Бесплатный фрагмент - Ночной разговор

Сумасшествие

В оазисе зелени и разноцветных одноэтажных строений, окружённом новостройками, Константин распоряжался половиной дома. В семье он был единственный ребёнок, и родители души в нём не чаяли. Чтобы выделить ему собственное жизненное пространство, в общем доме возвели перегородку. Это случилось примерно через год после того, как он окончил техникум, устроился на работу и поступил в строительный институт на заочное отделение.

— Красная гвоздика… Красна-а-я гвоздика… Спу-тница тревог, — завывал Костя, расхаживая по комнате в клетчатых трусах. — Красна-а-я гвоздика… Тьфу! Привяжется же старорежимная мелодия! — воскликнул он. Его взгляд упал на правое колено, и Костя снова увидел неприятного вида утолщение. Побежали тревожные мысли: «С этим надо что-то делать. Может, отцу сказать? У него знакомый хирург в поликлинике работает». Не откладывая дело в долгий ящик, он быстро оделся и пошёл на половину родителей.

Выслушав сына, отец разволновался, но сумел быстро взять себя в руки.

— Васильевич, кажись, сегодня принимает. — Отец тут же взялся энергично крутить диск телефонного аппарата, набирая номер справочной городской поликлиники.

Через полчаса они уже входили в длинный низкий коридор. Костя давно не посещал кабинеты врачей. Перед ним предстала подзабытая картина: ряды стульев, занятые многочисленными посетителями. У многих на лицах воцарилось выражение полной отрешенности, у кого-то в глазах читалось страдание. Некоторые больные, раздражённые долгим ожиданием очереди, сидели с недовольным видом. Другие обсуждали некомпетентные действия врачей, к которым спешили попасть. Стараясь не дышать полной грудью, он всё-таки вдохнул специфический больничный запах, от которого слегка закружилась голова. Отец не стал занимать очередь, а сразу зашел в кабинет хирурга. Через пять минут оттуда выглянула медицинская сестра. На ней было всё белое: от шапочки до туфель. Она выкрикнула его фамилию:

— Серов!

Костя привстал со своего места, а женщина громко сказала, обращаясь уже ко всем в очереди:

— Это срочный больной!

Что означал термин «срочный больной», естественно, никто не понял. Но все промолчали.

В кабинете пожилой доктор поздоровался с ним за руку и, как добрый майский жук, прогудел негромким басом:

— Ну, Николай Федорович, неужели твой так вырос?

— Мой! — гордо ответил отец.

— Годы бегут… — покачал головой хирург и обратился к Константину: — Что у тебя стряслось?

Костя оголил колено.

— Да вот…

Врач всмотрелся в новообразование, осторожно пощупал кожу вокруг:

— Здесь больно? А здесь?

Потом подошёл к раковине в углу кабинета, сполоснул руки. Хмуро покачал головой и вернулся за стол, начав заполнять амбулаторную карту. Обернулся к медсестре:

— Выпишите направление на анализы.

Он посмотрел на него поверх очков в тонкой металлической оправе, висевших на самом кончике носа.

— Что могу сказать. Медицинскими терминами пугать не буду. Можно направить в онкологический диспансер, но пока я такой необходимости не вижу. Я так понимаю, беспокойства она вам не причиняет? — Он поймал на себе строгий взгляд Константина и с улыбкой добавил: — Ну, за исключением ваших опасений.

— Да нет, совсем не болит, — подтвердил Костя.

— При ходьбе, физической нагрузке мешает?

— Нет, все нормально.

— Давайте сделаем так: возьмите направление на анализы. Посмотрим, что они покажут. В зависимости от этого и будем принимать решение о радикальных мерах. Такой вариант вас устраивает?

— Вам лучше знать, — ответил Костя, принимая из рук доктора направления.

Отец, подтверждая его слова, молча кивнул.

— Вот и прекрасно, — сказал хирург.

Николай Федорович крепко пожал на прощанье руку пожилому доктору.

У дверей поликлиники их догнала медицинская сестра. Она была уже без белой шапочки, с непокрытой головой. Женщина отдышалась и заговорила, всем своим видом показывая важность возложенной на неё миссии:

— Вы только сами ничего не предпринимайте. Заболевание достаточно серьезное. С меланомой не шутят. У нас год назад один молодой человек занялся самолечением — поковырялся у себя в болячке, и в результате… — Она выразительно подняла глаза к потолку. Там, судя по выражению на её лице, находился тот самый молодой человек.

У Кости от нехорошего предчувствия предательски сжалось сердце. По дороге к дому он решил, что пора основательно заняться собой. В голове зазвучали услышанные где-то слова: «Ничто не достается нам так дешево и не ценится так дорого, как здоровье».

Под вечер он позвонил бывшему однокласснику и приятелю Максиму Бурдуковскому. Тот одно время агитировал своих друзей и знакомых начать лечебное голодание, проповедуя, что это очень полезное дело — время от времени голодать и то, что голодом лечится практически все. Сам он к своему увлечению быстро поостыл, взявшись собирать то ли марки, то ли спичечные коробки, но потом и это дело с лёгкостью забросил.

Костя доехал до Макса и, получив нужные книги, сразу же уселся за их изучение. С твёрдой зелёной обложки на него смотрело изможденное человеческое лицо. На первой странице он прочитал: «Что не вылечит голод, то никто вылечить не сможет». Из книги Костя узнал, что на определенном этапе голодания организм очищается и, как бы оперирует себя сам, избавляясь от вредных тканей. Это вселило в него уверенность.

Он взял отпуск за свой счет, благо наступали времена, когда работы за чертёжной доской уже никакой не было. Страна, в очередной раз за свою историю, неповоротливо и громоздко, ломая судьбы миллионов людей, ложилась кораблем с поржавевшими механизмами на курс построения дикого капитализма, называемого почему-то рыночным. Директор проектного института, где Костя в последнее время трудился, даже не вникая, как в прежние годы, в суть выражения: «Прошу предоставить отпуск по семейным обстоятельствам», — подписал заявление. Пришло время, когда никому ни до кого не было дела.

В общих чертах, Костя просветил родителей по поводу своего «лечения» и сумел, вопреки протестам мамы и возмущению отца, убедить их в правильности принятого им решения.

Наступило утро первого отпускного дня. Он по привычке двинулся на кухню, но планы о начале голодания заставили замереть на месте. Костя начал день с того, что тщательно умылся и побрился, взял с полки первую попавшуюся книгу — ею оказался «Таинственный остров» Жюля Верна — и снова прилёг на диван.

Первый день голодания прошел практически незаметно. Морально он подготовился к длительному изнурительному терпению, запасся водою, которую надо было пить постоянно. Второй день прошёл куда тяжелее. Временами его знобило. Он, как мог, отвлекал себя мыслями о чём-нибудь, несвязанным с едой. Начал глубже вникать в содержание сотню раз перечитанной книги.

На третий день, на него навалилось сильное утомление. Костя старался меньше двигаться и больше пить воды — и с этим недомоганием справиться оказалось вполне по силам.

Четвертый день он спал безмятежным сном младенца, но после пробуждения у него появилось чувство глубокой, трудно преодолимой тоски.

Пятый день Костя начал с зарядки.

А с шестого дня, в организме возникла необъяснимая легкость. Настроение светлого, радостного оптимизма переполняло его. Он чувствовал себя пушинкой, носимой летним ветерком над цветущим лугом.

Однажды, ранним утром, начиная день с осмотра больной ноги, Костя обнаружил, что злосчастная бородавка исчезла.

Состояние невесомости, в котором он находился последнее время, так ему понравилось, что у него возникло желание продолжать голодание. Делая по утрам зарядку, он дошёл до того, что без особых усилий стал отжиматься от пола по пятьдесят раз. Для большего эффекта и окончательной победы над болезнью Костя присовокупил к голоданию занятия йогой. Он стал иногда стоять на голове.

Всё шло прекрасно. В одно из своих занятий, он, как обычно, устроился на коврике возле стены вниз головой, рассуждая сам с собою о крепнущем здоровье. Вдруг его пронзила острая боль. «Наверное, из кишечника какая-нибудь гадость попала в желудок», — закружилась в голове мысль. Костя опустился на диван. Прошло минут тридцать, но лучше не становилось. Не выдержав жгучей боли, он постучал в стенку. Пришла мама, и без того встревоженная его экспериментами.

Слегка приподняв голову, он слабым голосом произнес:

— Мне что-то нехорошо. Мама, вызови скорую.

Она засуетилась, заохала и начала, причитая, набирать номер:

— Говорила ему, говорила: до добра голодовка не доведет…

Примерно через час за окном раздался звук работы двигателя автомобиля. К дому с важным независимым видом прошествовала атлетически сложенная женщина в белом халате нараспашку. За нею, еле поспевая, семенила худенькая медсестра в огромных блестящих очках, с ободранным, когда-то коричневым чемоданчиком.

Мама распахнула двери.

— Слава Богу, приехали. Проходите скорее.

— Скорее! Скорее! Всем надо — скорее. Куда только спешите, — недовольно пробормотала женщина. — Собак нету? — спросила она, оглядывая Марию Ильиничну с подозрением и отчасти с лёгким презрением. — Если есть, мы уходим. — Врач тут же стала поворачиваться к ней спиной.

— Нету собак, нету. Проходите… Что-то у него с желудком, — испуганная угрозой проговорила мама Кости, освобождая проход.

Женщина присела на услужливо подставленный стул. Глядя на Костю, она брезгливо поморщилась и, заголив на нём майку, начала щупать живот. Он слабым голосом принялся рассказывать:

— Я занялся голоданием, да ещё взялся стоять на голове. У меня что-то нехорошее из кишечника в желудок попало. Сильнодействующие лекарства мне сейчас нельзя!

— Молодой человек. Вы, может, меня учить будете? — строго произнесла врач.

Костя услышал звонкие хлопки вскрываемых ампул.

— Дайте свою руку, — стоя над ним с большим шприцем, проговорила медсестра.

Он неохотно подчинился.

После укола у него резко потемнело в глазах… Он потерял сознание. Когда очнулся, почувствовал сильные хлопки по щекам и увидел медсестру, целившуюся в него новым шприцем. Костя собрался с последними силами и резко ударил её по руке. Шприц упал на пол, издавая характерный звук.

Врач схватила его за руки и навалилась на грудь. С шипением она выдавила из себя:

— Вызывай бригаду! Люся…

Ослабить стальные тиски медицинского работника ему было уже не под силу. Слабо подёргав руками и ногами, в чём-то напоминая рыбу, выброшенную на каменистый берег, Костя вновь потерял сознание. Когда он очнулся, то сквозь туманную дымку увидел возле себя троих здоровых мужиков. К ним испуганно обращалась мать:

— Что вы собираетесь с ним делать?!

Мужики, одетые в халаты не первой свежести, с засученными по локоть рукавами и волосатыми руками, походили больше на мясников. Они недоуменно покосились на неё. Один из них, по-видимому, старший, отвел Марию Ильиничну в угол.

— Тише, мамаша, вы что, не видите — у него припадок, — уверенно произнёс он.

Мужчины сомкнулись в тесный кружок и принялись обсуждать ситуацию, изредка бросая красноречивые взгляды в сторону Кости. Медсестра во время консилиума увела мать на её половину — отпаивать успокоительными.

«Острый шизофренический эпизод. Параноидная форма. Госпитализация», — сквозь помутневший рассудок долетали до Кости обрывки фраз.

