Бесплатный фрагмент - Новый год отменяется!

Часть первая. Три желания депутата

Трибуна Государственной думы обладала скрытым, мало кому известным свойством слегка пружинить под локтями, если навалиться на неё всем весом добротного шерстяного пиджака индивидуального пошива. Депутат Аркадий Борисович Воздвиженский изучил эту мелкую архитектурную податливость полированного кавказского дуба до мельчайших нюансов за два долгих парламентских созыва. Он точно знал, на сколько миллиметров проседает верхняя кромка пюпитра, если перенести тяжесть солидного пятидесятилетнего тела на левый локоть, в какой точке гибкая микрофонная стойка начинает едва слышно звенеть от металлической пуговицы на манжете сорочки и под каким именно углом следует держать холёный подбородок, чтобы объектив главной телевизионной камеры в ложе прессы брал безупречный волевой профиль — энергичный, решительный, без малейшего намёка на предательскую дряблость под челюстью.

В огромном пленарном зале стоял негромкий, ленивый рабочий гул предпраздничной недели. За высокими стрельчатыми окнами сгущались сизые московские сумерки двадцать четвёртого декабря, густо перемешанные с липкой снежной крупой и едкими выхлопными газами застрявшего в глухой пробке Охотного Ряда. В самом зале царила специфическая парламентская полудрёма, настоянная на дорогих ароматах селективного парфюма, запахе перегретого шерстяного сукна и кисловатом духе остывшего растворимого кофе из депутатского буфета. Где-то в третьем секторе шумно шуршали многостраничными поправками к закону о мелиорации засушливых земель Поволжья, в пятом ряду монотонно поскрипывали шарниры представительского кожаного кресла, а на галёрке юный референт одного из фракционных лидеров с приглушённым стуком уронил пластиковый стаканчик из-под кулерной воды.

Депутаты откровенно зевали, поглядывали на светящиеся циферблаты швейцарских хронометров, украдкой проверяли биржевые котировки в смартфонах и прикидывали расписание вечерних авиарейсов. Кто-то вполголоса обсуждал бронь шале на Красной Поляне, кто-то раздражённо сетовал на сложности со стыковочными перелётами в Дубай через Стамбул. На персональных мониторах перед креслами мерцали таблицы голосования за бюджетные трансферты, в которые уже никто не вчитывался. Все мысли присутствующих были устремлены к новогоднему столу, астраханской осетрине, корпоративным банкетам и длинным январским каникулам. Меньше всего на свете присутствующие государственные мужи собирались вникать в очередное патриотическое воззвание рядового коллеги по палате.

Воздвиженский прекрасно понимал настроение зала. Он сам ещё сорок минут назад сидел в полутёмных кулуарах у мраморной лестницы, мелкими глотками потягивал минералку и лениво прикидывал, успеет ли его водитель Михалыч проскочить предновогодние заторы на Ленинградском проспекте до отправления вечернего «Сапсана». Но парламентская трибуна требовала принципиально иного регистра. Слушателя следовало не просто разбудить — его требовалось оглушить, ошарашить, выдернуть из сонного предпраздничного анабиоза хлёсткой словесной пощёчиной.

— Мы сами должны решать, что празднуют наши дети! — начал он громко, беря ноту ровно на полтона ниже своего обычного кабинетного баритона, чтобы чуткие мембраны трибунных микрофонов выдали бархатистый, органный резонанс, проникающий в самые дальние уголки правительственного президиума.

Несколько человек во втором ряду послушно подняли головы, но большая часть зала продолжала по инерции листать служебную документацию. Сосед слева, седовласый и тучный представитель аграрного комитета, увлечённо водил толстым пальцем по строчкам поправок к ветеринарному кодексу, время от времени что-то подчёркивая красным восковым карандашом. Воздвиженский внутренне усмехнулся: чиновничья инерция была ему родной, досконально изученной стихией. Первые дежурные фразы любого доклада всегда уходили в песок, оседая пылью на ковровых дорожках зала. Нужно было выложить козырь, ударить наотмашь, предъявить чудовищную, вопиющую культурную угрозу, мимо которой не сможет пройти ни один вечерний новостной выпуск федеральных телеканалов.

Он с сухим, отчётливым шорохом поддел ногтем край второго листа. Ноготь зацепил мелованную бумагу — этот звук в короткой тишине прозвучал удивительно резко, словно взвод курка на стрелковом полигоне.

— Сегодня мы стыдливо отводим глаза, когда в витринах центральных универмагов появляется чужой, навязанный нам заморский антураж! — повелительно продолжал Воздвиженский, плавно приподнимая подбородок и устремляя строгий взор поверх голов. — Сперва Санта-Клаус! В чужих коротких штанах, с подозрительно фальшивой бородой и в сомнительном колпаке!

Он сделал паузу ровно на три секунды, давая слушателям возможность мысленно примерить эти подозрительные штаны на отечественную духовную традицию. В зале послышались первые сдержанные смешки. Председательствующий в президиуме впервые за полчаса оторвался от служебного планшета.

— Завтра — Хэллоуин! С его гнилыми тыквами, нарисованной паутиной и плясками нечисти на костях благочестивых предков! Послезавтра, простите меня за прямоту, уважаемые коллеги… лепрекон!

Слово «лепрекон» прозвучало сочно, с густым, неподдельным гражданским омерзением, словно оратор только что случайно раздавил на трибуне ядовитую гусеницу. В седьмом ряду седовласый член комитета по делам Содружества Независимых Государств вздрогнул, снял роговые очки и растерянно наклонился к соседу:

— Кого он сейчас назвал?

— Лепрекона, — шёпотом отозвался сосед, не отрывая взгляда от сложного сканворда на развороте вечерней газеты.

— А это ещё что за напасть?

— Карлик ирландский. В зелёном кафтане, с горшком фальшивого золота. В фольклоре сапоги тачает и чужие кошельки потрошит.

Воздвиженский мгновенно уловил этот шепоток чуткими динамиками президиума. Попал! Пустяк, брошенный в микрофон ради красного словца, на глазах изумлённой публики обретал монументальный вес государственной угрозы первой категории.

— Вот видите! — подхватил депутат, взмахнув правой рукой в сторону опешившего седьмого ряда. — Даже здесь, в святая святых отечественного парламентаризма, мы уже вынуждены произносить эти чужеродные имена! День святого Валентина с его розовыми сердечками из низкопробного картона, чужие карлики, чужие тыквы, чужие фетиши! Кто постучится в неокрепшие детские души послезавтра? Кто встанет между нашим маленьким гражданином и вековыми устоями отеческой любви и заботы?

Теперь зал слушал почти затаив дыхание. Кто-то прятал сочувственную усмешку в кулак, оценивая великолепный бойцовский напор оратора, кто-то одобрительно кивал, а председательствующий в президиуме даже забыл нажать кнопку регламентного предупреждения. Воздвиженский чувствовал себя гениальным дирижёром, поймавшим общую нервную струну.

Разумеется, Аркадий Борисович лучше любого присутствующего в зале знал истинную подноготную своего пламенного манифеста. На гигантских отапливаемых складах двух оптовых компаний в промзоне Шушар под Петербургом, формально оформленных на троюродного племянника его бессменного водителя Михалыча — скромного парня Славика, числившегося генеральным директором сразу трёх закрытых обществ с ограниченной ответственностью — в эту самую минуту лежало сорок тысяч красных полиэстеровых колпаков с белыми синтетическими помпонами, двенадцать контейнеров полимерных брелоков с теми самыми ирландскими гномами и семь паллет неликвидных валентинок. Всё это импортное добро, закупленное по дешёвке в портовых ангарах Гуанчжоу перед прошлым скачком валютного курса, намертво застряло на балансе, ежемесячно сжирая круглую сумму за аренду, коммунальные платежи и вооружённую охрану. Славик уже трижды звонил депутату в тихой истерике, умоляя списать неликвид по фиктивному акту утилизации после мнимого затопления. Но Воздвиженский денег на ветер выбрасывать не любил. Об этих мучительных коммерческих терзаниях знали лишь накладные строгой отчётности да тихий аудитор в кипрском офшоре. С парламентской же трибуны гремела незамутнённая, хрустальная государственная страсть.

