академии 10 сентября 1832 года А. С. Шишков из­лагает суть дела и вносит следующее предложение:

«[…] Наставник графов Апраксиных Карл Гросгейнрих пред­ста­вил мне в минувшем Июне месяце рукопись под названием: Пи­и­тические Опыты Елисаветы Кульман с просьбою, ежели сии опы­ты найдены будут достойными одобрения, напечатать их ижди­ве­ни­ем Императорской Российской Академии в пользу семейства по­кой­ной Елисаветы Кульман, находящегося в крайней бедности. Вслед­ствие сего поручено было трем гг. Членам Академии Сии Пи­и­ти­че­ские Опыты рассмотреть и о достоинстве оных сообщить пись­мен­ное мнение.

Гг. Члены, рассматривавшие сии стихотворения, единогласно от­зываются об оных с отличною похвалою и, заметив в них от­мен­ное искусство изобретения, плодовитость воображения, за­ман­чи­вость рассказа, плавность слога, искусное и верное подражание древ­ним Греческим Стихотворцам и благородство чувств, изъяв­ля­ют желание, чтобы Стихотворения Сии, могущия послужить не­ма­лым украшением Российской Словесности, изданы были в свет, дабы не оставались Они в совершенном забвении.

Прочитав несколько статей из сих Стихотворений, я и с сво­ей стороны совершенно согласен с мнением гг. Членов.

А потому, отдавая полную справедливость отличному Сти­хо­твор­ческому дару сочинительницы и приняв во уважение весьма скуд­ное состояние оставшегося после нея Семейства, приятным дол­гом себе поставляю предложить Императорской российской Ака­де­мии, обязанной наблюдать, чтобы хороших и полезных книг вре­мя не истребляло, не благоугодно ли будет вышепомянутые пи­и­ти­че­ские опыты напечатать иждивением Академии в числе осмясот экзем­пляров в пользу Семейства Елисаветы Кульман.

Президент Академии Адмирал А. Шишков».

[Приписка: ] «С сим предложением согласны» [20 подписей].

«Пиитические опыты» вышли в свет в 1833 году тиражом 800 эк­зем­пляров; часть из них, по обыкновению, роздана была членам Ака­демии, остальные распроданы в пользу семейства Кульман че­рез магазин книгопродавца А. Ф. Смирдина (по 10 руб. за книгу). В 1839 году «Пиитические опыты» были переизданы и в 1841 вошли в состав «Пол­но­го собрания русских, немецких и итальянских стихотворений» общим объемом 1016 страниц..

Отзывы на первое издание «Пиитических опытов» дали «Мос­ков­ский телеграф» (без подписи), Литературное прибавление к «Рус­скому инвалиду» (за подписью J. de S. P.) и «Одесский вестник» (в статье И. В. Киреевского). Привожу некоторые выдержки.

И. В. Киреевский, 10 декабря 1833 года: «Недавно Рос­сий­ская Ака­демия — и это делает честь Российской Академии — из­да­ла сти­хотворения одной русской писательницы, которой труды зай­мут одно из первых мест между произведениями наших дам-поэтов и которая до сих пор оставалась совершенно неизвестной».

В письме к В. И. Далю от 13 ноября 1833 года его дво­ю­род­ный брат Алексей Реймерс сообщал: «Недавно вышли Сти­хо­тво­ре­ния девицы Елисаветы Кульман. Она… скончалась 17-ти лет. Какая по­теря для нашей литературы! Прочти несколько ее стихотворений, ты увидишь, сколько она обещала. Жаль, что предметы всех сти­х [отворений] ее мифологические. Она перевела на немецкий все тра­гедии Озерова; я читал отрывки из „Эдипа“ и „Фингала“, и мне очень понравилось. Перевод весьма близок. Е. Кульман была очень хо­роша собой (я видел портрет ее — греческое лице), играла и пе­ла превосходно… Какое необыкновенное существо!»