Двое здоровяков подхватили его под руки и через порог, в распахнутые настежь двери, поволокли ко второй машине скорой помощи. Они поднатужились и бросили его изголодавшееся тело внутрь, на носилки из плотного серо-зеленого брезента, наглухо пристегнув к ним ремнями. Машина недовольно фыркнула, будто плюнула в дом, возле которого стояла, подождала, пока медбратья рассядутся, и, ворча мотором, тронулась с места. Он приподнял голову, пытаясь, насколько возможно в своём положении, сориентироваться — в каком же направлении они поедут? Один из здоровяков, заметив движение Кости, строго прикрикнул:

— Лежи! А то щас укол сделаем.

Костя обессиленно опустил голову.

Минут через сорок поездки машину сильно затрясло. Она закачалась на ухабах, готовая вот-вот опрокинуться. Ему удалось в отдёрнутую занавеску на окошке автомобиля, увидеть, как они медленно въезжают через перекошенные металлические ворота в просторный двор. Машина скорой помощи проследовала мимо человечка в каменном пиджаке нараспашку, с вытянутой рукой в сторону приземистых строений.

Они остановилась у мрачного здания из тёмно-бордового, а местами даже чёрного кирпича. Крепкие мужчины подхватили Костю под руки и вывели из машины. К этому времени он уже мог самостоятельно держаться на ногах. Через сумрачный коридор его завели в просторное светлое помещение и уложили на жесткую кровать. Подскочила женщина на длинных тонких ножках, чем-то напоминавшая кузнечика, и больно ужалила шприцем.

В себя он пришёл утром. С удивлением Костя огляделся по сторонам. Взору предстала больничная палата: стояли два ряда кроватей с железными спинками неопределенного цвета. На них лежали люди с одинаковыми бледными, слегка опухшими лицами. Было такое состояние, как будто всё происходит не с ним, а в жутком сне, и вот-вот должно закончиться. У него раньше случались ночные кошмары, после которых он радовался, что этого не происходит на самом деле.

На этот раз сон явно затянулся.

Костя поднялся с жесткой кровати и босиком вышел в знакомый сумрачный коридор. Покачиваясь, он дошёл до первой распахнутой настежь двери — почему-то без ручки, и попал в комнату для умывания. Костя согнулся над раковиной, открутил кран и с жадностью припал к холодной, отдававшей ржавчиною струе воды. Зачерпнул пригоршню и плеснул себе на грудь. От холодного прикосновения стало легче.

Константин вернулся в палату и прилёг на кровать. Он тут же заметил устремленный на него взгляд похожего на призрак человечка с тёмными кругами вокруг огромных глаз на заостренном худеньком личике.

— Где я, — вырвалось у него.

— В дугдоме, пгиятель, — не выговаривая букву «р», обрадовано сообщил ему человечек и весело улыбнулся, поднимая тонкую, как соломинка, руку над своей постелью.

«Это, наверное, самоубийца…» — пронеслось у Кости в голове, и он прикрыл глаз. Неизвестно сколько продолжался тяжёлый полусон — полуобморок, но проснулся он оттого, что кто-то бесцеремонно трясёт его за плечо. Перед ним стояла немолодая женщина в нелепом поварском колпаке. Её глаза были холодными и бесстрастными, как ветряный зимний день.

— Поднимайся. Пойдем к доктору, — безапелляционно сказала она.

Он влез в брошенную кем-то на спинку его кровати синюю униформу — широкие штаны и пиджак, без каких бы то не было признаков карманов, сунул ноги в тапочки и побрел за ней.

В кабинете врача за дверью без ручки сидел мужчина с усиками. Он, как и все работники лечебного учреждения, был в белом халате, из-за большого живота, застёгнутого всего на одну пуговицу. Его немного овальное, но скорее круглое лицо, выражало полное удовольствие. Перед ним стоял заваленный бумагами стол. На нём он что-то быстро писал. Мужчина взглянул на Константина и кивнул, как старому приятелю.

— Садитесь. Как вы себя чувствуете, больной? — спросил он, продолжая писать.

Костю покоробило от обращённого к нему слова «больной».

— Как может чувствовать себя человек: ни за что ни про что угодивший в «психушку», — съязвил он.

Не обратив внимания на его иронию, врач отложил в сторону ручку и посмотрел на Костю маленькими внимательными глазками.

— Травмы головы, ушибы, контузии были?

— Нет, — коротко отрезал он.

— Раньше припадки случались? — не спуская пронзительного недоверчивого взгляда, задал очередной вопрос доктор.

— Да не было у меня никаких припадков! — попытался возмутиться Костя. — Я занимался лечебным голоданием. А в голодании, если вы об этом слышали, самое важное даже не само голодание, а как правильно из него выйти. А мне тут начали делать уколы, вот и стало хуже. Я вообще не пойму, за что меня к вам привезли?

Мужчина усмехнулся.

— Тут никто не понимает, за что сюда попал. Даже я. Вы полежите, отдохнете, успокоитесь, наберётесь сил. Мы вас подлечим.

— От чего лечить-то? Мне сейчас диета нужна. Соки надо пить.

— Лечить всегда есть отчего. Здоровых людей, как известно, не бывает. Есть не дообследованные. — Доктор широко улыбнулся. — Соков у нас нет, а диета замечательная. — Врач постучал себя по животу, откуда послышался гулкий утробный звук.

— Это даже слышно, — усмехнувшись, ответил Костя.

Врач нахмурился.

— Короче, больной. Пока полежите под наблюдением, а потом решим, что с тобой делать.

Косте удалось издалека прочитать пару строчек из истории болезни: «Агрессивное поведение, состояние навязчивости, бредовая идея о всесилии лечебного голодания…» Доктор поводил у него молоточком перед глазами, задал пару вопросов из детских считалок, почесал свой затылок.

— Иди-ка пока на место. Позже поговорим. — Он надавил кнопку у себя под столом. Раздался резкий неприятный звонок, и за спиной Кости выросла высокая, крепко сложенная женщина в белом.

Потекли однообразные тоскливые дни, недели, месяцы… Все попытки прояснить свою участь у медицинского персонала успеха не приносили. На осмотр Костю больше не вызывали. Перед ним образовалась стена полного равнодушия.

На прием к врачу пробилась мама. Доктор встретил её в кабинете приёмного отделения. Он представился сухим официальным тоном:

— Я лечащий врач вашего сына. Моё полное имя: Вольдемар Борисович Лапицкий.

— Мария Ильинична, — произнесла мама Кости. Она попыталась заговорить первой, чтобы спросить, когда, наконец, отпустят сына и почему его привезли не в больницу скорой медицинской помощи, как обещали, а в психбольницу, но опытный доктор опередил:

— Мария Ильинична, не было ли у вас травм во время беременности?

Ей ничего не оставалось, как начать отвечать:

— Нет, не было.

— Как проходили роды?

— Да обычно, как у всех.

— Не страдал ли сын снохождением? Энурезом?

— Каким еще энурезом? — удивилась она.

— Не писался ли он по ночам?

— Да вы что, Вольдемар Орестович?

— Борисович, — поправил её доктор.

Она умоляюще посмотрела на врача.

— Орест Борисович, может, всё-таки отпустите сына?

Доктор нахмурился, но поправлять её больше не стал.

— Пока об этом и речи быть не может. Надо понаблюдать за ним. Я на себя ответственность брать не хочу. Мы недавно так выписали одного… — врач выразительно посмотрел на женщину и добавил: — Так он всех своих родственников съел.

Мария Ильинична недоуменно отозвалась:

— Да разве такое может случиться?

— О-о-о-о, — заунывно пропел тот, — чего не бывает с нашими пациентами.

Она недоверчиво покачала головой.

— Разрешите хотя бы повидаться с сыном. — Мария Ильинична жалобно смотрела на Лапицкого.

Вольдемар Борисович долго мялся, чего-то выжидая. Она догадливо протянула конверт. Вольдемар дружелюбно взял подношение и, расплывшись в улыбке, сунул деньги в карман халата.

— Теперь можно, — солидно, будто делая одолжение, проронил он. — Приходите в дни посещений. Я распоряжусь.

Костя встретился с мамой в мрачной комнате для свиданий, с казённой атмосферой и покрытыми плесенью углами, одним своим видом способной превратить здорового человека в душевнобольного. Мария Ильинична поздоровалась, оглядела сына в нелепой больничной одежде, вглядываясь в каждую черточку бледного лица, и, чтобы подбодрить, а не расплакаться самой, проговорила:

— Потерпи, сынок. Всё образуется.

— Отец, что не пришел? — Сын перевёл разговор в другое русло, гордо не желая, чтобы его жалели.

— Отец, как ты в больницу попал — на меня накричал, что я тебя отдала на растерзание врачам, а потом слёг. На больничном долго был. Он ведь любит тебя очень, — сказала она и всхлипнула, — а теперь к рюмке стал прикладываться. Ему соседи наплели, что отсюда никто не выходит. Он и главному врачу звонил, да ничего не добился. Я тоже пока твоему Оресту Борисовичу денег не дала, и меня не пускали. Отцу я даже не сказала, что к тебе пошла, чтоб не расстраивать.

— Так успокой его, передай, что всё у меня нормально.

— Передам, сынок. Чем тебя тут лечат-то?

— Мама! Во-первых, лечить не от чего. Те таблетки, что всем раздают, никто не пьёт; даже безумные. Надо успеть их под язык спрятать, а потом выплюнуть, чтобы никто не увидел. Если заметят, начнут уколы делать. — Он с улыбкой добавил: — Тогда будешь спать круглые сутки.

Мать покачала головой.

— Будь осторожней.

— Я стараюсь.

Она глубоко вздохнула:

— За что же нам, Господи, такое испытание?

Она выложила на стол принесенные с собой мисочки и тарелочки и принялась кормить сына. Пока тот с жадностью ел, не сводила с него глаз. Потом прибралась на столике, ласково поцеловала в щёку и пошла к выходу.

Константин под присмотром одного из медбратьев — угрюмого и молчаливого мужчины, вернулся в отделение. В умывальнике на замалеванном зелёной краской стекле была выскоблена узкая прозрачная полоска. Сквозь неё он долго смотрел вслед сгорбленной фигурке с головой, закутанной шалью.

Костя подошёл к зеркалу, вмурованному в стену над раковинами. Лицо у него опухло и приняло грушевидную форму, посредине в форме белой пуговки белел нос, губы оттопырились, будто накаченные силиконом. Уши торчали в стороны, дополняя и без того живописный портрет. Он представил себе, как с такой физиономией пристаёт к врачам и медсестрам, чтобы объяснить, как мучительно голодал, избавляясь от смертельной болезни, и невесело усмехнулся. Прописанная Лапицким диета сделала своё дело.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Костя оглянулся. Напившись воды из-под крана, на него смотрел Денис — худощавый парень лет двадцати.

— Что мать приходила?

Костя невесело кивнул.

— Поди, расплакалась?

— Надо думать, — ответил Костя, и в свою очередь спросил: — Слушай, а ты как сюда попал? На дурака вроде не похож?

— Ты тоже не похож, — обиженно ответил Денис. — А здесь…

Сосед по палате какое-то время размышлял, видимо, рассуждая про себя, стоит или нет доверяться новому знакомому, и, должно быть, решив, что стоит, начал рассказывать:

— Как попал? Легко. В выходной зашел в кафе на набережной возле художественного музея: «Снежинка» — ты должен знать…

Костя мысленно представил себе место в центре города и, соглашаясь, кивнул.