— Наш ответ должен быть твёрд, монолитен и бесповоротен! — Воздвиженский навалился на парапет трибуны, сбившиеся листы хрустнули под его тяжестью. — Мы вернём российским семьям подлинный, родной, исконный праздник! Никаких компромиссов с заморской коммерческой мишурой! Только наш, российский, освящённый суровыми метелями Новый год! Наш великий Дед Мороз! Наша скромная, целомудренная Снегурочка! И главное…

Он замолчал, глядя в упор в холодный стеклянный зрачок центральной телевизионной камеры. Пауза звенела, как струна скрипки перед крещендо.

— …наши дети! Мы обязаны встать на защиту того, что им бережно кладут под ёлку!

Зал отозвался дружными, вполне искренними аплодисментами. Седовласый аграрий даже дважды стукнул ладонью по дубовой панели, выражая полное солидарное согласие. Воздвиженский аккуратно собрал листы, постучал пачкой по краю трибуны, выравнивая поля, и с величавым достоинством сошёл со ступеней.

В кулуарах к нему тут же метнулись репортёры думского пула с микрофонами наперевес, но депутат лишь многозначительно поднял раскрытую ладонь: комментарии будут позже, законопроект находится в стадии межфракционного согласования. В холле его перехватил коллега по комитету Гордеев, с лукавым прищуром похлопавший Воздвиженского по плечу:

— Ну ты загнул, Аркаша! Лепреконы! Где ты их откопал вообще? У меня тёща чуть валидол не выпила у телевизора!

— Учись, пока я жив, молодёжь, — снисходительно усмехнулся Воздвиженский. — Завтра все таблоиды только об этом трубить будут. Помяни моё слово.

В кармане пиджака настойчиво завибрировал телефон. На экране высветилось имя «Славик Шушары». Нажав отбой, Воздвиженский спрятал аппарат: разговаривать с перепуганным номиналом сейчас не имело смысла. В висках сладко пульсировала мысль: «Про лепреконов всё-таки услышали. Вечерний эфир на „России-24“ гарантирован. Теперь главное — не застрять в пробках на Тверской и успеть на вечерний поезд».

Когда служебная «Ауди» с завыванием сирены вклинилась в глухую предновогоднюю пробку на Тверской, в кармане Воздвиженского снова залился телефон. На сей раз депутат всё-таки снял трубку.

— Аркадий Борисович! — в ухо ударил сдавленный, полный неподдельного ужаса шёпот Славика из Шушар. — Я сейчас «Вести» в интернете открыл… Вы там с трибуны… Вы же сказали, что Санта-Клаусов и лепреконов запретить к чёртовой матери надо!

— Во-первых, не ори, — холодно процедил депутат, приоткрывая тонированное стекло и впуская в салон сырой московский воздух. — Во-вторых, не «к чёртовой матери», а в рамках защиты традиционных духовно-нравственных ценностей. Формулировки учи, коммерсант.

— Да какая разница! — чуть не плакал Славик. — У нас на третьем терминале сорок тысяч этих колпаков лежит! С белыми помпонами! Если завтра таможня или Роспотребнадзор нагрянут по вашей же наводке, нас же оштрафуют так, что мы без штанов останемся! А кредит в банке под залог товара взят! Аркадий Борисович, мы пропали!

— Слушай сюда, дубина стоеросовая, — Воздвиженский понизил голос до вкрадчивого ледяного шипения. — Когда я говорю с трибуны — это высокая государственная политика. Это создание информационного вакуума и управляемого дефицита. Панику не разводи. Никто твои склады трогать не посмеет. А если кто сунется — у них проверка затянется до лета. Коробки не вскрывать, товар не двигать. Сиди на складе тихо и жди моих указаний. Я в Питер еду. Завтра решим, как эти твои колпаки правильно упаковать. Понял меня?

— Понял… — всхлипнул Славик. — Только там ещё гномы ирландские…

— Гномов задвинь за паллеты с картоном. И не отсвечивай.

Депутат нажал отбой и с наслаждением откинулся на мягкий кожаный подголовник. Игра только начиналась.

Скоростной «Сапсан» домчал Аркадия Борисовича до Петербурга в привычном деловом полудрёме под размеренный перестук колёсных пар на стрелках и тихий шелест глянцевых страниц деловых еженедельников. За бронированным окном вагона бизнес-класса мелькали тёмные бескрайние леса Тверской и Новгородской областей, редкие огни глухих полустанков, занесённые мокрым липким снегом, и густая декабрьская ночь. В столице остался шумный паркет коридоров власти, бессмысленные протокольные рукопожатия и духота думских буфетов. Впереди лежал родной, сырой, продуваемый всеми ветрами Петербург.

В вагоне пахло свежесваренным зерновым кофе и лимонным освежителем воздуха. Проводник в накрахмаленном жилете дважды приносил депутату чашку зелёного чая, почтительно склоняя голову: «Чего изволите, Аркадий Борисович? Плед? Свежую прессу?» Воздвиженский лишь отмахивался. В голове крутился текст собственного выступления. Он прикидывал, сколько цитирований дадут информационные агентства к утру. Если тема пойдёт в топ «Яндекса», можно будет сразу зайти к председателю комитета с инициативой создания специальной межведомственной комиссии по контролю за детской праздничной продукцией. А это — бюджеты, согласования, лицензирование, обязательная маркировка… При этой мысли привычная дорожная усталость приятно отступала, уступая место тёплому аппаратному азарту опытного номенклатурного волка.

Московский вокзал встретил депутата промозглым балтийским холодом, запахом дизельной гари и размытыми неоновыми огнями Лиговского проспекта. Служебная «Ауди» с заветными номерами серии «ААА» домчала его до Васильевского острова за какие-то двадцать минут, мягко рассекая мутную жижу на набережных Невы. За мостами высились тёмные громады академий и дворцов, редкие запоздалые прохожие кутались в капюшоны от колючего бокового ветра. Было уже далеко за одиннадцать вечера двадцать четвёртого декабря. Город готовился к католическому Рождеству: в витринах кофеен светились нарядные гирлянды, из дверей модных ресторанов на пешеходных линиях пахло корицей, жареным миндалём и горячим глинтвейном. Но для Воздвиженского этот вечер был лишь тяжёлым перевалочным пунктом перед решающим новогодним броском.

Тяжёлая парадная дверь старинного доходного дома на Среднем проспекте закрылась за ним с глухим чугунным звоном. Поднявшись на просторном бесшумном лифте на четвёртый этаж, Аркадий Борисович вставил массивный ключ в замок собственной пятикомнатной квартиры. Щёлкнули три оборота сложного английского ригеля. В прихожей пахло дорогим парфюмом, сухой кожей и той специфической, звенящей тишиной, которая годами копится в жилищах одиноких, обеспеченных и бесконечно занятых людей.

Из глубины квартиры, ещё до того как хозяин успел снять пальто, откликнулся голос — бодрый, лучезарный, телевизионный:

— Оставайтесь с нами!

Депутат вздохнул, втащил в прихожую портфель и закрыл дверь ногой. Был без двадцати двенадцать. Квартира встретила его так, как встречают дома, где живёт один человек и одна птица: просторной прохладой и тишиной с лёгким привкусом корма. Потолки здесь были выше, чем перспективы большинства соседей, а лепнина по углам помнила времена, когда в этих комнатах умели принимать гостей. Теперь гостей принимали редко, и только по делу.

Он стянул шарф, не снимая пальто, достал телефон и прочёл сообщение от помощницы, которая присматривала за какаду во время его отсутствия и теперь, вероятно, уже спала.

«Воду поменяла. Телевизор оставила. Под новости он начинает перебивать».