Дневниковая запись поэта-декабриста Вильгельма Кюхель­бе­ке­ра от 28 января 1835 года: «Елисавета Кульман — что за не­о­бык­но­венное восхитительное существо! — Стихи ее лучше всех дам­ских стихов, какие мне случалось читать на русском языке, но сама она еще не в пример лучше своих стихов… Не остав*лю и я без при­но­шения священной, девственной тени Элизы! Как жаль, что я ее не знал! Нет сомнения, что я в нее бы влюбился. Сколько да­ро­ва­ний, сколько души, какое воображение […]». Приношение, о ко­то­ром говорит здесь Кюхельбекер, — его большое стихотворение «Ели­савета Кульман», сочиненное 29—30 января 1835 года (на де­ся­том году одиночного тюремного заточения в Свеаборгской кре­по­сти) и впервые опубликованное лишь в 1884 году в журнале «Русская старина».

Среди откликов на первое издание «Пиитических опытов» так­же «Фантазия» в стихах «Елисавета Кульман» А. В. Тимофеева (СПб., 1835), вскоре переведенная К. Гросгейнрихом на немецкий язык и резко раскритикованная В. Г. Белинским.

Ободренный удачей первого издания, К. Гросгейнрих раз­вер­нул подготовку к публикации остальных частей наследия Кульман. Его деловые связи с Академией укрепились, А. С. Шишков в этот пе­риод привлекал Гросгейнриха к под­го­тов­ке других академических из­даний, не связанных с Кульман. Пре­зидент даже прочил Грос­гейн­риха в почетные члены Рос­сий­ской Академии, о чем сви­де­тель­ству­ет следующий документ:

«В Российскую императорскую Ака­де­мию от президента оной предложение. Весьма нужно для Академии на­шей в числе почетных членов своих иметь таких иностранцев, ко­торые, зная основательно русский и другие языки, могли бы ака­де­мические сочинения переводить; ибо без сего средства, труды на­ши чужеземным ученым обществам, мало язык наш знающим, не мо­гут быть известны. Доселе едва имели ли они о нашей Академии ка­кое понятие… Господин почетный член Гетце сделал уже не­ко­то­рые академическим сочинениям переводы. Я на тот же конец пред­ла­гаю к избранию в почетные члены господина Гросге [й] нриха, так­же оказавшего уже услугу Академии переводом на немецкой язык пер­вой части Сравнительного словаря и притом человека, име­ю­ще­го обширные познания как во многих языках, так и науках. Александр Шишков, декабря 8 дня 1834 года».

В 1835 году Гросгейнрих издал в академической типографии не­мецкую часть наследия Кульман. На этот раз рукопись не про­хо­ди­ла экспертизу Рассматривательного комитета, и Академия лишь post factum взяла на себя материальные расходы по изданию. Во­прос об этом А. С. Шишков предложил для обсуждения на за­се­да­нии 19 октября 1835 года: «Императорская Российская Академия по предложению моему в собрании 10 сентября 1832 года изъявила со­гласие на издание сочинений девицы Кульман в пользу ее на­след­ни­ков, приняв все издержки по сему изданию на свой счет. Ака­де­мии известно, что покойная девица Кульман занимает не последнее мес­то между нашими стихотворцами. Кроме русского языка, она пи­сала еще на немецком и италианском. Стихотворения ее и на сих язы­ках, не менее русского, достойны замечания. Один любитель сло­весности, получив от наследников сочинения ее на немецком язы­ке, напечатал их в числе 280 экз. в типографии Российской Ака­демии в 4 частях, употребив собственную свою бумагу. В па­мять покойной, украсившей отечественную словесность пре­лест­ней­шим венком, имею честь предложить: не благоугодно ли будет Ака­демии принять и сие издание на свой счет, предоставив все экз [ем­пляры] в пользу ее наследников». Выписка из журнала Рос­сий­ской Академии: «Слушали предложение г. президента […] Со­бра­ние согласилось на сие предложение, а потому определено: издание ска­занной книги, т. е. ту сумму, которая следовала типографии за на­бор и печатание оной, принять на счет Академии и напечатанные экзем­пляры, за исключением 60, кои удержать для раздачи членам, от­дать издателю».