— Сел за столик, — продолжал Денис, — ко мне подсела симпатичная девчонка. Глазищи, попенция — все при ней. Я её мороженым угостил. Слово за слово — разговорились. Я, чтобы стеснение снять, когда за очередной порцией мороженого к буфетной стойке подходил, коньячка граммов сто пятьдесят пропустил. Посидели, поговорили, а у неё родичи на курорт укатили. Хата пустая, ну и пошли к ней. Но то ли коньячок был левый, то ли мороженое с ним в химическую реакцию вступило, началось у меня по дороге к её дому в желудке брожение. Поднимаемся к ней в квартиру. Она пошла на кухню, чаёк поставить. Ну а мне, сам понимаешь, не до чая, невтерпёж. Думаю об одном, где бы нагадить. Туалет у неё рядом с кухней. Зайду, все же слышно будет. Заглянул на кухню, а она мне улыбается. — Денис ехидно пропищал, копируя голос своей знакомой: «Сей-час при-ду». — Я обратно в комнату, заметался, как раненый зверь. Вижу — на журнальном столике стопка газет, журналов всяких. Чего, думаю, добру пропадать? Свет выключаю, стелю в угол газеты и прицельно на них какаю. Всё, что получилось, сворачиваю в кулёчек и со всей силы метаю в форточку. А на форточке, блин… сетка от комаров натянута. Ну, мое дерьмо и вывалилось… Я перепугался, да и стыдно. Бегом за дверь и на улицу. Ну а там, у подъезда ментовозка стоит. Чё их принесло? Они мне: «Кто? Откуда? Зачем?» Я возьми и ляпни, из какой квартиры выскочил. Думал, быстрее отвяжутся, а вышло наоборот. Менты пошли проверять. Эта девка такую шумиху подняла.

Он помолчал и добавил:

— Она ко всему была дочкой важной «шишки». Вот так меня с доставкой на дом в «психушку» и определили.

Костя с улыбкой произнес:

— Не зря говорят: вино и женщины — вот что нас губит.

— Это уж к гадалке не ходи, — согласился Денис.

— Здесь тебе как? — спросил Костя, обводя вокруг взглядом.

Новый знакомый ответил стихами:

От этих доз психотропных

Свихнулся бы гиппопотам

Вышколенных, расторопных

Карателей ценят там.

Поэта они убивали

Планово много дней

А дозу ему превышали

За то, что кормил голубей…

Лучше Валентина Соколова не скажешь. Был такой поэт, не слышал? Его в «дурке» замучили…

Костя помотал головой.

— Нет, не слышал.

— Да неважно. Главное, через это такие люди проходили, не нам чета.

После паузы, во время которой они как завороженные смотрели на прозрачную полоску в окне, Костя произнёс:

— Но сюрприз ей, наверное, был, когда она в комнату заглянула?

— Большая радость была, — пожав плечами, ответил новый приятель.

— Значит, прорвёмся. — Костя по-дружески толкнул его в плечо.

— Прорвёмся, — как-то грустно отозвался Денис.

Они вернулись в палату. Там шла раздача лекарств. Угрюмый санитар со сплющенным, как у боксера носом, недружелюбно покосился в их сторону, но промолчал. Мама Кости после свидания с сыном передала ему пакет с домашней снедью. Остальные коридорные были куда строже: если замечали нарушителя режима, то оставляли без обеда, или заставляли мыть полы в туалете. Могли сделать укол, от которого начинало ломать, как от простуды, или бросало в долгий тяжёлый сон.

После приема таблеток все улеглись.

Костя услышал, как шёпотом начали спор новые соседи по палате: Егор Кузьмич и Ростислав Сергеевич, ещё мало знакомые со здешними порядками. Оба, с их слов, были членами недавно созданных политических партий. Они делились с пациентами свежими впечатлениями о том, что творилось за стенами больницы, и спорили по любому поводу, особенно про положение дел в стране.

Первым заговорил Ростислав Сергеевич — мужчина с короткой стрижкой и сединой на висках. По внешнему виду он напоминал отставного военного:

— Как раньше было. Уверенность в завтрашнем дне. Обеспеченность необходимым минимумом товаров народного потребления. Людей награждали бесплатными путёвками в санатории и дома отдыха, детские сады и ясли. Не было сотовых телефонов, передающих мысли правительству.

Егор Кузьмич выглядел старше своего оппонента. Лицо у него было морщинистое, вроде печёного яблока, с выдвинутой вперед нижней челюстью. Денис, раздавая всем пациентам и медперсоналу прозвища, за глаза называл Кузьмича орангутангом, а его оппонента — Ростиком.

— Ага, — оживившись, сказал Кузьмич, — а товарами-то обеспечивали только необходимыми. И то по ве-л-и-кому блату. Ты что, забыл, как талоны получал на сахар и водку в ЖКО, ЖЭУ и прочих учреждениях: на жо…

Ростислав Сергеевич, не обращая на него внимания, заговорил в полный голос:

— У человека — строителя социалистического общества, всегда присутствовали на столе два-три журнала, три, четыре газеты с планами: как строить личную и общественную жизнь. Если бы не Гайдар с Горбачом, зарядившие через экстрасенсов Кашпировского и Чумака суп для народа, мы бы так не жили.

— А я не желаю слушать указания каких-то политиков, — всерьез принимая рассуждения Ростислава Сергеевича, пытался переубедить его Кузьмич. — Газеты, если ты хочешь знать, выпускались партийными руководителями… Они и начали реформы, потому что в первую очередь им захотелось больше денег. Заграницу только они видели. О народе никто никогда не думал. Советчиков, как надо жить и сейчас не меньше. У нас человек попал, как зернышко между жерновами чиновников и преступников, и эти жернова его перемалывают. К слову сказать, и сам народ за своё равнодушие достоин сожаления.

— Да ты сам оголтелый политик, — отвечал Ростислав. — За что боролся, на то и напоролся. Партию не тронь. Не знаю я, пусть лучше мыши зерно по ночам мелют. Народ его не устраивает?! Да он на своих плечах не один раз весь мир выносил из пропасти. Другой народ с таким руководителями вымер бы. Зарплату давно никому не платят! В конверте сунут кучку… Вместо того, чтобы производить потомство или выражать несогласие, все протестуют, неосознанно мастурбируя на телевизор.

— Так кто же не платит зарплату? Твои бывшие партийные руководители и комсомольские вожаки. Они теперь владельцы фабрик и заводов, газет и пароходов. Я слышал, скоро за рыбную ловлю заставят платить. Я то, как попал сюда? — Кузьмич обратился ко всем обитателям палаты: — Взял, да и написал письмо в администрацию президента. Тридцать лет стою в очереди на квартиру, и все тридцать лет — последний. Прошло месяца три, и мне приходит повестка из психиатрической больницы за подписью этого. — Егор Кузьмич шёпотом произнёс, с опаской косясь в сторону двери: — Клоуна — Вольдемара Борисовича. — Он заговорил уже громким голосом: — Я с дури и явился. Моё письмо из админисрации, — Кузьмич, умышленно пропустил букву «т», — переслали в область, оттуда в город, а потом главному врачу психбольницы. Я, правда, не квадратные метры просил, а круглые. Мол, не можете дать квадратные метры — дайте хотя бы круглые.

Ростислав Сергеевич в этот момент встал на кровати, вытянул вперед руку и, как искушенный оратор, громогласно прокричал:

— Обстановка накаляется! В стране царит бездуховность! Никто не знает ничего, не говоря — зачем! Необходимо усиление влияния государства на все сферы деятельности!

— А я бы добивался влияния каждого человека на сферы государственной деятельности, — снова возразил Егор Кузьмич.

Тут в спор вступил ещё один сосед по палате. Он лежал возле двери на месте худого человека с ввалившимися глазами, который первым встретил Костю, но однажды бесследно исчез. Каждый новый день тот начинал с бесчисленных отжиманий, за что Денис прозвал его: «Бодибилдинг».

— Вы, мужики, чешете как по писаному… — удивлённо проговорил он. — Это вам инопланетяне надиктовали? Со мной они в контакт неделю назад вступали. Они мне говорили, что коммуняки — это дерьмократы, только наоборот, а олигархи — смесь и тех и других. Короче — хрен редьки не слаще.

Ростислав Сергеевич, стоя на кровати, отреагировал:

— Ты молод и многого не знаешь. Вместо классов рабочих и крестьян теперь мелкие собственники и крупные работодатели. Деньги раньше шли на большую армию и на помощь отсталым народам, а теперь в карман начальству. Смертность превышает рождаемость. Люди только о материальной выгоде думают. К зверям стали ближе. Раньше можно было честно прожить. Сейчас даже инопланетяне взятки берут. Не каждый разберётся, куда ему надо.

Егор Кузьмич насмешливо спросил:

— А куда надо-то?

— Полежишь подольше — узнаешь! — не полез за словом в карман Сергеевич и лёг на кровать.

В палату заглянул широкоплечий медбрат со шприцем в руке. Ни слова не говоря, он подошёл к Егору Кузьмичу, поставил тому на грудь коленку и сделал укол в руку. Обвёл мутным взглядом остальных.

— Кто ещё вякнет, надену смирительную рубашку. А када завтра буду вашу палату брить, всем носы отрежу!

Все испуганно притихли…

…Мария Ильинична сумела ещё раз прорваться на приём к лечащему врачу. Ей непостижимым образом удалось самостоятельно пройти в лечебный корпус. Охрана в этот день была настроена лояльно. Помогла и справка о смерти мужа. Она со слезами на глазах предъявляла её всем подряд.

Вольдемар Борисович находился в кабинете не один. Когда она чуть приоткрыла дверь, он бросил сквозь зубы:

— Ожидайте в коридоре!

После пятнадцатиминутного ожидания она вновь заглянула в кабинет и увидела, как рука Вольдемара гладит полные бёдра женщины в белом халате. Он раскраснелся, как вареный рак, и, уткнувшись в пышную грудь, громко и страстно дышал. Вместе с женщиной они одновременно посмотрели на дверь.

— Подождите! — раздраженно рявкнул доктор. Он подскочил, как кот, отгоняемый от миски со сметаной, и перед её носом захлопнул дверь.

Через несколько минут из кабинета, поправляя на ходу прическу и улыбаясь, выплыла высокая дама. Она проронила на ходу: «Мало у вас порядка, товарищ Лапицкий». Следом выглянуло недовольное лицо с усиками.

— Входите!

Мария Ильинична положила на стол перед врачом справку и заговорила, с трудом подбирая слова:

— Здравствуйте, доктор. Поймите меня правильно. У меня умер муж… Мне нужна помощь… Отпустите, пожалуйста, сына на похороны. Я и вещи уже принесла. — В руке она держала сумку.

Вольдемар Борисович невразумительно покачал головой, почмокал губами, потом, уставившись прямо перед собой, вымолвил:

— Сочувствую и соболезную вместе с вами, но это не в моей компетенции. Я такие вопросы решать не уполномочен. Это процесс не одного дня. А выпускать на улицу человека, напавшего на врача скорой медицинской помощи, даже преступно. Вещи можете оставить в приёмном отделении. Не всю же жизнь ему здесь находится. — Он поймал её возмущённый взгляд и, опередив следующий вопрос, проговорил: — Главный врач сейчас в отпуске.

— Значит, медсестер тискать вас уполномочили? И это в вашей компетенции?! — возмущенно произнесла Мария Ильинична. — А отпустить сына, на похороны родного отца — вы не уполномочены?!

Он с улыбкой встретил её выпад.

— Это не ваше дело, чем я занимаюсь. На все есть инструкции. Насильно вашего сына никто не госпитализировал. Вы сами, по-моему, вызывали «скорую».

— Значит, не отпустите? — спросила она тихо и потерянно.

— Инструкции, — развёл руками Лапицкий.

Мария Ильинична поняла по выражению лица доктора, что ничего добиться не сможет. Денег, чтобы решить проблему, она на этот раз дать не смогла. Впереди её ждали расходы, связанные с похоронами. Она повернулась и, придавленная горем, вышла из кабинета. К сыну Мария Ильинична в этот день решила не заходить, чтобы не расстраивать ни его, ни себя. Передала через мрачного медбрата посылочку с продуктами.