— Специалист широкого профиля, — проворчал Воздвиженский. — Психолог пернатых душ.

Когда он уезжал в Москву, телевизор в комнате птицы оставили включённым — чтобы той не было скучно, так выразилась помощница, и в этом слове «скучно» ему послышалась некоторая укоризна, будто в его доме скучать позволено было только ему.

Комната, где жил какаду, находилась в конце коридора. Белая птица с жёлтым хохолком сидела на высокой стойке рядом с клеткой, дверца которой давно стояла распахнутой за ненадобностью, и по тому, как она вытянула шею навстречу хозяину и вскинула хохолок веером, было ясно: ждала. Она успела услышать ключ, шаги, шорох шарфа и теперь сообщала всему миру, что готова к беседе.

— Ну, что смотрим? — спросил депутат, останавливаясь на пороге в пальто, с шарфом в руке.

— Оставайтесь с нами! — радостно ответил какаду.

— Я только вошёл.

— Прошу тишины, — сказал какаду голосом, до странности похожим на голос хозяина, и тут же, без всякого перехода, издал короткую трель, имитирующую телефонный звонок.

Депутат машинально проверил воду в поилке, постучал ногтем по краю кормушки и привычно осведомился, чему птица научилась за время его отсутствия. Выяснилось, что почти ничему: прежний репертуар, торжественный и довольно бессмысленный, пополнился только одним хрустальным звоном, вероятно, услышанным в рекламе, и тремя тактами какой-то песни. Он давно перестал удивляться тому, что птица разговаривает, и обращался с ней так, как обращаются с давним коллегой по комитету: не слишком вслушиваясь, но и не позволяя себе скрывать раздражение, если тот перебивал. Какаду перебивал почти всегда. Едва депутат собрался что-то добавить, он наклонил голову, прислушался к чему-то, и взгляд его стал отсутствующим и жадным, как у зрителя, которому показывают самое интересное.

Телевизор работал в углу, на тумбе. Шла передача об Антарктиде, которую какаду, судя по всему, смотрел с самого начала недели и твёрдо намеревался досмотреть до конца. Диктор с глубоким и несколько траурным голосом называл материк, называл море, называл температуру воздуха, которая вызывала у депутата, сидящего в пальто, невольное сочувствие к тем, кому приходится там жить. На экране тянулась ледяная кромка, и по ней, переваливаясь и толкаясь, шла цепочка пингвинов — серьёзных, деловитых, похожих на учреждение в полном составе. Один за другим они подходили к самому краю и срывались вниз, в тёмную воду. Каждый раз, когда очередная чёрно-белая фигурка исчезала из кадра, какаду подавался вперёд всем телом, вытягивал шею и замирал, будто пытался увидеть, что с ней сталось в глубине.

Депутат не смотрел. Он занимался пальто, возился с пуговицей и слышал лишь плеск, равномерный, как дождь на чужой даче. Для него это был обычный телевизионный шум, ни к чему не обязывающий и существующий исключительно для того, чтобы заполнять паузы между делами. Он вышел в коридор, повесил пальто, вернулся и взял пульт. Какаду сердито встрепенулся.

— Оставайтесь с нами! — сообщил он спине хозяина, когда тот повернулся к тумбе.

— Хватит с тебя географии, — проворчал Воздвиженский. — У меня от твоих пингвинов и так голова кругом.

В этой комнате он бывал реже, чем в любой другой, и всякий раз удивлялся тому, как легко она отнимает у него осанку. Здесь не было ни кресел для гостей, ни портретов, ни зеркал; здесь были клетка, стойка, мешок с кормом, тумба с телевизором и широкий подоконник, на котором летом лежали солнечные квадраты. Пахло семечками, тёплым пером и той особой пылью, которую поднимают птичьи крылья. Стоя на пороге, депутат всегда на секунду чувствовал себя гостем в чужом доме, и это раздражало его тем сильнее, что дом был его собственный. Помощница однажды назвала эту комнату «комнатой для разговоров». Он поправил её и заметил, что для разговоров у него есть кабинет, а здесь содержится птица. Помощница промолчала так красноречиво, что он до сих пор помнил это молчание.

Он убавил звук до слабого шороха, так что диктор ещё шевелил губами, а пингвины ещё шли и падали, но уже беззвучно, как в немом кино. Какаду недовольно переступил лапами. Он попробовал повторить последнюю интонацию диктора, торжественную и скорбную, — «Лёд, лёд…» — сбился на гортанный звук собственного удовольствия и занялся жердочкой: потянул её клювом, пощёлкал, снова потянул, как человек, который не знает, чем занять руки.

Депутат стоял посреди комнаты и впервые за этот день получал то, чего хотел: тишину. Он слушал её с наслаждением человека, который весь день говорил для публики. Что-то тихо звенело в люстре, где-то далеко за окном хлопнула дверца машины, в доме напротив мерцала чужая гирлянда — одна, зелёная, на одном окне. Он подумал, что вот сейчас сядет, выпьет чаю, расстегнёт воротничок и никому ничего не будет должен.

Из дальней комнаты, где стояли старинные часы, донёсся первый удар.

Какаду перестал возиться с жердочкой. Он медленно, всем корпусом, повернул голову к хозяину.

Часы били полночь не торопясь, с той важностью, которую старые вещи позволяют себе в присутствии тех, кто моложе их на век. Депутат считал удары машинально, как считают ступени на знакомой лестнице: четыре, пять, шесть. Между восьмым и девятым пауза вышла чуть длиннее остальных, и он, не придав этому значения, подумал только, что надо бы отдать механизм в починку. На десятом ударе он понял, что какаду не издал ни звука.

Это само по себе было странно. Птица, не упускавшая случая прокомментировать любой шорох, сидела неподвижно, как чучело, выставленное в витрине дорогого магазина, и смотрела на хозяина — не вбок, по-птичьи, одним глазом, а прямо, обоими, что какаду делают крайне редко и только с определёнными намерениями. На одиннадцатом ударе депутат хотел спросить, что с ней, и не успел: на двенадцатом в птичьих глазах загорелся свет.

Зеленоватый, мягкий, ничуть не зловещий, если вдуматься, — такой свет бывает у ёлочной гирлянды в тёмной комнате, когда лампочка уже на исходе. Он не бил лучом и не метался по стенам, но стоял в глазах ровно и ясно, как два маленьких окна в чужой дом. Депутат шагнул в сторону, чтобы поймать угол зрения, и свет не исчез. Он попытался объяснить его отблеском экрана: телевизор, убавленный до шороха, давал меняющиеся пятна — голубое, белое, серое, — и в какой-то момент на экране наступила тёмная ночная съёмка, где не было видно ничего, кроме тусклой ряби. Зелень в птичьих глазах осталась. Она не отражала экран. Она жила своей жизнью.

— Загадай три желания, — отчётливо произнёс какаду. — Я твоя волшебная лампа.

Голос его не изменился, но интонация была другой. Привычная торжественная бессмыслица, которой птица пересыпала любое высказывание, исчезла; слова прозвучали ровно и просто, как произносит их человек, исполняющий давно известную ему обязанность.

Депутат ждал повтора. Он ждал, что какаду, как обычно, продолжит с середины, перебьёт сам себя трелью телефона или сообщит о необходимости тишины. Ничего не последовало. Птица смотрела и ждала. Тогда он усмехнулся — коротко, с чувством превосходства, какое испытывает взрослый, когда ребёнок пытается его напугать, — и решил, что всё объясняется просто.

— Аладдин, — сказал он вслух. — Конечно. Её тут целую неделю чем-то кормили в промежутках между пингвинами.

Для верности он обвёл комнату взглядом: не мигает ли где-нибудь динамик, не торчит ли из-за шторы чей-нибудь телефон, не прячется ли за тумбой племянник помощницы с видеокамерой, о существовании которого депутат был осведомлён лишь смутно. Динамика не нашлось. За шторой висела штора. Он даже, пожалуй, слегка огорчился: розыгрыш был бы понятен, а значит, и наказуем.

