
Глава первая. Лондон считает дни
Давным-давно, когда по Лондону ездили конные омнибусы — большие общие кареты, вроде автобусов, только с лошадьми, — а газета стоила пенни, одну медную монетку, наступил декабрь тысяча восемьсот шестьдесят пятого года.
Лондон встретил его, как встречают дорогого гостя. Он вымыл окна, натёр медные дверные ручки и повесил на двери венки из остролиста — колючих веток с красными ягодами. Он начал считать дни до Рождества. Вслух, хором, на всех улицах сразу.
— Двадцать четыре! — кричали мальчишки, скатываясь по ледяной дорожке.
— Двадцать четыре, — вздыхали лавочники и заказывали ещё изюма.
В Сити, где живут банки, господа в цилиндрах, высоких шляпах-трубах, выбирали гусей. Гусь стоил семь шиллингов — семь серебряных монет. Они платили и не считали сдачу. На рынке Лиденхолл гуси висели рядами, как белые пальто в гардеробе. В витринах Риджент-стрит сидели фарфоровые куклы с настоящими ресницами — по фунту за каждую, а фунт — это двадцать шиллингов.
А за Лондонским мостом, в Саутварке, гусей не покупали. Там на гуся копили. По два пенса в неделю, весь год, в жестяной банке. Зато смеялись в Саутварке не меньше, чем в Сити. А может, и больше. Смех ведь ничего не стоит, и бедным он достаётся в полной мере.
В Лондоне на Рождество у всех одинаковый снег. Но не у всех одинаково тёплые башмаки.
На Тули-стрит, рядом со старой церковью Сент-Олав, стоял высокий кирпичный дом. Над дверью висела доска: «Дом Джека и Билли. Приют для сирот». Его открыли только этой весной, на деньги добрых людей. В нём жили сорок два ребёнка.
Среди них были Джейн и Питер Пеннингтон.
Джейн было тринадцать лет. У неё были тёмные косы и серьёзные серые глаза. Она носила зелёное платье, перешитое из маминого, а на шее, на шнурке, — медный напёрсток. Джейн всем штопала носки. При брате она никогда не плакала. Для этого был чердак, к круглому окошку. Там можно было разговаривать со звёздами, и они не перебивали.
Питеру было восемь. Он был курносый, с рыжеватым вихром, который не слушался ни гребня, ни воды. Переднего зуба у него не было: он его потерял, когда кусал сухарь, и очень этим гордился. Питер не расставался с деревянной лошадкой без хвоста. Лошадку звали Капитан.
Год назад у Джейн и Питера была тётушка Маргарет. Маленькая, круглая, в кружевном чепце. От неё пахло гвоздикой и апельсиновой коркой. Она жила с ними в одной комнате на этой же улице и всё время вязала. А прошлой зимой тётушка умерла. Детей отвели в приют.
От тётушки остался один красный носок. Недовязанный. Спицы так и торчали из петель. Питер спал с ним под подушкой.
— Тётя довяжет, — говорил он. — Она просто вышла.
Джейн не спорила. Она поправляла брату одеяло и шла на чердак.
Глава вторая. Самая холодная контора
На Ломбард-стрит, где банки стоят плечом к плечу, как гвардейцы на параде, был банк «Эшфорд и Ко». Это был очень надёжный банк. Самый надёжный в Сити. Потому что в нём никто никогда ничего не тратил.
Хозяина звали мистер Мортимер Эшфорд. Ему было пятьдесят девять лет. Он был сухой и лысый, в сером сюртуке — длинном пиджаке до колен — и серых перчатках, которых не снимал даже за обедом. Ел он, впрочем, быстро: хлеб и стакан воды. Чай стоил три шиллинга фунт, а вода — ничего.
В конторе стоял камин. Каждое утро в нём зажигали одну головню. Одну! Мешок угля стоил шиллинг и четыре пенса. Мистер Эшфорд считал, что одной головни хватает, если сидеть смирно и думать о тёплом.
Когда мистер Эшфорд думал, он гасил свечу.
— Думать можно и в темноте, — говорил он. — Это бесплатно.
У высокого окна, на высоком табурете, сидел младший клерк Уильям Фэрроу. Он был тонкий и бледный, с длинной шеей, обмотанной старым шарфом. Пальцы у него были в чернилах. Иногда, когда никто не видел, Фэрроу писал на полях счетов маленькие стихи. Потом стирал их хлебным мякишем. Жалованье у него было фунт в неделю. Дома, в Саутварке, у него болела мама.