Дома Мария Ильинична вволю наплакалась и взялась за похороны. Она долго стояла над мужем у разрытой могилы, чтобы потом, припав к холодным губам, проститься с ним навсегда.

После похорон дождалась приёмного дня для посещений и поехала в больницу. Они встретились с Костей все в той же жуткой полутемной комнате. Как Мария Ильинична не готовилась к встрече и не пыталась сдерживать слезы, они хлынули из её глаз, лишь только она увидела сына.

Догадавшись, что произошло что-то нехорошее, он испуганно спросил:

— Мама, что случилось?

— Горе у нас, сынок, — всхлипнула Мария Ильинична. — Отец умер.

В первый момент Костя не мог выговорить ничего другого, кроме как только растерянно спрашивать:

— Как же так? Как же так?

Она принялась рассказывать, время от времени смахивая ладонью со щёк катившиеся слезинки:

— Все началось, когда ты попал в психбольницу. Очень уж он переживал, вставал по ночам. Курить на крыльцо по пятьдесят раз выходил, всё на диване лежал, вздыхал. А потом стал выпивать. На днях, когда меня дома не было, с похмелья выпил какой-то гадости и отравился. — Из глаз Марии Ильиничны опять полились слёзы.

Костя принялся её успокаивать, но ему самому, чтобы прийти в себя, требовалось время. Не стало человека, который жил с ним бок о бок многие годы, радовался его удачам, приходил на помощь в самые трудные минуты жизни. Отчего-то всколыхнулся с глубокого дна памяти эпизод из раннего детства, как отец подкидывает его под самый потолок, а он заливается счастливым смехом. На глаза навернулись слёзы. Не стало близкого человека, словно капли росы, лёгкого порыва ветра. В нём осталась лишь память о нём — осязаемая, но невидимая. Найти и ощутить в полной мере ту прежнюю отцовскую близость стало уже невозможно, и от этого становилось грустно и тоскливо.

Он проводил мать и до вечера не мог найти себе места. Время, проведённое в психиатрической лечебнице и до этого страшного известия, сильно утомило. Его непреодолимо тянуло вырваться из сумрачных, пропавших лекарствами и хлоркой стен. Почти всю ночь он пролежал, не смыкая глаз. Чёрная пелена за окнами с решетками, в ответ на вопрос: «Есть ли справедливость на свете?» — хранила молчание.

Ночь, словно коготками теней, ещё цеплялась за оконное стекло, когда к ним в палату поступил новый больной, не понимавший ни слова по-русски. Пациент, мыча что-то нечленораздельное и тряся большой бородой, вдруг полез к нему в кровать. При свете синей дежурной лампочки над дверью, он показался Косте гостем из потустороннего мира. Ему с трудом удалось отбросить иностранца от себя. На шум прибежал медбрат и уколол обоих.

Доза досталась небольшая, и Костя проснулся рано утром. Начало дня не обещало ничего нового. Да и что могло произойти, если солнце, как и обычно, вставало над землею, чтобы дать свет и тепло человеку. Возможно, оно, большое и мудрое, рассуждало, что люди, наделенные способностью мыслить, воспользуются этим даром свыше, как надо для себя и природы. Будто из воздушных ладоней, посыпались золотистые лучи под ноги и на крыши домов. Повеселели даже корпуса сумасшедшего дома.

В коридоре слышался непривычный шум. Сновали медицинские сестры, суетились громко-язычные нянечки, размахивая тряпками на длинных швабрах и толкая своим грозным оружием зазевавшихся больных. На этот раз медперсонал наводил порядок без привлечения к трудотерапии пациентов, и те с удивленными лицами поглядывали на царившую суету. Даже работавшие коридорными вышибалами медбратья куда-то попрятались. Сиреной с тонущего корабля оглашала самые отдаленные уголки лечебного корпуса старшая медицинская сестра. Одним своим видом высокая полная женщина приводила больных в трепет. То и дело раздавался её громкий голос:

— Сегодня будет комиссия из Москвы — целый профессор, проверяющий, и с ним все наше начальство! Навести идеальный порядок!

У Ростислава Сергеевича нашли неврологический молоточек, которым Лапицкий обстукивал колени пациентов. Как удалось похитить инструмент у того из кармана, так и останется загадкой. А тот всё утро метался в его поисках: для него молоточек был: как смычок для скрипача, перо для писателя, кисть для художника. Жезл и атрибут власти. Не дороже, конечно, денег, их-то Лапицкий любил куда больше, но всё же. Молоток обнаружили под подушкой Ростислава Сергеевича во время генеральной уборки. Глядя бесхитростными, честными глазами, Ростислав признался, что готовился укокошить политического оппонента Егора Кузьмича, по кличке «орангутанг», чтобы не допустить того к выборам на пост президента сумасшедшего дома, которые, по его утверждению, должны были состояться на днях. Из-за намечавшегося прибытия высокого гостя эпизод остался без особого внимания.

Больные были водворены в палаты. Хождение по коридору категорически запрещалось. На столах появились шахматы и шашки. В палате у Кости за шахматную доску усадили поступившего ночью человека с большой чёрной бородой и Ростислава Сергеевича. Во всём чувствовалось напряженное ожидание. До обеда всё как вымерло. Перед раздачей пищи в коридоре послышалось движение. Внезапно в палату вошли люди в белых халатах. Многие из них держали молоточки в карманах. Лишь Вольдемар Борисович, наученный горьким опытом, свой инструмент крепко сжимал в руках. Врачи стали переходить от одного больного к другому. Они задержались у кровати Дениса, потом подошли к столу, за которым сидели «шахматисты».

— Ну, как вам живётся, лечится? — спросил один из них.

Ростислав Сергеевич поднялся со своего места, влез на стул и, вытянув правую руку, начал говорить:

— Уровень медицинского обслуживания не соответствует современным требованиям. Имеет место низкая квалификация медицинского персонала, отсутствует полный спектр необходимых лекарственных средств… — Он откашлялся и заговорил громче: — Требуется немедленная разработка и принятие комплексного национального проекта в области здравоохранения. «Пока же вы, друзья, как не садитесь, всё в музыканты не годитесь», — огласив мораль из басни Крылова, он сел на место.

— Ведь дело говорит товарищ… э… как вас? — спросил у него, судя по поведению свиты, внимавшей каждому его слову, тот самый профессор из Москвы.

Ростислав Сергеевич представился:

— Владимир Ильич.

Он устремил взгляд куда-то вдаль, поверх голов членов комиссии и тихо, но торжественно добавил:

— Ленин.

— Хорошо, товарищ Ленин, — без тени улыбки произнёс профессор. — Мы учтём ваши предложения.

Он склонился над больным и правой рукой приоткрыл тому веки. То же самое он проделал с его соперником за шахматной доской. Затем он повернул лицо с очками в толстой роговой оправе к Вольдемару Борисовичу.

— Почему, позвольте спросить, у больного тёмные круги под глазами?

В разговор вмешалась старшая медицинская сестра.

— Тёмные круги под глазами могут быть признаком геморроя.

Профессор наклонился к Лапицкому и сказал так, что Костя смог расслышать только последние слова: «Ванночки с ромашкой». В голове возникла мысль, что самому Вольдемару не помешала бы трёхведерная клизма.

Очередь дошла до Кости. Он перевёл дух и тоже обратился с речью к человеку, приезд которого наделал в психбольнице столько шуму. В отличие от Ростислава Сергеевича, не касаясь политики, он рассказал, как голоданием боролся со своей болезнью. Профессор смотрел на него сквозь очки внимательными, слегка увеличенными глазами серого цвета, чем-то отдаленно напоминавшими глаза отца.

— Ну-ка, покажите коленку, — попросил он.

Костя оголил ногу и показал место, где когда-то была болячка.

— Довольно интересный случай, — покачав головой, сказал проверяющий. — Я ведь, знаете ли, молодой человек, сам одно время увлекался голоданием. Да и сейчас иногда прибегаю к очищению организма.

Профессор повернулся к его лечащему врачу.

— Вольдемар Борисович, я думаю, этого больного и Дениса Васильева из этой палаты необходимо сегодня же выписать. Я вижу, они, бедолаги, тут натерпелись.

— А меня? — подал голос Егор Кузьмич.

Профессор оглянулся к нему.

— Этого больного, пожалуй, тоже.

Лапицкий в недоумении пожал плечами.

— А диагноз, Николай Николаевич?

— Да какой же диагноз? Здоров, естественно.

— Но…

— Всё, что необходимо в истории болезни, я сам вам подпишу, — прервал возражения Вольдемара гость из Москвы.

Он протянул руку Константину.

— Желаю успехов. Собирайтесь домой. Но самолечением больше не злоупотребляйте.

Радость волной неуправляемой стихии прокатилась от сердца Кости до самых кончиков пальцев…

Он прощался с соседями по палате, получал вещи, не помня себя, не вчитываясь в текст, подписывал какие-то бумаги. Денег на дорогу пришлось занять у мрачного медбрата, и скоро он уже ехал в маршрутном автобусе, с удивлением глядя по сторонам. Отмечая про себя, сколько появилось разноцветной рекламы и новых магазинов. За год его отсутствия многое изменилось. Ему вспомнились рассуждения обитателей палаты, и он улыбнулся про себя: «Нет, какие бы трудности не встречались, а жить всё-таки стоит».

Окна дома показались ему глазами родного и близкого человека. Высокая липа, растущая у крыльца, как верная подруга, прошелестела на ветру.

Во взгляде мамы светились радость и счастье.

Первую ночь после пребывания в психиатрической больнице он лежал на мягкой постели, спокойный и счастливый, вдыхая знакомые запахи, пробуждавшие воспоминания. Он словно вернулся на много лет назад. Пока не уснул крепким безмятежным сном, точно таким же, как в далёком и незабываемом для любого человека детстве.

Ночной разговор

Состав медленно приближался к станции. Он так плавно подкатывался, что создавалось впечатление о его готовности к нападению. В тоже время он казался большим и добрым существом, лишний раз боявшимся потревожить пассажиров. Колеса постукивали всё реже и реже. Уже можно было рассмотреть колёсные пары с буксами и толстые пружины под днищами. От длинного поезда веяло дорожным специфическим ароматом, запахом нефтепродуктов и разгоряченного металла. Группы людей на пространстве белой заснеженной площади задвигались, забродили вдоль путей и одновременно потянулись навстречу веренице ярких окошек.

— Где четвертый вагон остановится? — спросила навьюченная сумками женщина у скромно одетой молодой девушки.

— Не знаю, — пожав плечами, ответила Галя.

— А у тебя какой? — бесцеремонно спросила женщина.

— У меня седьмой.

— У-у-у, — недовольно промычала женщина и, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью своей ноши, заспешила за головой поезда.

Галя ещё раз взглянула на билет. Седьмой вагон остановился напротив. Распахнулась тяжёлая зелёная дверца. Из неё с тряпкой в руках выглянула проводница, которая принялась старательно протирать поручни. Закончив, она легко спустилась вниз и встала возле ступенек. Галя подождала, пока пассажиры выйдут, и протянула проездной документ женщине.

— В третье купе проходите, — сказала та.

Галя вскарабкалась по ступенькам, миновав прохладный, неуютный тамбур, прошла по узкому коридорчику, утопая в мягкой ковровой дорожке. Она потянула серебристую ручку, и дверца мягко откатилась. Перед ней в купе у окна сидели двое мужчин примерно одного возраста: худощавый, лет под пятьдесят, с ввалившимися щеками и военный в форме морского офицера с погонами капитана первого ранга.

Они одновременно повернулись в её сторону.

— Вы к нам? — спросил один из них.

— Да, — ответила Галя. — Здравствуйте. А какое место у вас свободно?

— Здравствуйте, — в один голос ответили попутчики.

— Вам, как представителю прекрасной половины человечества, мы предоставляем право выбора, — сказал худощавый.