Мысль была удобной. Он тут же достроил её до законченной формы: помощница, оставляя телевизор включённым, включала не только природу, но и всё подряд, мультфильмы, фильмы для семейного просмотра, а птица запоминала целые реплики, и вот теперь выдала одну из них в самый подходящий момент. Совпадение со временем суток не удивляло его: рождественская полночь сама просилась в такие истории. Завтра надо будет спросить помощницу, что именно она ему включала.

И всё же он не двигался с места. Зелёный свет мешал. Как бывает с человеком, пытающимся вспомнить имя, которое вертится на языке, депутат чувствовал, что объяснение у него хорошее, но существует отдельно от происходящего, как удобное кресло в соседней комнате.

Он поймал себя на том, что разговаривает с птицей так, как привык разговаривать с людьми, чьё место в иерархии ещё не установлено: слегка свысока и с готовностью немедленно сменить тон, если окажется, что свысока смотреть не на кого. Это открытие ему не понравилось.

Тогда он поступил так, как привык поступать с оппонентами, чьи доводы казались ему подозрительно стройными: перешёл к допросу. Подошёл на шаг, выпрямился, сложил руки за спиной и спросил с той ласковой вежливостью, с которой в комитете задают вопросы, после которых отвечающий обычно запинается:

— Уважаемый коллега, Аладдина показывали? До конца досмотрели, пернатый политолог? Ну-ка прекращай фокусы.

Какаду ничего не ответил. Он ждал. Ждал так терпеливо и так внимательно, словно слова хозяина были для него не помехой, а необходимой частью процедуры. Депутат усмехнулся ещё раз, довольный собственным остроумием, и поднял глаза. И только тогда, дождавшись, когда он договорит, когда усмешка сойдёт с его лица и взгляд встретится со взглядом, птица повторила:

— Загадай три желания. Я твоя волшебная лампа.

Вот этого — паузы, терпения, дождавшегося своей очереди, — депутат не мог объяснить ни Аладдином, ни телевизором. Он только что своими глазами видел, как эта самая птица перебивает передачу о пингвинах. А теперь она не перебивала. Она слушала.

Какаду не добавил ни слова. Он не сообщал, откуда взялась лампа, не называл условий, не предупреждал и не уговаривал. Он сидел на стойке в белом оперении, с разведённым жёлтым хохолком, с двумя зелёными фонариками на месте глаз, и это было всё. Предложение было простым, как заученная фраза, и от этого казалось особенно серьёзным.

Депутат медленно, не спуская с него глаз, подошёл вплотную. Ему казалось, что он поступает разумно: сейчас он ответит, как отвечают на глупую шутку, коротко и с усмешкой, птица осечётся, свет погаснет, и он пойдёт пить чай. Он даже придумал, что скажет, и открыл рот, чтобы произнести это вслух.

И замер на вдохе, потому что вдруг не смог решить — шутка это, или нет.

— Ну, сделай из меня красивую птицу, — сказал он наконец, и слова вышли развязнее, чем он рассчитывал. — Посмотрим. Пожелать денег или должности повыше он не решился. Если это розыгрыш со скрытой камерой, такая запись завтра же окажется в интернете. Куда безопаснее потребовать что-нибудь совершенно нелепое — например, превратиться в птицу.

Он сказал это так, как говорят «ну-ну» человеку, обещающему вскочить на лету в поезд: с запасом иронии на оба исхода. Расчёт был прост. Птица, разумеется, промолчит, свет — разумеется, погаснет, а завтра он придумает, как вывести из строя помощницу, у которой телевизор слишком много говорит по ночам. Но, пока слова ещё висели в воздухе, в голове у него, помимо воли, сама собой вспыхнула картинка. Не лебедь, не жар-птица, не какой-нибудь экзотический красавец из зоопарка, а пёстрый бабушкин петух, который лет пятьдесят назад царствовал во дворе у забора и которого мальчик, каким депутат когда-то был, считал самым великолепным существом на свете.

Петух был в самом деле хорош. Огненно-рыжее с зелёным металлическим отливом оперение, хвост дугой, как сабля, красный гребень, надменный, как корона, и совершенно хозяйская уверенность в том, что весь двор, включая бабушку, принадлежит ему по праву рождения. Мальчик стоял и любовался, пока птица, с достоинством повернув голову, не обходила его сбоку, и тогда он уже знал, что сейчас последует, и не успевал отступить: петух норовил клюнуть его в то самое место, до которого человеческому достоинству труднее всего дотянуться. Депутат, стоя посреди комнаты, ещё успел улыбнуться этой картинке — с тем снисходительным теплом, с каким взрослые вспоминают собственные детские унижения, когда те уже не могут причинить вреда.

В глазах какаду вспыхнуло ярче.

Перемена началась не с него самого, а с комнаты. Край стола, на который он опирался ладонью, внезапно пополз вверх, как поднимается берег, когда лодку сносит течением, и вместе с ним поплыл потолок, шкаф, лампа на высокой подставке. Депутат ещё подумал, что у него закружилась голова, и ухватился за край, чтобы не упасть, но вместо привычных пальцев в поле зрения оказалось что-то пёстрое, широкое, вздрагивающее и состоящее из перьев. Он потряс рукой. Перья потряслись. Это было крыло.

Сказать, что он испугался, значило бы приукрасить: страх требует хотя бы секунды, чтобы осознать себя, а секунды ему не дали. Следующее, что он услышал, был звук. Мелкий, дробный, сухой щёлк-щёлк по паркету, словно кто-то быстро-быстро стучал костяшками пальцев по крышке стола. Он опустил голову, и голова опустилась неожиданно далеко и слишком быстро, а в поле зрения вошли две лапы — жёлтые, сухие, чешуйчатые, с тремя когтистыми пальцами впереди и четвёртым сзади, с острыми шпорами. Лапы стояли там, где у человека стоят ноги, и принадлежали, как ни крути, ему. Он перевёл взгляд на грудь. Оперение на груди было рыжее, медно-зелёное, с металлическим блеском, — тем самым цветом, какой он только что вспоминал. Костюм, как и положено в сказках, не стал выяснять подробностей и ушёл вместе с хозяином в перья.

«Это бабушкин, — успел он подумать, и мысль вышла почти спокойной, как у человека, потерявшего способность удивляться. — Даже перья те же».

Нужно было немедленно что-то делать, и он решил делать то, что делал всегда: брать происходящее под контроль. Контроль начинался с виновника. Виновник сидел на своей стойке, огромный, как башня — потому что теперь депутат смотрел на него снизу, — и не отрывал горящих глаз от того, что натворил. Депутат шагнул к нему. Он хотел поставить ногу, как ставил её тысячи раз, и поставил лапу в то место, где должна была оказаться ступня, и тут же понял, что опорная точка расположена совершенно иначе. Лапа пошла вперёд, вторая не успела, он сбился на несколько мелких дробных шажков, которые вынесли его на середину комнаты и закружили на месте, как волчок. Спина ходила ходуном. Хвост, о существовании которого он узнал только сейчас, цеплялся за ножку стола.

В самый разгар этого унижения на паркете, в двух шагах от него, обнаружилась крошка — обыкновенная крошка от печенья, давно оставшаяся без внимания. Мир сузился до неё. Она была круглая, золотистая и несомненно съедобная, и какая-то часть его, о существовании которой он не подозревал, уже склонила голову, уже примерялась, уже собиралась… Он остановил себя усилием, достойным лучшего применения, и отвернулся с видом человека, которого застали за чтением чужих писем. Крошка осталась лежать на месте. Он делал вид, что её нет.

Тогда он вскинул голову. Он выпрямил шею, как выпрямляют её перед важным заявлением, собрал в груди весь свой воздух и весь свой авторитет и приготовился произнести самую властную фразу из всех, какие знал. «Слушай ты…» — начал он про себя, и то, что вырвалось наружу, было совсем не «слушай ты».

— Ку-ка-ре-ку!