Издатели газеты «Северная пчела», с самого начала оценив по­эзию Кульман как явление европейского масштаба, ре­ко­мен­до­ва­ли развернуть пропаганду ее за рубежом. В отклике на первое немецкоязычное из­да­ние 1835 года они писали: « […] по нашему мне­­нию, наружность издания сочинений необыкновен­ной та­лан­та­ми и умом Елисаветы Кульман могла б быть приличнее внутрен­не­му его до­стоинству. Пусть печатают наши русские книги на обер­точной бу­маге, пряничными буквами: это дело наше, домашнее. Но из­дать кни­гу для Германии, и издать ее так безвкусно и неопрятно, как из­да­ны эти стихотворения, — право, неизвинительно! Сверх того, долж­но заметить, что в Германии не любят иностранных изданий. Для введения нашей писательницы в немецкую ли­те­ра­ту­ру над­ле­жа­ло бы напечатать ее сочинения в Лейпциге или в Бер­ли­не, соо­бра­зуясь со вкусом и с требованиями германской публики… Из­держ­ки непременно окупятся. Просвещенный мир узнает о том, ка­кие таланты возникают у нас на Севере». (Что могли знать эти лю­ди в 1835 году о последующей судьбе книги Кульман?! Р. Шу­ман, по другому поводу, однаж­ды написал: « […] из будущего до нас не до­ходит ни один го­лос, по­ру­читься нельзя ни за что». )

Немецкие издания, за которые ратовала газета (и которыми впо­следствии мог воспользоваться Р. Шуман), с годами действительно вышли в свет: они были осуществлены К. Грос­гейнрихом в Лейпциге и во Франкфурте-на-Май­не на протяжении 40-50-х годов. При жизни Шумана вышло 7 изданий (8-е, более полное, по­я­вилось только в 1857 г., уже после смер­ти композитора).

То обстоятельство, что книга Кульман попала в руки Роберта Шумана и увлекла его, — главное событие в посмертной истории наследия поэтессы. Как писал ученый-библиограф М. Н. Куфаев, «у книги своя жизнь, своя судьба, своя борьба за жизнь и свое счастье». Об этом эпизоде известно следующее. Книга Кульман попала к Шуману 28 мая 1851 года, сочинение музыки на ее стихи завершено 1 июня того же года (два вокальных цикла, Ор. 103, 104), письмо Шумана в издательство «Фр. Кистнер» с предложением напечатать эту музыку датировано 10 июня. Издание состоялось в том же году, после чего композитор послал экземпляр нот К. Гросгейнриху и в ответ получил от него новое издание книги Кульман и ее портрет. Рихард Поль, посетивший Шумана в 1851 году а Дюссельдорфе, дал интересное для нашей темы описание его рабочего кабинета: «У окна — бюро, на котором лежали рукописи; кроме того имелся шкаф с книгами и нотами, домашняя библиотека в превосходных переплетах была расставлена там в образцовом порядке. Бегло осмотрев ее, я заметил собственные сочинения Шумана, а кроме того партитуры Баха, Генделя и Бетховена. Портреты знаменитых композиторов украшали стены. Прямо над письменным столом висел портрет — Елизаветы Кульман». (По сведениям О. Лосевой, это литография Г. Ф. Шмидта по картине К. фон Крети, которая теперь хранится в Доме-музее Р. Шумана в Цвиккау.) Тексты из собрания сочинений Е. Кульман вошли в составленную Шуманом антологию «Поэтический сад музыки», при его жизни не изданную, но сохранившуюся в рукописи. Герд Наухауз в статье 2006 года, делая обзор содержания материалов антологии по рукописи, в числе обширного массива произведений (от античности до середины XIX века) упоминает «довольно много из почитаемой им [Шуманом] Елизаветы Кульман».

Но на этом история не закончилась и имеет печальное продолжение. Шуман, как известно, в последние годы жизни страдал прогрессирующим мозговым заболеванием, во время приступов которого терял самоконтроль. В 1854 году после попытки самоубийства он сам настоял на необходимости госпитализации (утрачивая временами способность контролировать свои действиям, он, по-видимому, опасался находиться вместе с семьей и предпочел быть изолированным). В психиатрической лечебнице в Энденихе (в окрестностях Бонна) Шуман прожил последние два с половиной года. Там в периоды просветлений сознания работал над новой фортепианной аранжировкой Каприсов Паганини, правил корректуру своей Праздничной увертюры для боннского издательства. В письмах к близким он время от времени просил о присылке разного рода литературы, в основном для работы. В частности, он просил присылать для прочтения ноты новых сочинений Брамса и некоторые книги из своей домашней библиотеки в Дюссельдорфе. В марте 1855 года в последнем письме к Брамсу Шуман попросил две книги (ставшие последними в его жизни), это были стихи Элизабет Кульман и Атлас мира… (Если композитор заказывает книгу стихов, ранее уже им читанную и дважды послужившую источником текстов для музыки, это может косвенно свидетельствовать о планах создать на тексты из этой книги новые вокальные сочинения. Поэтому с большой вероятностью можем предположить, что в последние месяцы жизни Шуман намеревался продолжить сочинение музыки на стихи Кульман.)