— В таком случае я выбираю нижнее, — улыбнулась девушка.

— Пожалуйста, — соласился худощавый и посмотрел на военного. — Вы не возражаете?

Офицер пожал плечами.

— Мне на верхней полке даже привычнее. Вещей много у вас? — спросил он, приподнимая нижнюю полку.

— Да нет, всё с собой, — улыбнулась Галя.

Она поставила сумку в ящик, военный услужливо опустил крышку.

Галя сняла пальто и, поправив перед зеркалом волосы, села.

— Далеко вам? — спросил худощавый.

— До Ростова.

— Значит, ехать вместе до конца. Мне и Леониду Ивановичу тоже до Ростова, — сказал он. — Меня зовут Георгий Петрович, можно просто Георгий.

— Галя, — представилась она.

— Леонид, — назвал своё имя военный.

— Очень приятно, — сказала девушка.

Дверца в купе резко распахнулась, и на пороге появилась полная женщина в форменной одежде проводницы.

— Бельё брать будем? — обратилась она к девушке.

— Да, конечно.

— Тогда деньги давайте!

— А сколько? — доставая кошелёк, будто провинившаяся школьница, поинтересовалась Галя. — Я уже давно не ездила в поезде.

— Сорок пять рублей!

Проводница сунула деньги в карман серо-зеленого пиджака и спросила уже более миролюбиво:

— Чай приносить?

— Обязательно, как же без чая, — подал голос Георгий Петрович.

— Вместе с бельем и чай принесу. Только раньше восьми не ждите! — по-хозяйски грубовато бросила проводница и захлопнула за собой дверцу.

— Наш Российский сервис, — констатировал Георгий Петрович.

Леонид в ответ улыбнулся, а Галя, видимо, соглашаясь, тяжело вздохнула. Но Георгий Петрович не унимался:

— Я вот сколько ни езжу — не перестаю возмущаться. Всё никак не привыкну, что ничего у нас не меняется.

— Чтобы изменения были заметными — у нас обязательно нужна революция, — с улыбкой ответил Леонид Иванович. — С другой стороны, может, у неё в семье нелады какие.

— Не знаю, что вам на это и сказать, — усмехнулся Георгий Петрович. — Нелады-то, нелады… А мы-то тут причем?

— Жизнь сама накажет тех, кто плохо поступает! — неожиданно громко сказала Галя.

— Вы так думаете? — Георгий повернулся к ней. — Что-то не видно, чтобы она кого-то наказывала.

— А вы присмотритесь, — уже тише возразила девушка.

Поезд качнулся и медленно тронулся. Галя взглядом провожала уплывавшие за окном привокзальные строения.

— Девушка, отчасти, права, — услышала она, будто откуда-то издалека, голос Георгия Петровича, — то плохое, что ты сделал кому-то, рано или поздно вернётся к тебе же. Я называю это законом равновесия: зло и добро на чашах весов. Они уравновешивают друг друга. Не могу только понять, почему на одного человека иногда наваливается столько беды, что хватило бы на десятерых?

— Но это вы так считаете, что одному досталось больше, чем другим. Ваши мысли очень близки к вере древних славян в борьбу между миром духовным и миром явленным, добром и злом, правдой и ложью. В вечном противоборстве этих сил, где никто не может одержать верх. В результате и сохраняется то самое равновесие, о котором вы говорили, и формируется Правило. Зло играет и положительную роль, заставляя человека становиться сильнее. С одним-то добром жить, согласитесь, скучновато. Но когда на одного, как вы говорите, наваливается слишком много беды — тоже плохо. Кто-то не выдерживает, — ответил ему военный.

— Да-да. Ломается человек, — подтвердил Георгий Петрович.

— Вот мы и подошли к тому, о чём вы спросили в начале: почему кому-то бед достается больше, чем другому? По-моему мнению, несчастья мы переносим по-разному: кто-то большую беду переносит легче, чем кто-то маленькую. Вот и действует всё тот же закон равновесия, но уже с индивидуальной поправкой. Каждому достается по силе духа. Существует же такое понятие, как болевой порог. Так что каждый несёт свой крест. Но бывают, как и в любом деле, исключения из правил.

— Извините, Леонид Иванович, вы человек военный…

— Не совсем, Георгий Петрович. Я военный врач, нейрохирург.

— Тем более, вам в какой-то степени близки мои рассуждения.

— Только: «в какой-то степени». Вы имеете в виду область духовную, связанную с роком, судьбой. А это уже не из области медицины. Мы больше воздействуем на физиологию человека.

— Все равно вы должны меня понять, — продолжал настаивать на своём собеседник. — Я сам был военным прокурором. Мы с вами почти коллеги. Я тоже всегда считал, что, как и вы, лечу людей от болезней. Только в отличие от вас, не от телесных. Уже два года как на пенсии. Мне тут, по случаю, адресок дали. Вот еду то ли к знахарю, то ли к экстрасенсу, как теперь их и обзывают, не могу точно сказать.

— Может, к колдуну? — подмигнув Гале, спросил капитан первого ранга.

— Может, и так, — легко согласился бывший прокурор.

— Что же с вами произошло?

— Это долгая история, — выдерживая паузу, то ли для того, чтобы подобрать нужные слова, то ли чтобы подогреть интерес слушателей, ответил Георгий Петрович и начал рассказывать: — После выхода на пенсию меня стали мучить боли в желудке. Обследовался. Обнаружили у меня полипоз. Вы врач, Леонид Иванович, — бросив взгляд на военного нейрохирурга, продолжал Георгий, — и представляете себе, что это за заболевание: лечение, как известно, только хирургическое. Сделали мне операцию и удалили часть желудка. Два месяца я лежал в госпитале. Долго не заживали швы. Из-за этого оперировали повторно. А когда выписали домой, недели через две между швов у меня вывалился бугор величиной с кулак. — Для наглядности Георгий собрал в горсть свои пальцы и продемонстрировал слушателям. — Сделали после этого мне третью операцию. Встал я через месяц с постели, уже дома находился, и полез в подвал, чтобы банку огурчиков достать. Прямо в подвале у меня расползаются швы и вываливаются кишки. Понятно, что нужна четвертая операция. Супруга по знакомству устраивает меня в гражданскую больницу к профессору, доктору наук. Последняя операция прошла успешно, но когда я лежал в больнице, у меня угнали машину. И все эти несчастья происходят со мной в течение одного года. Я уже стал верить в разговоры, что меня сглазили и порчу надо снимать.

— Похоже, засудили кого-то несправедливо? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил капитан первого ранга.

— Я думал об этом, — отозвался Георгий, глядя в тёмное окно и невольно вслушиваясь в однообразный перестук колес. — Да нет, старался всегда всё по закону делать. Но судьба может с каждым выкинуть злую шутку.

— Как говорят в таких случаях: всё в руках Бога, — с улыбкой проговорил Леонид Иванович.

— А вы верите в Бога? — удивлённо взглянул на него Георгий Петрович.

— Вы считаете, людям моей профессии такие слабости несвойственны?

— Такое больше с лётчиками или моряками соотносится. Они, насколько мне известно, люди суеверные.

Леонид Иванович усмехнулся.

— Ну, тогда это по адресу.

— И что же, по-вашему, есть Бог? — как показалось, с вызовом спросил Георгий.

— Бог? — Настала очередь задуматься Леониду Ивановичу. — Вопрос непростой, а вопросы, как известно, всегда задавать легче, чем на них отвечать, — проговорил он. — Мы с вами всю свою сознательную жизнь гонимся за какими-то ценностями, но то, что копили годами, а то и десятилетиями, в одно мгновение может исчезнуть. Человек часто попадает под воздействие обстоятельств. Будто кто-то наставляет его на путь истинный. Существует то, что непостижимо для нашего рассудка. Люди, несмотря на все разговоры и веру в атеизм, порой сами открывают в себе Бога, те же высшие духовные ценности: веру в справедливость, в добро, особенно, когда им плохо. Может, это и действуют божественные силы? Мне самому интереснее другое: что Бог ищет в человеке? Так что к истинно верующим людям меня причислить нельзя. Я недавно оперировал одного парня с травмой позвоночника. Он мне рассказывал, как на грани жизни и смерти ему открылось совершенно иное понимание мира вокруг нас. Все житейские беды, горести, проблемы вдруг стали мелкими и несущественными. В нас, и в тоже время помимо нас, существует какая-то другая истина. Мы иногда её лишь приоткрываем. Это, кстати, не зависит от нашего благосостояния и от того, к какому слою общества мы принадлежим. Человек может быть счастливым с полным отсутствием капитала, и наоборот, у кого средств много, оказывается самым несчастным. Эта истина, словно живёт в другом измерении, и представляет идею совсем другого толка. Надо иметь особое зрение, чтобы разглядеть и понять её. Говорят еще: «Бог есть любовь». Тот, кто умеет бескорыстно любить — знает, для чего существует. Это тоже, вероятно, подтверждает наличие другой, более высокой формы духовной жизни. Я уже не говорю об удивительном устройстве природы: как все продумано, логично, взаимосвязано и красиво. Посмотрите на смену времён года. Как среди животных, исчезновение одного биологического вида приводит к гибели другого. Круговорот всего в природе…

Георгий Петрович остановил доктора:

— Хорошо, в чём-то я могу с вами согласиться. Но как объяснить столько несправедливости вокруг? Иногда люди, когда им плохо, наоборот, перестают верить и в это самое добро, и в любовь?

— К сожалению, у меня нет особого дара, и нет связи с высшими силами, чтобы ответить, почему всё на свете устроено именно так. Да, если это знать, то и жить следует совсем по-другому. Вероятно, телесная жизнь не может обходиться без трудностей и проблем. Мы с вами уже говорили о противоборстве добра и зла. Мне кажется, что все неприятности помогают формировать истину для души, которую кто-то хочет донести до нас. Возьмите человека, свободного от должностей и богатства. Если он не деградировал как личность, насколько он будет по духу превосходить людей зависимых. А как стечение обстоятельств меняет судьбу человека и его характер? Где-то сказано: «Година искушения придёт, чтоб испытать живущих на земле». Но эта година, по-моему, никогда и не кончалась. Выдвигалась теория, что само время — это иллюзия, существует лишь относительная реальность. Нет ничего постоянного. Когда-то известная женщина — философ говорила, что время прошлое есть время настоящее, также и будущее. Оно хотя и не наступило, но все же существует. А наша вселенная — одна из бесчисленных вселенных, которая является следствием предыдущей и причиной по отношению к последующей. Эту женщину даже отлучили от церкви — как мелко. Зато как по-человечески. Вот так мы сами и решаем за Бога. В любом случае, вокруг нас просматриваются закономерности, а не просто хаотичные случайности. Если же человек, как вы говорите, перестал верить в добро, то это будет его выбор. Несправедливость для чего-то тоже существует. Может быть, для того, чтобы осмыслить и понять, что же такое добро и любовь? И в основе всего будет всё тоже противоборство…

— Возможно, возможно, — откликнулся Георгий Петрович. — Кстати, имя этой женщины — Елена Блаватская. Так что и мы кое-что слышали. Но я знаю, в библии сказано: человек не должен копаться в этом, когда надо — ему само всё откроется.

— Одна библия, да и другие официально признанные писания не могут всё разложить по полочкам. Они, при своей положительной роли нередко служили и служат власть имущим и политическим пристрастиям. Да я особенно и не копаюсь. Всё равно открыть смысл жизни не удастся. Так уж устроено. А наши представления о Боге соответствуют уровню развития общества и человека как личности лишь на данный период времени. И что плохого, допустим, в том, чтобы попытаться разобраться, для чего жить? Взять хотя бы простой пример: вы делаете человеку добро совершенно бескорыстно. Отчего тогда чувствуете себя намного лучше и чище, чем если бы делали то же самое за деньги?