Крик вышел оглушительный, звонкий, торжествующий, с настоящей петушиной уверенностью в том, что рассвет без него не наступит. Он ударил в потолок, отозвался в стёклах и ушёл по коридору. Депутат ужаснулся. Он попытался возразить, но следующий звук был тем же: «Ку-ка-ре-ку!» — и ещё раз, потому что остановиться на этом слоге оказалось труднее, чем начать. За стеной кто-то сердито застучал по батарее отопления.

Какаду сперва с любопытством следил за происходящим, наклонив голову набок, как зритель, увидевший нечто занятное. Но вот эти крики — громкие, резкие, на совершенно птичьем языке, который он, надо полагать, понимал куда лучше человеческого, — оказались для него неожиданностью. Он съёжился. Хохолок прижался к голове, крылья дёрнулись, он отступил по жердочке назад на два шага и замер, вцепившись в стойку когтями, с выражением такой растерянности, какая бывает у человека, нажавшего не ту кнопку. Свет в его глазах мигнул и стал неровным.

И в этот момент петух исчез.

Просто исчез: ощущение огромного мира, поднимающегося вверх, ушло, как вода из ванны, комната вернула себе прежние размеры, потолок опустился на место, а депутат обнаружил, что стоит на двух ногах, в измятом, но абсолютно целом костюме, и ладонь его лежит на краю стола, до которого секунду назад он не мог дотянуться. Он поднял руку и повертел перед лицом. Пальцы были на месте, все пять, чуть дрожащие. Он перенёс вес с ноги на ногу, ощутил подошвы собственных туфель, потрогал воротничок и откашлялся, проверяя голос. Голос был его, с привычной хрипотцой и привычной интонацией, и это оказалось почти невыносимо — слушать, как он зазвучал после птичьего крика.

— Я же про петуха ничего не говорил! — возмутился Воздвиженский. — На каком основании самовольничаешь?!

Он всё ещё держался за стол — не потому, что нужна была опора, а потому, что ладонь не желала отпускать единственный предмет, доказавший ему, что мир существует в прежних размерах. Какаду на стойке нахохлился, втянул голову и смотрел на него так, как смотрят на человека, только что наделавшего шуму в тихом доме. Свет в его глазах горел, но неярко, будто вернулся из дальней дороги.

— Я сказал: красивая птица! Ты русский язык вообще понимаешь, чучело заморское?! У бабушки петух красивым казался только из-за забора. А если уж выбирать птицу по-настоящему представительскую…

Он не договорил. Фраза оборвалась на «если уж», потому что в голове, пока губы ещё подбирали слово, мелькнуло сразу несколько образов — быстро, как мелькают в окне вагона фонари. Фламинго на одной ноге, слишком розовый, слишком хрупкий. Лебедь, слишком сентиментальный и к тому же в паре. Жар-птица, которая из сказки. И наконец — павлин: не просто павлин, а целиком, во всём великолепии, с хвостом, развёрнутым как государственный флаг, шествующий по газону загородного зоопарка, куда как-то раз возили иностранных гостей. «Павлин, — подумал он с тихим удовлетворением. — Вот это другое дело».

Он не сказал этого вслух. Он только подумал.

Но птица, на которую он смотрел, подалась вперёд.

На этот раз превращение началось не с мира, а с него самого. Шея потянулась вверх, плавно и надменно, и голова, увенчанная маленькой короной из перьев, поплыла над столом, как знамя над колонной. Грудь налилась синевой — густой, переливчатой, с бирюзовым отливом, какой не передать ни одной краской. Он сделал шаг, потом ещё один, и шаги эти вышли степенными, неторопливыми, с лёгкой торжественной задержкой на каждом, как ходят по ковровой дорожке люди, знающие, что за ними наблюдают. Сзади что-то с шелестом поднялось и раскрылось, огромное, тяжёлое, шуршащее, и он понял, не оглядываясь, что за ним следует хвост — не один из тех, что бывают у птиц, а настоящий, парадный, расходящийся веером в человеческий рост, с сотней глаз, мерцающих золотом и зеленью.

Он с удивлением отметил, что слышит себя: шорох перьев по паркету, негромкий костяной перестук когтей, дыхание, ставшее глубже и торжественнее. Мир приобрёл ту чёткость, какую имеют предметы в хорошо освещённой витрине. Торшер стоял где следует, кресло стояло где следует, а какаду — маленькое белое существо на стойке — казался теперь не собеседником, а зрителем, причём зрителем благодарным, и от этой мысли у депутата, вопреки всякому здравому смыслу, потеплело там, где у птиц помещается самолюбие.

Комната лежала у его ног. Он обошёл её по кругу, и это было, надо признать, наслаждение. Мышцы двигались без усилия, осанка получалась сама собой, а в каждом пере ощущалась такая безупречная уместность, что ему вдруг показалось: вот так, именно так, он и должен был выглядеть на трибуне все эти годы, когда выдерживал паузы и поворачивал голову к залу. Он приостановился у окна, и в тёмном стекле, как в кривом зеркале, проступило отражение. Огромная синяя птица с развёрнутым веером смотрела на него из ночи, величественная и пугающе красивая. На мгновение депутат замер, любуясь собой с тем простодушным восхищением, которое бывает у людей, впервые увидевших свой портрет в хорошей раме.

Мгновения хватило, чтобы понять, что именно он видит.

Он дёрнулся в сторону — резко, неловко, как человек, пойманный за чем-то неприличным, — и хвост, о размерах которого он не подумал, снёс с подоконника вазочку, потом задел занавеску и увлёк её за собой. Тяжёлая ткань встала за его спиной вторым веером, огромным и бессмысленным, и в этом было что-то до того нелепое, что даже будь у птицы возможность смеяться, она бы не смогла. Красота, придуманная в воображении, оказалась куда менее удобной в обычной тесной комнате с мебелью, окном и шторой. Он попытался развернуться, но пышный хвост застрял между столиком и торшером. Депутат рванулся, отчаянно забил крыльями, и торшер опасно качнулся.

Тогда он закричал.

Это был совсем не петушиный окрик — не победное «ку-ка-ре-ку», а пронзительный, раздирающий уши, неожиданно кошачий вопль, пробивающийся сквозь стены и вылетающий в ночь. «Мя-а-а-о-у!» — понеслось по квартире, отдаваясь в люстре и в хрустале шкафа, и сам он испугался этого крика больше, чем всего остального. Он хотел остановиться, но вопль требовал продолжения, как икота, и он выдал ещё один.

Какаду, едва оправившийся от первого потрясения, присел так, словно в комнату ударила молния. Его хохолок прижался к голове, глаза расширились, и в тот же миг, одновременно с воплем, всё закончилось. Синяя тяжесть хвоста пропала, шея вернулась к привычной длине, пол снова оказался на своём месте, а на ковре посреди комнаты стоял человек в мятом костюме, с растрёпанными волосами и приоткрытым ртом, из которого ещё не вышло последнее эхо.

Он стоял, не двигаясь, и смотрел туда, где только что был хвост. Потом, сам не замечая этого, развернул плечи и поднял подбородок, как будто веер ещё колыхался за спиной. Заметил, рассердился, опустил плечи. Отошёл от окна, всё ещё оглядываясь через плечо. Заговорить он пока не решался: слишком свежим было воспоминание о том, что выходит из его горла, когда он собирается что-нибудь сказать.

Что-то горячее поднималось у него в груди. Не страх, не удивление — они уже прошли. Стыд, густой, душный, оттого и превращавшийся быстро в злость. Он дважды за десять минут превратился в птицу в собственной гостиной, и вторая из этих птиц ему понравилась. Это было, пожалуй, хуже всего. Он развернулся к стойке, готовый высказать наконец всё, что думает, и столкнулся с взглядом, в котором светилась ровная, неумолимая серьёзность.

— Два желания уже исполнены, — сказал какаду. — Побойся третьего.