Следующий этап деятельности Гросгейнриха связан с из­да­ни­ем «Сказок» — наиболее уязвимой и спорной части наследия Куль­ман. Сохранились письма Гросгейнриха по этому поводу, обра­щен­ные к А. Х. Востокову, А. А. Краевскому, К. С. Сербиновичу, С. П. Ше­выреву и Д. И. Язы­кову. Привожу письмо последнему от 22 октября 1836 г.:

«Милостивый государь Димитрий Иванович! В течение один­над­цати лет похвалы необыкновенному таланту Елисаветы Кульман не только не уменьшились, но со дня на день умножаются. Еще при жиз­ни своей она получила лестное одобрение знаменитых Гете, Жан Поля и Фосса; посредством издания ее немецких сочинений имя ее теперь уже начинает делаться известным и в разных стра­нах Германии. Но одни Пиитические Опыты этой столь редким по­э­ти­ческим талантом одаренной девицы не могут дать свету полного по­нятия об ее достоинствах и о чрезвычайной гибкости и мно­го­сто­рон­ности ее гения. Мы в них, ежели я могу так выразиться, лишь толь­ко видим соперницу греческих певцов; дабы узнать ее вполне, на­до­бно познакомиться и с ее Сказками, разделенными на за­мор­ские, или западные, русские, или восточные. В них видно ясно, сколь она умела приноравляться к потребностям разных стран и раз­ных народов, где поставлена сцена сих фанта [с] тических про­из­ве­дений; в них мы видим ее, идущую смелою стопою по сим новым пу­тям; в них видим то важность и таинственность сказок западных, то роскошь восточных, то веселость, причудливость и удальство рус­ских.

Императорская Российская Академия была первая, которая се­му юному гению, слишком рано для собственной своей и оте­чест­вен­ной славы исчезшему, отдала дань похвал, извещая ли­те­ра­тур­ный свет о существовании Стихотворений сей девицы. Сия бла­го­склон­ность почтеннейшего ученого Общества внушила мне до­ве­рен­ность, что оно не отвергнет покорнейшей моей просьбы: удо­сто­ить напечатать в своей типографии и остальные творения сей не­о­быкновенной девицы, т. е. Сказки ее и Пиитические Опыты на ита­ли­анском языке, которым она владела едва ли не больше еще, не­же­ли всеми другими, ей известными. Я, по поручению Его Вы­со­ко­пре­восходительства Александра Семеновича Шишкова, перевел и вто­рой том Сравнительного словаря, и другое сочинение Его Вы­со­ко­превосходительства под заглавием «Разговоры старца с юною де­ви­цею»; я почел бы себя счастливым, ежели бы Императорская Рос­сийская Академия в награждение, сих моих трудов согласилась на покорнейшую мою просьбу: напечатать сии остальные сочинения быв­шей моей ученицы. Меня к сему поступку побуждают не какие-ли­бо корыстолюбивые виды; сколько ни было бы ограничено число экзем­пляров сего издания, мое желание было бы исполнено; ибо мне грустно было бы лишь то, что сии произведения юного таланта, де­лавшего честь русскому имени, остались бы в забвении; ибо я сам не в состоянии издать их собственным иждивением.

Осмелюсь при сем случае предложить Императорской Рос­сий­ской Академии, в знак искренней моей благодарности, по­кор­ней­шие мои услуги во всякое время и во всем, к чему почтеннейшее сие общество найдет меня способным.

Зная, сколько Ваше Превосходительство склонны к содеянию вся­кого добра, осмеливаюсь просить Вас покорнейше подкрепить сию мою просьбу благосклонным прибавлением и Ваших слов… Карл Гросгейнрих».