А за большим столом сидел управляющий, мистер Сайлас Блэкуэлл. Высокий, в чёрном сюртуке, с бледным лицом. На поясе у него висела связка из сорока ключей. На ходу связка звякала, а сапоги скрипели. Перчаток он не носил вовсе, и руки у него были синие от холода.
— Цифры не мёрзнут, сэр, — говорил Блэкуэлл. — Мёрзнут только люди. А это не наша забота.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Контора «Эшфорд и Ко». Одна головня в камине, Фэрроу на высоком табурете — и Джейн с письмом из приюта.
В последний день ноября в контору вошла девочка в зелёном платье. Она замёрзла так, что не сразу смогла заговорить.
— Письмо, сэр. От «Дома Джека и Билли».
Мистер Эшфорд прочёл письмо, не снимая перчаток.
— Приют просит на Рождество угля и тёплых одеял, — сказал он. — Приют получает от нашего банка каждый месяц… Мистер Блэкуэлл?
— Пять фунтов, сэр, — сказал Блэкуэлл. Ключи у него на поясе звякнули. — Записано.
— Пять фунтов, — повторил Эшфорд. — Этого достаточно. Рождество, мисс, — это двадцать пятое декабря. Обычное число. Банк в него закрыт, и это само по себе большой убыток.
Джейн посмотрела на Блэкуэлла. Медный напёрсток у неё на шее стал тяжёлым и холодным. В приюте все знали: банк присылает два фунта. Не пять. Два.
Но говорить об этом в банке, где одна головня на камине, было всё равно что спорить с сосулькой. Джейн поклонилась и вышла.
Фэрроу посмотрел ей вслед. Потом заглянул в свою книгу, где были записаны пять фунтов. Потом подул на пальцы и ничего не сказал.
Пока что.
Глава третья. Первый сон
Мистер Эшфорд жил над банком, в двух комнатах. В спальне камин не зажигали никогда. Мистер Эшфорд ложился в постель в сюртуке, в перчатках и в ночном колпаке. Он говорил, что так дешевле, чем болеть.
В ночь на первое декабря он проснулся оттого, что кто-то вязал.
Спицы постукивали. Тук-тук, тук-тук. Как часы, только мягче.
У холодного камина, в его собственном кресле, сидела маленькая круглая старушка. На ней был кружевной чепец — домашняя шапочка — и клетчатая шаль. Шаль была вся в инее, как ёлка на улице. А в руках у старушки было вязанье — красное, длинное, и оно спускалось ей на колени.
От старушки пахло гвоздикой и апельсиновой коркой.
— Ты не надел шарф, Мортимер, — сказала старушка, не поднимая глаз. — Опять.
Мистер Эшфорд хотел сказать: «Кто вы такая? Как вы вошли? Двери заперты на три замка!» Но во сне язык слушался плохо. Вместо этого он сказал:
— Няня?
Так он не говорил пятьдесят лет.
— Не всё то тепло, что горит, — сказала старушка и улыбнулась. — Ты это забыл. Ничего. Я напомню. У меня есть время до Двенадцатой ночи.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
В кресле у холодного камина сидела маленькая старушка в кружевном чепце. Шаль у неё была вся в инее, а спицы постукивали: тук-тук.
Она вязала, а мистер Эшфорд лежал и смотрел. Ему было холодно, как всегда. Но рядом со старушкой холод был другой. Как в детстве, когда приходишь с мороза, щёки горят, и тебе дают кружку горячего молока.
Он заснул. Крепко, как не спал много лет.
А утром на каминной решётке висел красный вязаный носок. Мокрый от инея. Спицы торчали из петель.
Мистер Эшфорд долго смотрел на него. Потом позвал экономку.
— Миссис Пеннингтон, — сказал он. — Кто это повесил?
Экономка, миссис Абигейл Пеннингтон, была женщина строгая. Чёрное платье, накрахмаленный чепец, связка ключей на поясе. Она пахла воском и лавандой. Она посмотрела на носок, и лицо у неё дрогнуло.
— Так вязала моя кузина Маргарет, сэр, — сказала она тихо. — Двойной резинкой и с узелком на пятке. Только я не видела её двадцать лет. Мы поссорились из-за пустяка.
— Глупости, — сказал мистер Эшфорд. — Носки вяжут все одинаково.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.