После двух птичьих воплей человеческая фраза, произнесённая из клюва, прозвучала особенно ясно, почти торжественно, как объявление в пустом вокзале. Свет в глазах птицы стоял ровно. Не было в нём ни угрозы, ни сочувствия — только терпеливая простота счёта: один, два, остался один. Депутату померещилось в этом замечание о его собственном поведении, едва ли не выговор, сделанный тоном, каким нерадивым секретарям напоминают о сроках.

Он слышал, как вскипает. Ему казалось, что вскипает не он, а весь вечер сразу: невнятная речь в Москве, пробка на мосту, водитель с ёлочными шарами, мятый костюм, вазочка, торшер, ночной вопль, оставшийся в ушах. Всё это стояло в нём, как вода в закупоренном чайнике, и просилось наружу. Он ещё успел заметить, что за окном напротив мигала чья-то гирлянда, равнодушная и бодрая, и что из соседней квартиры слабо доносилась музыка — одна из тех, какие бывают на праздниках, где людям хорошо. Эта музыка — ровная, нарядная, ничего не знающая о том, что здесь произошло, — показалась ему почти оскорбительной.

— Побойся! — выдохнул он. — Мне, в моём собственном доме, объясняют про «побойся»! — Я тебя на чучело в зоологический музей отправлю! Я был петухом! Я был павлином! В собственной гостиной, как… как…

Какаду смотрел и ждал.

— Это что, праздник такой? Рождество? Их Рождество? Ёлки эти, мишура, подарки, Санта, Мороз, дед этот с мешком, весь этот ваш праздничный бред, от которого люди теряют рассудок и по ночам разговаривают с птицами!

— Побойся, — повторил какаду, без нажима, как повторяют фразу из давно знакомого текста.

Именно это спокойствие и стало последней каплей. Если бы птица злорадствовала, если бы дразнила, если бы в её голосе слышалось хоть что-нибудь человеческое, он нашёл бы, куда направить гнев. Но какаду говорил так, как диктор читает прогноз погоды, и гневу оставалось только одно: выйти наружу.

Депутат уже не боялся. Он стоял посреди комнаты, красный, взъерошенный, с выбившейся из брюк рубашкой, и то, что поднималось в нём, было слишком большим, чтобы его можно было остановить. На трибуне он выбирал слова. Он взвешивал их на ладони, рассчитывал паузу, искал место, где можно дать голосу дрогнуть. Здесь не было ни трибуны, ни зала, ни паузы. Он набрал воздуха и сказал всё сразу, на одном дыхании, как не говорил никогда.

— Да чтоб этот Новый год со всеми подарками и Дедом Морозом катился к чёрту!

Слова ударились о стены и упали. В комнате наступила тишина — не обычная, а плотная, как перед грозой, когда воздух сам прислушивается к тому, что скажет небо. Какаду не шевельнулся. Свет в его глазах вспыхнул так ярко, что тени на потолке на мгновение разбежались по углам, и птица произнесла одно только слово, негромко и без всякой интонации:

— Исполнено.

Комната на секунду потемнела. Не погасла — потемнела, как темнеет лицо человека, у которого в голове проносится нехорошая мысль. Лампа под абажуром дрогнула, телевизор моргнул, и за окном, во дворе-колодце, разом, на всех этажах, погасли чужие гирлянды. Прошла секунда, другая — и они вспыхнули снова, как ни в чём не бывало, перемигиваясь между собой, и двор принялся жить дальше. Депутат увидел это краем глаза и принял за перебой в сети.

Он не успел ничего возразить. Он даже не успел договорить собственную мысль, потому что договаривать было нечего. Внутри у него всё ещё клокотало, и он ждал привычного — чувства, что тело куда-то уходит, потолок поднимается или пол плывёт, — и по этому ожиданию, по этой привычке, выработанной за считаные минуты, он вдруг поймал себя на том, что смотрит на собственные руки. Пальцы на месте. Все десять. Ладони его, ухоженные, с блестящими ногтями, тихо подрагивали перед ним.

Ничего не изменилось.

Комната была прежней, с торшером, всё ещё покачивающимся на ножке, с шёпотом телевизора, где ледяная кромка бесконечно тянулась мимо чьей-то вечности. Гирлянда напротив мигала. Часы за стеной тикали. Он даже успел подумать, что третье желание было всего лишь словами, и что слова наконец-то перестали действовать, и от этой мысли ему сделалось одновременно легко и пусто. Но какаду смотрел на него с таким выражением, с каким смотрит на человека врач, у которого есть плохие новости, а у пациента ещё нет сил их слушать.

Что-то уже произошло. Только не здесь.

Там, где пахло не коньяком и казённой пылью, а свежей смолой и горячим тестом, в ту же самую ночь, за несколько мгновений до того, как в петербургской гостиной прозвучало последнее слово, никто и не думал о конце света. Под Великим Устюгом, среди заиндевевших елей, стояла усадьба, и окна её светились так, как светятся окна домов, в которых работа ещё не кончилась, но уже приятна.

В большой комнате с низким потолком, обшитой золотистым деревом, у окна, расписанного морозными узорами, Дед Мороз завязывал мешок. Делал он это не спеша, обстоятельно, как делают дело, которому отдано много веков: проверял края, разглаживал складки, прикладывал ладонь к тугому боку, словно слушал дыхание. Борода его была белая и густая, как первый снег в безветренный день, и поверх красного кафтана лежала такая тишина, что казалось, даже время в этой комнате двигалось медленнее, из уважения. До праздника оставалось ещё несколько дней, но мешок он готовил заранее: у каждого подарка, считал он, должно быть время привыкнуть к дороге.

На столе, на лавках, на подоконнике лежали свёртки в разноцветной бумаге, перевязанные лентами, каждый — с маленькой бирочкой, написанной рукой, у которой не было ни одного небрежного росчерка. В углу, в корзине, шуршали письма: из городов и деревень, из больниц и интернатов, из квартир на девятых этажах, — детские, кривые, торопливые, с кляксами и приклеенными картинками. Здесь не требовалось спрашивать, ради кого всё это делается. Об этом говорили сами бумажные края, истёртые на сгибах, бесчисленное количество раз развёрнутые и сложенные снова.

— Постой-ка, — сказала Снегурочка, склонившись над одним из свёртков.

Она была в тёплой кофте поверх голубого платья, с косой, перекинутой на плечо, и держала в руке бирку, на которой что-то было приписано мелким почерком. Лицо у неё было сосредоточенное, как у человека, которому предстоит работа, не терпящая спешки, и в этой сосредоточенности угадывалась привычка отвечать за всё, что делается в доме. Она заметила, что свёрток, лежавший у самого края, никак не помещается в мешок на нужном месте. Тот должен был оказаться в конце пути, в одной из квартир, где девочка с утра ждёт у ёлки, и распаковывать его следовало первым. Снегурочка вздохнула, развязала уже затянутый мешок и бережно уложила свёрток сверху, прямо под горловину.

— Мешок пока не затягивай, — сказала она. — Этот положи сверху. Девочка сама его распакует.

— Девочка пусть распаковывает, а я посмотрю, — отозвался Дед Мороз добродушно, и глаза его, лучистые, чуть прищуренные, вспыхнули голубым.

Из кухни, неся подносы с пряниками, вышел повар, широкоплечий, с мукой на локтях и неистребимым выражением человека, который всегда готов угостить. Пряники были румяные, с глазурью, в виде звёзд и оленей, и пахли мёдом, имбирём и ещё чем-то необъяснимо праздничным. Он остановился посреди комнаты, оглядел столы и со вздохом оценил масштабы бедствия.

— Тогда кто-нибудь пусть возьмёт у меня пряники, — сказал он. — А то я тут всем обещал оставить по одному, и сам уже плохо верю.

Все засмеялись, и на минуту в комнате стало так тепло и просто, что исчезли и мешок, и срок, и длинная зима. Из конюшни донеслось фырканье и перезвон бубенцов: олени, чуя запах пряников, переступали в стойлах и позвякивали упряжью. Кто-то из помощников, шедший с охапкой сена, остановился у дверей, прислушался, засмеялся и пошёл дальше. Усадьба жила привычной вечерней жизнью, доброй и размеренной, как дыхание спящего большого существа.