Относительно «Сказок» Е. Кульман мнение Рас­смат­ри­ва­тель­но­го комитета было отрицательным. Предлагалось вместо издания «Ска­зок» поощрить полезную деятельность Гросгейнриха выдачей ему денег. Из отчета Рассматривательного комитета за подписями М. Е. Ло­банова, А. Х. Востокова, В. И. Панаева, В. М. Перевощикова, Б. М. Фе­дорова: «При всем разнообразии предметов рассказа размер в стихотворениях девицы Кульман, всегда однообразный, делает чте­ние сих сказок несколько утомительным. Приятно видеть на­чи­тан­ность, воображение и дарование юной писательницы, но за­мет­но, что ей недоставало еще опытности для очищения слога и об­ра­бо­танности ее произведений. В сказках ее найдут приятные опи­са­ния, игривость, простосердечие и местами живость рассказа, но не­раз­борчивое соединение слов возвышенных с простыми, многие ошиб­ки против словоударения, неправильность в отношении к язы­ку и другие недостатки, к сожалению, часто встречаются в них. Из­да­ние их в свет требовало бы многих поправок и внимательного очи­щения; но жизнь сочинительницы угасла к общему прискорбию еще в цвете лет, а издание сказок ее без поправок не будет со­от­вет­ствовать ее известности и мнению о ее достоинствах, об­на­ру­жи­вая неопытность ее дарования в том роде, в каком мы много имеем пре­восходных образцов в стихотворениях Дмитриева, Жуковского, Пуш­кина и других писателей. Лучшим убеждением может по­слу­жить сличение ее переложения старинной сказки „Василий Бо­гу­сла­евич“ с сохранившеюся в „Русских сказках“ Чулкова и уди­ви­тель­но выражающею дух Русской старины. Сказка сия пред­став­ля­ет такой верный отпечаток Русской древней речи и богатырских вре­мен, что обратила на себя внимание Императрицы Екатерины Вто­рой, сделавшей из ней оперу, и еще недавно во французском пе­реводе […] заслужила удивление европейских писателей. Такая из­вестность тем более может обратить внимание на переложение сей самой сказки девицею Кульман, но, сличая это переложение с по­длинником, помещенным в „Русских сказках“ Чулкова, на­пе­ча­тан­ных первым изданием за полвека пред сим, нельзя не видеть пре­и­мущества старинной прозы пред новыми стихами, слабо вы­ра­жа­ющими превосходные красоты подлинника».

Выписка из журнала Российской Академии 16 октября 1837 го­да: «Определено: Поелику преложение, сделанно [е] девицею Куль­ман, слабо и далеко [нрзб.] с подлинником, то Академия находит, что ни издание оных [„Сказок“. — Г. Г.], ни […] выдача г-ну Грос­гейн­риху какой либо суммы в пособие на сие издание не со­от­вет­ство­вали бы достоинству Академии и цели, с которою Уставом ее по­ложено делать поощрения».

Издание «Сказок» все же было осуществлено в 1839 году. Мож­но предположить, что авторские тексты при этом пришлось под­вергнуть значительной правке. Через два года издание «Сказок» 1839 года было включено в состав собрания сочинений Кульман под одной обложкой с повторным изданием «Пиитических опытов», не­мецкоязычных стихотворений и с первой публикацией ита­ло­я­зыч­ных. Впоследствии итальянская часть наследия Кульман не­од­но­крат­но переиздавалась в Италии. После выхода в свет «Полного со­брания…» Гросгейнрих обращался с письмами к ряду критиков. При­вожу фрагмент его письма к С. П. Шевыреву от 10 апреля 1841 года:

«Милостивый Государь Степан Петрович!

По смерти всех мне известных членов семейства Елисаветы Куль­ман, бывшей ученицы моей, счел я долгом издать все ее стихо­тво­рения. Ежели я их соединил в одной книге, то это по примеру не­которых английских изданий, которые нам сообщают все со­чи­не­ния автора в одном томе, несмотря на то что они написаны в раз­ных языках.

Елисавета Кульман в последнее время жизни своей часто изъ­я­вила желание быть некоим образом писательницей народною. «Мои Опыты, — сказала она однажды, — хоть и встретят бла­го­склон­ный прием от публики, все-таки читаны будут одними уче­ны­ми, которые сами обратили некоторое внимание на Грецию и на ее древ­нюю словесность. А я бы желала писать кое-что, которое могло за­ни­мать и не ученых: я желала бы писать Басни.»