— Денежная благодарность тоже вызывает положительные эмоции.

— Не думаю, что это так возвышает человека, — поморщился Леонид Иванович.

— Возможно, возможно, — вновь проронил Георгий Петрович, — но найдётся немало людей, которые смогут возразить вам куда убедительнее, чем я.

— Вас уже потрепала жизнь, вот вы и стали мягче. Может, вы слышали учение о том, что Вселенная — это единый организм, а человек — часть этого организма, созданного свободным. Он наделен собственной волей, имеет право ошибаться до такой степени, что способен идти против всех законов. Но из всех наших поступков и мыслей жизнь выберет самое главное, сформирует необходимое мировоззрение и отметёт всё ненужное…

— А Гале, наверное, совсем неинтересны наши умозаключения? — недослушав собеседника, обратился к девушке Георгий Петрович.

— Нет, отчего же, мне интересно. Только все это так далеко от реальности, — с женской непосредственностью ответила та.

В дверь купе постучали, и на пороге возникла проводница.

— Чай будете?

— Будем, будем, — засуетился Георгий Петрович, помогая женщине расставлять стаканы.

— Печенье не хотите?

— Почем оно у вас? — живо поинтересовался бывший прокурор.

— Пятнадцать рублей.

— Давайте и печенье, — попросил он.

Получив деньги, проводница улыбнулась и осторожно прикрыла за собою дверь.

— Совсем другой человек, — проговорил ей вслед Георгий Петрович.

— Это она услышала, о чем вы говорили, — с улыбкой сказала Галя.

— Можем, когда захотим, — согласился Леонид Иванович.

После общего чаепития, мужчины вышли в коридор, дав возможность девушке переодеться и застелить постель.

Они постояли вдвоём, вглядываясь под равномерный перестук колёс в непрозрачное оконное стекло, словно пытаясь что-то разглядеть в ночной мгле.

— Честно сказать, — первым заговорил Леонид Иванович, — я и сам во многом не разобрался. Рассказывал вам про парня, которого вытащил с того света. А у меня у самого через неделю умерла мама, и как врач я ей ничем помочь не смог. Где тут истина? И где тут судьба?

— Примите мои соболезнования, — сочувственно произнес Георгий Петрович.

Они ещё постояли у окна, глядя на пролетавшие мимо огни. В вагоне было тепло и уютно.

Вернувшись в купе, мужчины присели на свободную полку.

Галя уже лежала под одеялом. Она нарушила тишину:

— Вот вы, мужчины, рассуждаете о душе, о высоких материях, а многие больше думают о том, как семьи прокормить.

— Слово мудрой женщины, — констатировал Георгий.

Леонид Иванович развёл руками.

— Не могу не согласиться.

— Вот и давайте спать, — подвела итог девушка.

Георгий Петрович собрал жёлтые подстаканники и понёс в купе для проводников. Подойдя ближе, он услышал приятный женский голос:

— Скажите, п-Ожалуйста, в к-Отором часу мы прибываем в Шахты?

— В семь тридцать, — отвечала проводница.

— Спасиб-О.

Он остановился и прислушался к тому, как женщина произносила слова. Она почти в каждом слове усиливала произношение буквы «О». Нет, она не окала, она просто подчеркивала в них значение этой буквы, делая звук красивым и певучим: «спасиб-О», и слово от этого только выигрывало. Оно приобретало таинственный оттенок и приятно звучало. Женщина вышла из служебного купе. Бывший прокурор отвернулся и сделал вид, будто изучает обязанности пассажиров в рамочке на стене вагона.

Он проводил её взглядом. У последнего купе женщина остановилась и, прежде чем открыть дверцу, повернула голову в его сторону. Их взгляды встретились. На сердце у него сначала похолодело, а потом повеяло приятным тёплом. Но она посмотрела, будто сквозь него, и вошла в купе. Воспоминания свинцовой тяжестью завладели его мыслями…

Он только получил новое назначение на должность заместителя военного прокурора. К нему поступили материалы предварительного расследования из местного отделения милиции…

В городском кинотеатре закончился последний сеанс. Мужчина, прикуривая сигарету, замешкался на выходе из зала. Посетители кинотеатра растворились в темноте, а на плечо мужчины легла тяжелая ладонь.

— По кино суетишься? А у ребятишек на опохмелку шиш с маслом! — прозвучал грубый развязный голос. В полумраке маячили ещё две тёмные фигуры.

— Вы чё, мужики?

— Чё, чё! Надо бы поделиться…

— Вы чё?

— Чё зачёкал-то? — раздался голос.

— Давай, гони монету, — бросил ему один из грабителей.

Мужчина сунул руку в карман пиджака.

— Сколько вам?

— Всё гони!

Мужчина попытался сбросить со своего плеча руку, но тут же получил удар в лицо.

— Помогите! — громко крикнул он в сторону тёмной улицы.

Тот, что держал на плече руку, не обращая внимания на крик, сдернул с него пиджак и принялся обшаривать карманы. Он рванулся бежать, но на него посыпался град ударов. Теряя надежду на спасение, мужчина прикрыл голову руками и из последних сил закричал:

— Помогите!!

На его счастье зов о помощи услышали молодой человек и девушка. Они подошли со стороны улицы и остановились на расстоянии нескольких шагов. Парень спокойным голосом проговорил:

— Ребята. Кончайте…

— Тебе что, больше всех надо? Пошёл отсюда, пока сам не огрёб! — сказал кто-то из нападавших.

— Я говорю, заканчивайте, — проговорил, несмотря на грозное предупреждение, прохожий.

— Ты нас достал, козёл! — отозвался один из грабителей и попытался ударить объявившегося защитника. Молодой человек отбил руку и мгновенно ответил на удар. Мужчина отлетел к зданию кинотеатра и, стукнувшись лбом о каменное препятствие, медленно сполз на землю.

Тот, который до этого шарил по карманам пиджака, скомкал одежду и, чтобы отвлечь внимание, швырнул в сторону молодого человека, попытавшись ударить того ногой. Выброшенная для удара нижняя конечность хрустнула в руках прохожего. Взвыв от боли, грабитель опустился неподалеку от товарища у стены кинотеатра. Третий приятель, осознав, что обстоятельства складываются не в пользу друзей, сломя голову пустился наутек.

Парень обратился к своей спутнице:

— Наташа, сходи, вызови милицию.

Девушка бросилась за угол здания кинотеатра, где был таксофон.

Мужчина, всего минуту назад полумертвый от страха, внезапно приободрился, подобрал с земли свой пиджак и с криком:

— Спасибо, друг! — бросился бежать.

Его защитник успел лишь удивленно проронить в след:

— Ты куда?!

Отделение милиции находилось совсем рядом, и милицейский наряд появился минут через пятнадцать. В отделении выяснилось, что один из участников нападения был военнослужащий. Дело передали в военную прокуратуру, и оно легло к Георгию на стол.

Он вызвал прапорщика Митрофанова. По материалам предварительного расследования именно он начал приставать и обшаривать карманы пиджака потерпевшего. Опираясь на палочку, вошёл мужчина — среднего роста с самоуверенным и наглым взглядом. В воинской части прапорщик служил начальником продовольственного склада.

«Этот, пожалуй, своего не упустит, — оглядывая кладовщика, подумал Георгий, — непонятно только, что его толкнуло на откровенный разбой? При такой „хлебной“ должности?»

Прапорщик пришел с заявлением и справкой из госпиталя. В заявлении, не жалея красок, он расписал, как у кинотеатра к ним стал приставать прохожий хулиган, а потом, пользуясь неизвестными приемами, зверски избил. На вопрос: «Почему прохожий напал сразу на троих?» — Митрофанов отреагировал, не моргнув глазом: «Почем мне знать? Може, перед подругой хотел повыделываться? Може, приемы на нас отрабатывал?» Вёл он себя раскованно и уверенно. «Вы смотрите, что он с моей ногой сделал», — говорил прапорщик, кивая на загипсованную ступню правой ноги. «Митьке этот деятель вообще голову проломил, када об кинотеатр стукнул. Он завтра с заявлением придет, сегодня в поликлинику на обследование поехал. А Валерка в деревне у тещи скрывается. Он успел убежать, а то было бы три инвалида. В милиции мы правду побоялись рассказывать», — доверительно понижая голос, сообщил Митрофанов.

По ходу расследования дело оборачивалось не в пользу защитника неизвестного потерпевшего. Сергей Краснов, двадцатитрехлетний парень, сам превращался в подозреваемого. Командир, где проходил службу Митрофанов, связался с прокурором и через него передал просьбу сделать всё возможное, чтобы на часть не легло пятно. Прокурор мимоходом сообщил, что у них строится новый дом: командир обещал выделить две квартиры работникам военной прокуратуры. Как понял Георгий, одна из них могла предназначаться ему.

Его тогда раздирали сомнения. Он чувствовал, что прапор и приятели лгут без зазрения совести. Но жизнь диктовала своё, да и доказательств у него против Митрофанова по существу не было. Жена Сергея поднимала длинные ресницы над большими красивыми глазами и говорила в своей необычной манере с включением буквы «О»:

— Вы пОдумайте, с чего этО мой муж станет рисоваться передо мнОй, да ещё таким первобытным способом.

Он смотрел на её тугие бедра и думал совсем про другое, не проявляя особого рвения ни для той, ни для другой стороны. Показаний жены Сергея было явно недостаточно, а заниматься поисками потерпевшего, помня просьбу командира части, Георгий не торопился.

Через десять дней после вызова на первый допрос Митрофанов принёс второе заявление, где подробно описывал, как Сергей встретился с ним на улице и начал угрожать физической расправой и убийством. Порвал ворот у рубашки и сорвал с шеи новый галстук.

Сергей отпираться не стал и на вопрос о происшествии хмуро ответил:

— Город маленький, встретил я этого мерзавца, встряхнул немного. Но убивать не грозился, пусть не врет. — Он показал, как сильной рукой сгрёб галстук и воротник рубашки Митрофанова.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами было принято решение о заключении Краснова Сергея Александровича под стражу.

Наташа вошла к нему в кабинет, обливаясь слезами. Её лицо покраснело и было припухшее, но при этом оставалось всё таким же привлекательным. Присев на предложенный стул, она немного успокоилась, но была готова в любой момент снова расплакаться.

— Вы же прекрасно пОнимаете, что всё этО ложь! Сережа в жизни никого не избивал просто так, а этО у него просто не выдержали нервы, — говорила она, пошмыгивая носом.

Он в ответ развел руками:

— Митрофанову Сергей угрожал?

— Так они против него целОе дело состряпали. Вот Серёжа и сказал, что мОрду ему набьет.

Он молчал, внимательно разглядывая молодую симпатичную женщину, пока не произнёс:

— Я понимаю, вы сегодня сильно взволнованны. Ступайте домой, я к вам вечерком сам загляну. А до этого времени постараюсь что-нибудь придумать.

Она покорно согласилась разделить с ним общую постель. Мысли о том, что красивая девушка делает это ради мужа, он старательно гнал прочь. Об обладании такой женщиной ему приходилось только мечтать. Сергей в это время томился в одиночной камере следственного изолятора, рассматривая плохо закрашенные надписи на стенах: от «век свободы не видать» до «Ваня из Таганрога».

…Прошёл месяц после вынесения постановления об освобождении Сергея под подписку о невыезде. Стоял сумрачный серый день. Он корпел над бумагами, готовясь передать дело в суд, по мере сил и возможности пытаясь смягчить участь Краснова. На вечер Георгий заказал шикарный номер в гостинице.

В дверь кабинета тихо постучали.

— Войдите, — сказал он.