Во дворе, под навесом, стояли сани, начищенные до молочного блеска, с высокой гнутой спинкой и полозьями, на которых за много веков не осталось ни одной царапины. Тронуться в путь им предстояло через несколько дней, и персонал уже протирал каждую завитушку, стараясь не мешать друг другу и всё-таки мешая.

И вдруг Снегурочка подняла голову.

Она сама не поняла, что именно её насторожило. Звук? Нет, звук оставался прежним: шуршала лента под её пальцами, потрескивала печь, где-то далеко звенела посуда. Свет? Свет тоже был тем же. Но, повернувшись к окну, за которым стояла синяя ночь, она увидела, что привычный просвет между двумя крайними елями, всегда чёрный и узкий, как приоткрытая дверь, исчез. На его месте поднималась дымка — тёмная, густая, почти живая, и в глубине её, медленно и беззвучно, что-то вспыхивало: то зелёным, то белёсым, как отблески далёкой грозы.

— Дедушка, — сказала она тихо. — Взгляни.

Дед Мороз протянул руку к посоху, но не успел даже коснуться его навершия: дымка уже поднялась до самого окна, и на её клубящемся фоне ярко и страшно возникли очертания крыльца, стены соседней постройки, резной конёк кровли, словно кто-то выхватывал их из тьмы коротким ударом молнии. Бубенцы в конюшне вдруг смолкли. Лента вывалилась из рук Снегурочки.

— Кто у двери, идите сюда, — сказала она громче, не отрывая взгляда от окна. — Все ко мне, сюда!

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела. Свет вспыхнул, на один короткий миг осветив лес до самого дальнего ствола, и всё свелось к одному удару: беззвучному, как вздох, без грохота и без боли. Никто ничего не понял. Никто не успел испугаться.

А потом дымка, как будто сделав своё дело, стала оседать.

Она оседала лениво, расползалась клочьями, тянулась по снегу седыми лохмотьями и таяла в морозном воздухе, пока не открылась поляна. Широкая, ровная, заснеженная поляна среди леса, под большой зимней луной, и на ней — ни крыльца, ни крыш, ни окон, ни трубы, из которой ещё минуту назад шёл дым. Только снег, голубой от лунного света, и тёмные ёлки по краям, молчаливые, как после чьего-то ухода. Ни сугробов, ни обломков, ни следов, по которым можно было бы понять, что здесь жили люди. Ни человека, выбежавшего предупредить остальных, ни одной шапки, оброненной в спешке. Снег лежал ровно, нетронуто, как чистый лист.

Где-то в глубине леса треснула ветка под тяжестью инея. Потом снова стало тихо.

В петербургской гостиной по-прежнему стояла та самая тишина, в которой депутат смотрел на свои руки. Он смотрел уже долго, и это занятие было бы смешным, если бы не было так страшно: он ждал, что с пальцами что-нибудь случится. Пальцы оставались пальцами. Тогда он осторожно поднял глаза на птицу.

Свет в глазах какаду гас. Он не исчез разом, как выключенная лампочка, а угасал постепенно, как угасает уголёк в остывающей печи: сначала тускнела зелень, потом в глубине проступило обычное, тёмное, внимательное и глуповатое, пока два блестящих птичьих глаза не стали просто двумя блестящими птичьими глазами. Какаду переступил на жердочке, встряхнулся всем телом, поднял крыло и принялся неторопливо перебирать перья, как после долгого дня человек расправляет воротник. Потом издал одну короткую трель — телефонный звонок, которым давно пользовался вместо приветствия, — и вытянул шею, прислушиваясь, не откликнется ли кто-нибудь.

Никто не откликнулся. Птица потеряла к хозяину всякий интерес.

Депутат подался вперёд. Вопросов у него было много, и самый первый давно сидел в горле: что это было, и что теперь. Он уже набрал воздуха, чтобы произнести его, и остановился, потому что вспомнил одну вещь, от которой по спине прошёл холодок. Павлина он не называл. Он не говорил этого слова, он даже не шевельнул губами. Он только подумал: «Павлин. Вот это другое дело». И птица услышала.

Он стоял и смотрел на какаду, и в голове у него быстро, с нехорошей отчётливостью, вставало то, что сейчас казалось ему неоспоримым: эта тварь читает мысли. Что именно она читает и по какому принципу, он не знал и не собирался выяснять. Знал только, что пока он стоит здесь, думать нельзя ни о чём. Он попытался нащупать в голове что-нибудь безобидное — таблицу умножения, расписание поездов, — и немедленно обнаружил, что любая попытка не думать о чём-то опасном порождает именно ту мысль, которой он хотел избежать. Он думал о том, что нельзя думать о птицах. Он был в ужасе.

Вывод напрашивался один, и сделал его не человек, а, пожалуй, чиновник, привыкший решать любую проблему переносом в другое помещение. Нужно было уйти. Он попятился к двери, не сводя глаз с жердочки, переступил порог, нащупал за спиной ручку и вышел в коридор, не сказав ни слова. Ключ, как всегда, висел на гвоздике у косяка. Он снял его, вставил в замочную скважину и повернул, дважды, до упора, стараясь, чтобы замок щёлкнул как можно тише. Он понятия не имел, чем замок мог бы помочь против птицы, которая слышит мысли. Но запертая дверь успокаивала, как успокаивает любая преграда, поставленная между собой и тем, что понять невозможно.

«И павлина я ведь только… — обрывисто подумал он уже у порога, и, спохватившись, замолчал, не решаясь додумать. — Всё. Не думать».

Он пошёл спать. В спальне было холодно и темно, и он долго лежал на спине, глядя в потолок, прислушиваясь к собственной голове так, как прислушиваются к тикающему в чужом чемодане. Ему хотелось пить, но он побоялся хотеть. Ему хотелось, чтобы всё это оказалось сном, но и этого он не решился пожелать. Он закрыл глаза, стараясь представить себе ровное серое поле, на котором ничего нет, и в какой-то момент поле действительно возникло, пустое, огромное, заснеженное, и показалось ему таким тревожным, что он поспешно отогнал его и стал считать до ста. Заснул он только под утро, не сказав себе даже «спокойной ночи».

Утром двадцать пятого декабря в Петербурге было сумрачно и не по-праздничному тихо. Депутат проснулся поздно, и первые несколько секунд жил в блаженном неведении, пока память, как неприятный гость, не вошла без стука. Он полежал, прислушиваясь. В доме стояла тишина. Потом, из дальнего конца коридора, откуда-то издалека донёсся привычный звук: сухое, равномерное поскрёбывание когтей по дереву. Какаду возился на жердочке.

Он вышел в коридор в халате, босой, и остановился у запертой двери. Ключ торчал в замке, как он его оставил. Постояв немного, он потянулся к ручке, но рука повисла в воздухе. За дверью что-то тихо скрипнуло, потом наступила короткая пауза, и снова — скрёб, скрёб, скрёб. Это была обыкновенная птица, занятая обыкновенным птичьим делом, и всё же в этом звуке чудилось что-то нехорошее, как в чужом дыхании за стеной. Он убрал руку.

— Позже, — произнёс он шёпотом, сам не зная, кому.

Дверь осталась запертой. Он прошёл в кабинет, где стоял второй телевизор, большой, плоский, с утренним каналом новостей, включил звук и опустился в кресло, не заметив, что не сел, а скорее упал. Кофе он себе не сделал: до чашки ли, когда мысли, как показала ночь, могут быть услышаны.

Диктор говорил своим обычным дикторским тоном, ровным и чуть заботливым, о ценах, о погоде, о морозах, обещанных к Новому году, о чём-то в Госдуме. Депутат слушал вполуха и вдруг уловил слова «Великий Устюг», произнесённые с той особенной осторожностью, с какой в новостях произносят то, чему ещё не придумали названия. Он поднял голову. Диктор говорил: «…сообщение, которое поступило сегодня рано утром…», и дальше слова пошли мимо него, потому что в кадре появилась поляна.