Басни, я ей отвечал, сделаться могут народными лишь по­сред­ством рифмы. А рифма всегда вам показалась не стоющей того тру­да и самоотвержения, которых она требует. Вы не думайте, что я со­мневаюсь в вашем успехе, если вы приметесь писать басни; я от­нюдь не сомневаюсь, но боюсь, чтоб они вам не наскучились в об­ра­ботке, в мелочной отделке, которой они требуют. Вы привыкли к воль­ности белого стиха, и посему я вам предлагал бы другой род со­чинений, [к] которому вы не только весьма способны, но даже и склон­ны, род весьма близкий басням, столь же приятный и еще на­род­нее, чем самые басни.

«Я отгадываю, что вы хотите сказать; вы советуете мне пи­сать Сказки». — Точно так. Тут любимый ваш белый стих оста­нет­ся во всех своих правах; тут откроется для вас поле свободное, про­странное, необъятное для взора; тут явится собрание слу­ша­те­лей всякого рода: дети, юношество, зрелые, пожилые и старые лю­ди: сказку всякий с охотою слушает. Вы себе творите слог осо­бен­ный, сколь можно проще, понятный для всякого. А материала у вас мно­жество.

«Правда ваша, я буду писать Сказки»…»

Выход в свет «Полного собрания…» обратил на себя внимание критики не только тем, что это был новый для российской чи­та­ю­щей публики тип издания, но прежде всего впервые открывшимся ре­альным масштабом творческой деятельности поэтессы. По­сле­до­ва­ли весьма разноречивые отклики в прессе, в частности два отзыва В. Г. Белинского, из которых видно, как его мнение о Куль­ман за несколько недель сменилось на противоположное. За ис­тек­шие почти полтора века вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щие суждения чи­та­те­лей этой книги продолжали и продолжают вы­сказываться. Заметную вспышку интереса к ней вызвала пуб­ли­ка­ция в 1849 году русского перевода биографической книги К. Грос­гейн­риха, со­дер­жа­вшей образцы лирики поэтессы. В рамках на­сто­ящей статьи нет возможности проанализировать накопившиеся мне­ния о личности и о поэзии Е. Кульман — этой теме я посвятил спе­циальную работу, которая готовится к печати.

Завершая изложение фактов издательской истории, остается за­метить, что осуществленная в свое время К. Гросгейнрихом пуб­ли­кация сочинений Елиcаветы Кульман — это культурное событие, имев­шее многочисленные последствия в интеллектуальной жизни Рос­сии и других стран. Возможно, не все последствия уже вы­я­ви­лись. Мы сейчас не знаем, какой резонанс будут иметь сочинения Куль­ман среди читателей следующих за нами поколений. Поэтому важ­но сделать так, чтобы ее тексты были достаточно известны и до­ступ­ны, а для этого необходимы переиздания.

ПОЭТЕССА, ЗАБЫТАЯ НЕ ВСЕМИ

Отношение к женскому литературному творчеству во все вре­мена складывалось неоднозначно и приводило к поляризации мне­ний. Распространены две одинаково ложные позиции: первая состо­ит в отрицании ценности женского творчества, вторая — в отрица­нии различий между творчеством женским и мужским.

Самую четкую афористичную формулировку первой позиции дал в начале нынешнего века литературный критик Аркадий Горн­фельд: «Умных женщин много, творящие — миф». Разумеется, по­сле того как мир посетили и покинули Анна Ахматова и Марина Цветаева, такое мнение уже не требует теоретического оспарива­ния. Хотя на бытовом уровне подобную позицию все еще продолжа­ют иногда высказывать (правда, с меньшим блеском, но что подела­ешь!) и даже находятся люди, готовые с этим эмоционально спорить. Памятный всплеск спора на эту тему произошел, как изве­стно, после появления статьи Юрия Кузнецова в «Книжном обозрении», где он взялся отрицать ценность поэзии Ахматовой (хотя в этом случае спорить и сердиться было совсем не обязательно: даро­витый поэт, как любимое дитя, безусловно, пользуется правом на подобного рода невинные чудачества). Споры о том, возможно ли проявление женщинами гениальности в творчестве, заканчивались бы, не начинаясь, если бы участники этих споров помнили о произ­ведениях, дошедших из древности. Например, о том, что ценней­шую часть русского фольклора составляют так называемые протяж­ные песни, а большинство образцов этого жанра — песни женские. Мы не знаем имен их авторов, но понятно, что песни женского фольклорного ре­пертуара (протяжные, колыбельные, обрядовые, плачи и т. д.) — не могли же быть сочинены мужчинами… (Поскольку в устном творчестве нет отдельно автора, который не был бы и первым исполнителем своей музыки.)