К большому удивлению в кабинет вошли она, Сергей и среднего роста лысоватый мужчина лет тридцати. Краснов радостно кивнул на него.

— Случайно на остановке встретил. Тот самый Николай Рогозин. Это его раздевали у кинотеатра. Мы были у прокурора… Он сказал зайти к вам.

Рогозин подробно описал попытку ограбления. Это полностью соответствовало показаниям Сергея и его жены. Потерпевший даже принёс завернутый в газету пиджак, в котором он был в тот вечер, и чудом сохранившийся билет на тот самый киносеанс. Когда Николай закончил свой рассказ Наташа с упреком спросила:

— ЧтО же ты сбежал, как пОследний трус? Из-за тебя челОвек чуть в тюрьму не угодил.

— Да испугался, сам не знаю чего. Думал, по милициям и судам затаскают, — с виноватым видом ответил Рогозин.

Они вышли из кабинета. Наташа задержалась, и на прощанье негромко, но твёрдо сказала:

— Вы, пОжалуйста, мой номер телефона и адрес забудьте.

Испытывая в душе смятение, он кивнул.

На этот раз в его интересах было как можно быстрее закрыть дело. Потерпевший не настаивал. Сергей же стремился доказать, что он не только не виновен, но и напрасно оболган. В очередной раз, подтверждая репутацию по настоящему бескорыстного и порядочного человека, оставляя всё на его прокурорской совести. Старшие товарищи знаниями и советами помогли завершить дело в кратчайшие сроки, без ущерба для правых и виноватых, а самое главное — для него самого…

…Его воспоминания оборвала проводница. Она удивленно посмотрела на бывшего прокурора, продолжавшего стоять с задумчивым видом, и взяла у него из рук стаканы. Он безмолвно отдал пустую посуду, всё ещё находясь под впечатлением неожиданной встречи, думая про себя: «Неужели это была она? Да-да, чуть располнела, но линии бровей, губ всё те же». Ему ни за что не хотелось верить, что Наташа его не заметила. Но и предстать перед нею человеком, основательно потрепанным жизнью, не позволяло самолюбие.

Он вернулся в купе и присел на своё место, невольно прислушиваясь, как Галя посапывает напротив. Леонид Иванович на верхней полке повернулся с боку на бок, очень может быть, продолжая размышлять над проблемами всеобщего бытия, оставляя, как всегда, для себя больше вопросов, чем ответов. Георгий в полумраке застелил постель и лёг, укрывшись тёплым одеялом. У него так некстати разболелись швы.

А поезд катил себе дальше, сквозь ночную мглу под звездным небом, мимо маленьких и больших станций, под гудевшими на ветру высоковольтными линиями, отмеряя километры пути под всё тот же монотонный перестук колес.

Гонка

Солдатский строй начал движение от бледно-голубого одноэтажного деревянного вокзала. После бессонной ночи в поезде они шли, звонко хрустя солдатскими и парой хромовых офицерских сапог, по узкому, запорошенному снегом дощатому тротуару. Шагали молча, в колонне по два, минуя переулки с волнистыми линиями заборов и деревьями, на черных сучьях которых висели снежные клочья, напоминавшие стерильную медицинскую вату.

Через два часа солдаты вышли к конечной цели своего прибытия — тёмно-серому зданию, крылья которого расходились далеко в обе стороны. Командир взвода — молоденький лейтенант, он же обладатель хромовых сапог, остановил строй и приказал своему заместителю дожидаться у входа, а сам пошёл на поиски кабинета главного инженера.

Он прошёл по длинному коридору первого этажа, замечая справа и слева множество дверей. На втором этаже перед большой красной табличкой молодой человек остановился.

За дверью в «предбаннике» восседала секретарша — по виду строгая тётя с бордовыми губами. Она ответила на приветствие лейтенанта и распахнула перед ним следующую дверь в просторную светлую комнату. За длинным, в форме буквы «Т» письменным столом сидел человек с большой копной седых волос.

— Товарищ главный инженер! — начал громко докладывать офицер.

— Тише, тише, — выйдя из-за стола, произнёс солидный мужчина в сером костюме. Брюки у него были заправлены в унты из густого рыжего меха. — Василий Фомич, — представился он и протянул руку.

— Дима, — ответил молодой офицер. — Коростылёв Дмитрий Сергеевич, — тут же поправился лейтенант, пожимая широкую и сильную ладонь главного инженера.

Главный внимательно оглядел лейтенанта: у того на шинели сверкали два ряда пуговиц, сапоги были начищены до зеркального блеска. Он задержал взгляд на по-детски округлых щёках и широко распахнутых карих глазах. В них читалось желание выполнить любую задачу и что-то ещё озорное… Но что? Главный инженер всегда считал, что умеет видеть людей насквозь, но на этот раз ничего разглядеть так и не смог. Он улыбнулся оттопыренным ушам молодого человека и заговорил более доброжелательно:

— Личный состав, товарищ лейтенант, разместите в правом крыле, на первом этаже заводоуправления. Там рядом туалет, комната для умывания. Всё под рукой. Вопрос с питанием решите с начальником цеха. Секретарь подскажет, где его найти…

— Есть! — не дослушав до конца речь нового начальника, ответил Дмитрий.

Мужчина поморщился, но сразу отчего-то улыбнулся, думая, может быть, про молодость офицера, и перешёл на «ты»:

— Сам устроишься в городе, в гостинице. Место для тебя забронировано. За своих людей отвечаешь головой, в особенности после работы. Устраивай своим солдатам коллективные посещения кинотеатра, внеклассные чтения, но чтобы ребята без толку не болтались. Городок у нас маленький, но довольно неспокойный. Много высланных из европейской части. Как сам понимаешь, не за примерное поведение. Сколько у тебя человек?

— Пятнадцать.

Главный снова поморщился.

— Я же просил как минимум тридцать. У меня народу и так не хватает. Твой командир полка просит ваш заказ в первую очередь выполнить. Вы новый бокс под технику строите?

— Так точно.

— А людей привёз мало?

Дима вытянулся в струнку, про себя невольно вспоминая фразу из известного фильма: «Не вели казнить, великий государь, — вели слово молвить!» Но пошутить вслух постеснялся. Подумав про себя: «Если я так ляпну, не поймет меня большой начальник». — Не могу знать, — без запинки ответил он.

Главный отвёл взгляд в сторону и тихо проговорил:

— Понятно. Это ты прав. От тебя толком ничего не узнаешь. Иди, обустраивай людей, устраивайся сам. Да смотри у меня!.. — Он многозначительно погрозил ему пальцем, опять чем-то напомнив Дмитрию другой эпизод из того же фильма.

— Разрешите идти? — зачем-то переспросил у далёкого от военной субординации человека Дмитрий.

Василий Фомич, усаживаясь на место, устало махнул рукой.

— Иди. Иди.

— Есть! — Дима повернулся кругом и вышел из кабинета.

Он устроил ребят, рассказал о здешних порядках заместителю — высокому худому сержанту с волосами на белобрысой голове, подобно срезанным пшеничным колосьям, а сам на маршрутном автобусе поехал на поиски гостиницы.

Приземистое, барачного типа двухэтажное здание пронзительного жёлтого цвета с толстенными деревянными стенами он нашёл в центре города, рядом с остановкой, и оно никак не походило на то место, коим называлось. Сам центр можно было обежать минут за пятнадцать. Центр — это, конечно, громко сказано. Кроме гостиницы, он состоял из одноэтажной парикмахерской, трехэтажного здания дома быта со вторым входом, где размещалось фотоателье, и деревянного домика с высоким крыльцом и надписью над входом: «Рестора березка». В слове ресторан отсутствовала буква «н».

Администратор — симпатичная женщина с пышной высокой прической, какую обычно имеют дамы маленького роста, чтобы казаться выше, встретила его внутри гостиничного барака в каморке, наподобие собачьей будки. Она первая поздоровалась и широко улыбнулась, показывая ряд жёлтых вставных зубов. Впрочем, они нисколько её не портили, а скорее наоборот, даже украшали таинственными золотыми отблесками.

Женщина извлекла из-под стола толстую амбарную книгу, положила перед собой и, перелистнув две заполненные страницы, из чего следовало, что гостями город не избалован, стала вписывать в неё данные из его удостоверения личности.

Закончив, она со вздохом отложила ручку и протянула ключи от номера.

— Номер открыт. Ваш сосед давно на месте.

— Как город у вас? Есть на что посмотреть? — поинтересовался Дима.

— Город — как город. Но его даже по центральному телевизору показывали, — не выдержав, похвасталась она. — Одни и те же дома, и с разных сторон ну, чтобы больше казался, — пояснила женщина, — но все равно показывали же! В общем, новый индустриальный центр Дальнего Востока!

— Ясно, — так и не получив ожидаемого ответа, сказал на прощанье Дмитрий.

Он прошёл по узкому коридорчику и толкнул дверь номера. Вдоль стен просторной и слегка вытянутой комнаты стояли две кровати. На одной из них, поверх покрывала, в расстегнутой меховой куртке для летного состава лежал круглолицый парень. Его длинные чёрные волосы рассыпались по подушке. Услышав скрип двери, он тут же соскочил с кровати и шагнул ему на встречу. Из домашних тапочек смешно выглядывали толстые шерстяные носки белого цвета.

— Ты знаешь, как угодить начальству и не обидеть ближнего? — неожиданно спросил паренёк.

Дмитрий в ответ удивленно пожал плечами.

— Вот и я нет, — бросил с сожалением парень. — Значит, ты наш человек. — Он протянул руку. — Андрей, из экипажа вертолета Ми-8. Нахожусь в распоряжении главного инженера комбината ЖБИ. Пока вертолёт где-то в пути, мне поручено обживать город и готовить место для посадки.

Коростылёв пожал протянутую ладонь и коротко представился:

— Дмитрий.

Он повесил шинель в крошечный шкафчик в углу комнаты. Поставил один из стульев ближе к своей кровати и, раздвинув зеленые шторы, чтобы было светлее, неспешно начал перекладывать содержимое сумки на полки тумбочки.

Вертолётчик потоптался на месте, постоял у окна и опять, не снимая куртку, завалился на постель, продолжая оттуда наблюдать за действиями лейтенанта.

— Слушай, Диман, — нарушил он тишину. — Мне тут две девчонки дали адрес. Ты не возражаешь вечерком посетить гнездо сексуального терроризма?

Дима пожал плечами.

— Будет видно.

Он переоделся в спортивный костюм и прилёг на кровать.

Очнулся Дмитрий, когда за окном уже стемнело. Сосед тряс его за плечо.

— Пора, лейтенант, вставай, труба зовет.

Дима поднёс часы к своим глазам. Стрелки показывали без пятнадцати восемнадцать.

— Куда пора? — спросил он удивленно.

Вертолётчик тряхнул длинными чёрными волосами.

— У нас рандеву в шесть. Ты что, забыл?

— А-а-а, — протянул Дмитрий, — гнездо сексуального терроризма…

Через десять минут двое постояльцев гостиницы бодро шагали в зловещей темноте к еле видимым огонькам частных домиков. Довольно скоро они вышли к заборчику с оторванной калиткой, прислонённой рядом у прохода. Вертолётчик в раздумье произнёс:

— По-моему, это здесь…

Ветхий домишка и тёмный сарай неподалёку в сочетании с большими сугробами имели вид давно заброшенного хозяйства. Андрей постучал в тусклое окошко. Занавески качнулись, и показалось миловидное личико с кудряшками. Девушка прижала свои ладошки к стеклу и стала всматриваться в темноту.