Широкая, белая, заснеженная поляна среди леса, с низким утренним небом над ней. Камера двигалась медленно, словно боялась нарушить что-то, и показывала ёлки по краям, ровные, чёрные от инея, а между ними — снег, чистый, гладкий, без единого следа. Потом пошёл вертолётный план, и поляна оказалась ещё больше, ещё белее и пустее, а по снегу бежала тень машины, подчёркивая, что на земле ничего нет.

Корреспондент стоял в кадре в тяжёлом тулупе, с красным от мороза лицом и микрофоном, плотно прижатым к воротнику. Он говорил быстро, чуть сбивчиво, как говорят люди, которых заставили объяснять то, чего они сами не понимают.

— За моей спиной место, где ещё вчера стояла усадьба Деда Мороза, — сказал он и показал рукой за плечо. — Сегодня здесь, как вы видите, нет ничего. Ни построек, ни следов, ни обломков. Местные жители рассказывают, что около часа ночи над лесом видели вспышки, но выйти к поляне никто не решился. Утром на месте усадьбы обнаружен только снег.

Депутат не двигался. Корреспондент продолжал: говорил о проверках, о специалистах, которые уже выехали, о том, что версий пока нет и никто не может объяснить. Говорил и о людях, которые жили и работали в усадьбе, и о том, что о них ничего не известно, и слова эти доходили до депутата, как доходят голоса из соседней комнаты. Он слышал в них не сообщение, а эхо.

«С подарками, — подумал он, не шевеля губами. — С Дедом Морозом».

Он вспомнил свои слова — не те, что говорил вчера с трибуны, а другие, выкрикнутые в пустой комнате. И птичье «Исполнено». И то, как он смотрел на свои руки, ожидая беды, а беда произошла где-то в другом месте. Не было ни огня, ни дыма, ни разрушений. Не было следов вмешательства, злого умысла, катастрофы. Было нечто куда более точное: ответ, исполненный буквально, без лишней жестокости и без малейшей ошибки.

Рука его машинально потянулась к пульту, чтобы прибавить звук, и замерла на полпути, потому что камера снова вернулась к поляне. Пустая, белая, она лежала на экране в ровном утреннем свете, и в её пустоте не было ничего непонятного. Он узнал её, как узнают собственную подпись под чужим документом.

Часть вторая. Новый год на продажу

Телефон зазвонил на столе, и Воздвиженский вздрогнул. Прежде чем ответить, он встал, подошёл к двери кабинета и плотно прикрыл её, что было совершенно бессмысленно: какаду находился за двумя дверями, в дальнем конце квартиры. Но слов он теперь остерегался так, как раньше остерегался прокуратуры.

— Слушаю.

— С добрым утром, — сказала помощница голосом человека, которому уже успели испортить утро, но который старается не передавать это дальше. — Вы смотрели новости? Из Великого Устюга?

— Смотрел.

— У нас с девяти звонят. В приёмную. Родители, организаторы, какие-то школы. Все хотят знать, состоятся ли обещанные программы.

Депутат слушал, а внутри у него медленно поворачивался и становился на место некий механизм, не подчинявшийся его воле. «Они хотят знать». Что именно, спрашивал он себя, они хотят знать? И почему звонят именно в приёмную? Слова помощницы, обычные и деловые, несли в себе нечто такое, что в первую секунду показалось ему началом допроса. Они уже выяснили. Они уже связали. Они звонят, чтобы спросить, правда ли, что это сделал он.

— Кто звонит? — спросил он глухо. — Что именно спрашивают?

— Из дворца культуры, например, — терпеливо ответила помощница. — У них утренник двадцать восьмого, и родители требуют ясности. Там уже двести детей записано. Спрашивают, что им говорить.

— Они что, прямо про усадьбу спросили?

— Они про свой утренник.

Он помолчал. Что-то в его груди, натянутое с самого рассвета, тихо ослабло — не до конца, а на одно деление, как ослабляют ремень после обеда.

— Они про утренник, — повторил он.

— Да. Про подарки, про артистов. Если не будет Деда Мороза, то кто. Люди просто не знают, чего ждать.

— Сколько детей, говоришь?

— Двести. Во дворце культуры. А ещё две школы и детская больница, но там пока без цифр.

Цифры, в отличие от слов, не исполнялись. В этом было что-то успокоительное: можно было стоять на цифрах, как на камне, пока вокруг вода. Двести детей. Двести детей в одном зале, которым всем уже обещали. «Двести в одном зале, — подумал он, не шевеля губами, привыкая к собственной мысли, как привыкают к новому костюму. — И им всем уже обещали». Он сам удивился тому, как спокойно она прозвучала.

— Вы не заболели? — спросила помощница после паузы. — Голос у вас какой-то… Как птица, кстати? Я хотела спросить, как она с утра.

— Птица в порядке, — ответил депутат слишком быстро. — Но в её комнату пока лучше не входить. Там сквозняк. Я вызову ветеринара.

— Вот как.

— Да. Так что не заходите.

Помощница вежливо промолчала, и в этом молчании он услышал то же, что слышал когда-то, когда поправил её насчёт «комнаты для разговоров». Она была внимательным человеком. Заметила и дверь, и интонацию, и сквозняк, которого не бывает в комнате с закрытыми окнами, но ничего не сказала. Он сделал вид, что не заметил, как она заметила.

— Перешлите мне все обращения, — произнёс он тем ровным деловым голосом, который возвращался к нему по мере того, как отступал страх. — Всё, что пришло. Письменные, голосовые. И по каждому — количество детей. Мне нужны цифры.

— Хорошо.

— Не обещайте ничего. Просто скажите, что вопросом занимаются. Обычные программы пусть идут своим чередом, там, где всё есть. А где нужна срочная помощь с подарками или с артистами…

Он остановился, потому что дальше слова пошли сами, и он удивился их стройности.

— …там за неё, надо думать, заплатят.

Помощница на том конце хмыкнула, но не возразила. Он закончил разговор, положил телефон на стол и несколько минут просто сидел, уставившись в погасший экран, где ведущая продолжала что-то говорить о циклонах. Ему казалось, что он только что совершил какое-то незначительное, почти бытовое открытие, из тех, что делают за утренним кофе, — хотя кофе он так и не выпил. Беда, о которой он думал с самого рассвета, лежала там же, где и лежала: в далёкой белой поляне, в которой он не желал видеть ничего своего. А рядом с ней, совсем близко, на расстоянии одного звонка, вдруг обнаружился спрос.

Двести детей, которым обещали. Утренник, к которому нужны подарки. Главная ёлка страны, которая теперь осталась без главного гостя. Он не думал об этом как о деле; он думал об этом как о климатическом явлении, которое надвигается и, как всякий порыв ветра, может сломать крышу, а может и повернуть мельницу. К тому же мельница у него была. Он знал, где она стоит и сколько на ней лежит готового зерна.

Но прежде чем обещать кому-нибудь помощь, нужно было выяснить, сколько готового товара можно быстро пустить в дело. Следующий звонок он сделал сам, со второго телефона, номер которого знали шесть человек и не знала налоговая служба, и набрал его с такой лёгкостью, как будто утро и в самом деле удалось вернуть.

Фирма, которой предстояло спасать праздник, называлась ООО «Северная Пальмира Ритейл». Генеральным директором числился Славик, троюродный племянник водителя Михалыча, но настоящим хозяином оставался человек, чья фамилия печаталась на избирательных плакатах. Таких предприятий у него было несколько, как бывает несколько пар хороших перчаток: каждая для своего случая. Эта выпускала сувениры, и в течение года она послушно шила, лепила и клеила всё, что хорошо продавалось, не интересуясь тем, как называет эти вещи её настоящий хозяин на трибуне.