Другая ложная точка зрения состоит в отрицании сколько-нибудь существенного типологического различия между творче­ством женщин и мужчин. Спорить с этим распространенным за­блуждением значительно сложнее: его поддерживает даже автори­тет Марины Цветаевой, которая, как известно, возражала против термина «поэтесса», настаивая на своем праве именоваться поэтом. Я намеренно использую по отношению к Елисавете Кульман слово «поэтесса», а не «поэт», признавая справедливость замечания Платона о различии женской и мужской интонации в поэзии: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать женский оттенок и напев […]». Р. Шуман, посвящая музыку памяти Кульман, употребил немецкое слово Dichterin (поэтесса). Та истина, что женская поэзия — явление существенно иное, чем мужская, — становится очевидной, если вникнуть в рас­суждение Н. Бердяева, который писал: «Я думаю, что не только че­ловеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что поло­вой характер духовной индивидуальности, символизирующейся в плоти, существует не только в этом мире, но и в других мирах». Вероятно, интуитивное знание этой истины — причина тому, что издавна стали появляться труды, трактующие женское литератур­ное творчество отдельно. Таковы и «Библиографический словарь русских писательниц» Н. Н. Голицына, и неопубликованная магистерская диссерта­ция А. И. Белецкого «Эпизод из истории русского романтизма. Рус­ские писательницы 1830 — 1860 гг.» (Харьков, 1919), и некоторые другие работы, где женское творчество изучается как особая область художе­ственного процесса.

В русле этой традиции возникла и новая книга петербургско­го исследователя Михаила Файнштейна «Писательницы пушкин­ской поры». Благородный смысл работы автора в том, что книга привлекает внимание современного читателя к неправедно забытым именам и произведениям. В каждой главе, посвящена ли она фигу­рам ныне почти никому не известным (Е. Кульман, А. Зражевская, Л. Ярцова, А. Готовцева, М. Лисицына) или же более популярным (З. Волконская, Е. Растопчина) — автор книги наряду с печатными материалами, рассредоточенными в периодике прошлого столетия, опирается также на неопубликованные источники и вводит в науч­ный и читательский оборот новые тексты и факты. Невозможно бы­ло бы в этих кратких заметках сказать обо всех сюжетах книги Файн­штей­на. Хочу сосредоточить внимание читателя лишь на гла­ве, посвященной поэтессе Елисавете Кульман. Уверен, что к этой, пока еще «глухой» теме литературоведение и публици­сти­ка в будущем станут не раз возвращаться и упомянутая публи­ка­ция Файнштейна — важная веха на трудном, более чем полуто­ра­ве­ко­вом пути поэтессы к заслуженной широкой известности.

За полтора века в литературе успел накопиться и устояться це­лый комплекс ошибочных представлений и произвольных толко­ва­ний, касающихся биографии и творчества Кульман. Причина — не­зна­ние важнейших источников из-за их труднодоступности. М. Файн­штейн, который хорошо знаком с материалами петербургских ар­хи­вов, то и дело вынужден вступать в явную и скрытую полеми­ку с некоторыми предшественниками, когда он дает корректное из­ло­же­ние фактов и высказывает мнения, согласующиеся с имеющи­ми­ся документами.

Чтобы оценить концепцию, принятую М. Файнштейном, чита­те­лю необходимо хотя бы в общих чертах представлять ситуацию, сло­жи­вшу­ю­ся в «кульмановедении». А ситуация в деле изучения твор­чества любого писателя определяется тем, насколько изучены 1) источ­ники, 2) факты и 3) проблемы, с ним связанные. Начну по порядку.