Андрей поднял руки вверх и замахал над головой, как мореплаватель, который увидел долгожданную землю. Девушка приветливо улыбнулась и исчезла. Заскрипела входная дверь и чуть приоткрылась. В сенях была вторая дверь, обитая старым темно-зелёным солдатским одеялом. За ней, в четырёхугольной комнатке они увидели квадратный, грубо сколоченный столик с изрезанной вдоль и поперек клеёнкой. Рядом с ним стояли два самодельных табурета.

Их встретила стройная девушка с кудряшками, в яркой жёлтой кофточке цвета стен гостиницы. Её красивые, правильной формы глаза, нежные губки никак не соответствовала убогому убранству кухни.

Андрей показал на Дмитрия.

— Это мой друг Дима.

— Проходите, мальчики, — сказала девушка и, кокетливо присев, добавила: — Сюзанна. — Глаза у неё светились озорством и лукавством.

Из-за перегородки появилась её подруга — приземистая и полноватая — практически одинаковая: что в ширину, что в высоту.

— Привет, — бросила она сквозь зубы голосом, словно во рту у неё была папироска. — Лиза, — назвала своё имя девушка и тут же попыталась неуклюже присесть, то ли подражая Сюзанне, то ли передразнивая.

Приятели переглянулись. Андрей подошел к столу, достал из карманов куртки две бутылки водки и так, чтобы мог услышать только Дмитрий, проговорил:

— Ну, будут танцы до упаду и драка до утра. — В тусклом свете электрической лампочки стеклянная посуда, точно соглашаясь с ним, мрачно блеснула.

Девушки засуетились. На столе появились треснутая фарфоровая тарелка с квашеной капустой, хлеб в зеленой пластмассовой вазе, солонка, доверху наполненная крупными кристаллами, целая сковородка жареной картошки. Кружки, вилки и два граненых стакана.

Когда стол был полностью сервирован и все уже с радостью готовились расположиться за ним, раздался громкий, требовательный стук в оконное стекло. Девушки переглянулись. Сюзанна пожала плечами и вышла в сени. В дверях кухоньки показались новые гости — щуплый, но по виду шустрый паренек. Он быстро водил головой из стороны в сторону. У него за спиной кряжистым дубом вырос детина в новой черной телогрейке, с квадратным, словно обрубленным внизу подбородком.

Андрей опустился на табурет и тихо произнес:

— Картина Репина: «Не ждали».

Шустрый паренёк подошёл к Диме и, взяв его за рукав, потянул за собой в неприкрытую дверь. Когда они вышли, он недовольно прошипел:

— Только без кипешу. Мы с этими девчонками давно завязаны. Они нам как родные. Попрошу очистить жилплощадь.

Дима посмотрел на него сверху вниз, развернулся, отвёл в сторону от дверей рослого детину и вернулся к столу.

— Разливай, да пойдем в гостиницу.

Андрей посмотрел на непрошеных гостей и с усмешкой спросил:

— Вы не очень спешите?

Шустрый паренек сощурил и без того маленькие глазки.

— Это как сказать.

— Да ты как хочешь, так и говори, — ответил Андрей. Он откупорил поллитровку и разлил содержимое по стаканам. Новые друзья чокнулись и выпили. Дима как бы нехотя ткнул вилкой в сковородку и, подцепив ломтик поджаристого картофеля, отправил себе в рот. Андрей снова наполнил стаканы, на этот раз на одну треть. Так они пили и закусывали, а четыре пары глаз неотрывно следили за их действиями. Ребята опорожнили обе бутылки и подчистили картофель.

Они переглянулись и одновременно поднялись из-за стола. Андрей произнёс:

— Спасибо за хлеб. За соль.

Освобождая дорогу к двери, рослый детина и паренёк молча расступились.

Друзья вышли из избушки, вдохнули чистого морозного воздуха. Поскрипывая снежком, они торопливо зашагали к гостинице.

— Может, зря мы ушли? — спросил Андрей.

— Мне тот шустряк сказал, что они с девчонками давно знакомы. Не люблю я чужим пользоваться, — ответил Дима.

— Ну, тогда ладно, — согласился с ним Андрей.

Когда они выходили от двух подружек, спиртное ещё не ударило Дмитрию в голову. Более того, он был собран и готов ко всему. Только в номере Дима понял, что сильно захмелел.

— Ты, Андрей, как хочешь, а я байки, — проронил он, на ходу сбрасывая шинель.

Во время его глубокого сна на городок продолжала опускаться ночь. Она кутала дома и здания в нетканое и непрозрачное покрывало. Немногочисленные магазины, единственная парикмахерская и фотоателье вместе с домом быта готовились к закрытию. У дежурного по РОВД резко зазвонил телефон. Женский голос прокричал в трубку:

— У нас в ателье пьяный тип в офицерской шинели до пят и волосами до плеч требует, чтобы мы его сфотографировали!..

— Женщина, не кричите! Сейчас пришлю наряд! — недовольно отозвался дежурный.

Через тридцать минут к капитану Орлову доставили круглолицего симпатичного паренька. Орлов внимательно оглядел молодого человека, обращая внимание на длинные волосы и шинель не по росту.

«Откуда форма?» — строго произнёс капитан.

На что парень с добродушной улыбкой ответил:

— Друг одолжил сфотографироваться.

Орлов поводил носом возле его лица.

— О, хоть огурцом закусывай…

— Да, самую малость выпили, кэп. Мы тут в одну компанию попали, и чтобы не ударить в грязь лицом, пришлось злоупотребить. Мы на вашем комбинате в командировке. Главный инженер в курсе… Отпусти, а? Товарищ капитан?

Орлов знал в городе почти всех. Услышав о комбинате по изготовлению железобетонных изделий, он тут же вспомнил, как по осени замещал участкового инспектора. В то время в городе остановился зоопарк. Ему и передали заявление директора о пропаже животного. Орлов рьяно взялся за расследование.

Зоопарк совершал турне по весям Дальнего Востока, имея в своем распоряжении скудное число обитателей. Тощий бурый медведь, который почти всегда лежал без движения в огромной клетке, и был главной звездой и героем рекламных буклетов. Была ещё пара вечно голодных волков. За ограждением когда-то скучал и тот самый пропавший муфлон, стайка фазанов, пойманных где-то по пути, так как они и без того в изобилии водились в окрестностях города, утки, гуси, да и сам директор с большим животом и в брюках со штанинами по щиколотки.

В одном посёлке руководитель зоопарка, встречая высокого гостя из местного начальства, услышав пожелание: «Какая убогость. Вы хотя бы бегемота привезли людям показать». Тут же легко нашелся и, намекая на телосложение тучного начальника, ответил: «У вас и без бегемота есть на кого посмотреть». Похоже, что это была история про директора как раз того самого зоопарка…

Увидев в руках Орлова магическую красную книжечку, директор отослал его к уборщику вольеров. Приземистый мужичок опёрся на метлу и с важным видом сообщил, что, скорее всего, муфлон улетел. Так Орлову представилась возможность отличиться раскрытием дела по горячим следам. Он осмотрел пустую грязную клетку без верха и записал в протоколе: «Вольер надлежащим образом не оборудован, крыша отсутствует. Крылья муфлона длительное время не подрезались и отросли, в результате чего он улетел. В возбуждении уголовного дела отказать».

На следующий день с материалами расследования Орлов зашёл к начальнику районного отдела внутренних дел. В его кабинете капитан столкнулся с главным инженером завода, или, как выразился парень с длинными волосами — комбината по выпуску железобетонных изделий. Тот был в дружеских отношениях с начальником милиции. Орлов положил перед Симагиным раскрытую папку с документами. Пока подполковник, листая бумаги, качал головою, он стоял рядом. Начальник, вчитываясь в исписанные рукой Орлова листы, обратился к главному инженеру:

— Василий Фомич, ты посмотри, мы уже муфлонов каких-то должны отлавливать?

Он протянул ему заключение с выводами по материалам расследования. Главный инженер внимательно прочитал и, повеселев, спросил Орлова:

— Капитан, а вы слышали что-нибудь про муфлонов?

Орлов пожал плечами:

— Так точно.

— Так вот, чтобы вы знали на будущее. Муфлон — это подвид архара, парнокопытное животное из ряда баранов.

— Что-о?! — тут наступила очередь удивляться начальнику милиции.

— Ты что мне принёс? — Он взял исписанный лист из рук Василия Фомича и, глядя на капитана потряс им над столом. — Ты сам не из ряда баранов?

Подполковник посмотрел на главного инженера.

— Хорошо, Василий Фомич оказался в нужное время в нужном месте. Ты же мог меня на весь район ославить. Да что район, на всю область! Передашь дело в уголовный розыск и вон отсюда, чтобы глаза мои тебя больше не видели. — Он усмехнулся: — Муфлон ты, Орлов! — С той поры обидная кличка прочно закрепилась за милицейским капитаном.

Орлов ещё раз оглядел молодого парня. Теперь сама судьба предоставила ему шанс реабилитироваться в глазах руководства и уколоть главного инженера крупнейшего в области завода ЖБИ. Он понял, что упускать такую возможность никак нельзя. Капитан прокрутил в голове варианты возможных последствий такого шага. Парень был в чём-то ему даже симпатичен, но это уже ничего не значило в крупной, как представлялось капитану, игре, которую он затеял. Молодой человек стал всего лишь пешкой, разменной монетой в руках опытного интригана. Решение созрело в нём, точно колосок ржи на поле возле деревни, где прошло его детство. Он твердо произнёс в адрес молодого человека:

— Останешься до вытрезвления!

Орлов посмотрел на милиционеров, которые привели задержанного паренька, и отдал суровое распоряжение:

— В камеру!

…Дмитрий открыл глаза оттого, что кто-то бесцеремонно толкает его в плечо. Он увидел над собою озабоченное лицо Андрея. За окном давно рассвело. Он сонно пробормотал:

— Что, опять гнездо будем ворошить?

Андрей виновато посмотрел ему в глаза и грустным голосом ответил:

— Всё гораздо хуже. Главный инженер нас к себе требует. Я вчера, когда ты прилёг отдохнуть, надел твою шинель и решил в ней сфотографироваться. В фотоателье меня повязали. До утра продержали в застенках МВД. А утром дежурный позвонил на завод главному. Тот нас к себе требует.

До Димы мгновенно дошли слова, произнесённые Андреем. Сон улетучился.

— Ты молодец! Ты хоть знаешь, за что в армии бьют? — спросил он приятеля и тут же ответил: — Не за то, что выпил, а за то, что попался! Лучше придумать ничего не мог?

Андрей понуро склонил голову и стал водить ребром ладони по шее, делая вид, что пилит. Пока Дмитрий одевался, он молча стоял возле окна.

Секретарь-женщина с бордовыми от помады губами встретила приятелей многозначительным взглядом и хитрой улыбочкой. Она указала на дверь кабинета.

— Вас ожидают.

Главный инженер долго смотрел на ребят, замерших у дверей.

— Мне что, больше нечего делать: как заниматься вашим воспитанием? Что, мало закусывали?

— Василий Фомич, а Коростылев спал. Это я в его шинели вышел прогуляться, — проговорил Андрей.

— Попрошу помолчать! Вы ещё имеете наглость что-то произносить в своё оправдание! Что за поколение? Государство вас кормит, поит, одевает, а как вы ему возвращаете долг?

Андрей повернул голову в сторону и так, чтобы не услышал главный, пробормотал:

— Кому я должен, я всем давно простил.

— Оставляю вас на заводе до первого замечания, если что-то подобное повторится — вышибу с треском: одного в полк, другого к месту работы! — Он продолжал строго смотреть на друзей по несчастью. — Всё ясно?! Вопросы есть?

— Никак нет! — по привычке ответил Дима. Андрей кивнул.

Секретарь на прощанье посмотрела на них и уже с жалостью, сочувственно прошептала:

— Не переживайте, он отходчивый.

Дима забежал проверить своих подчинённых. Заместитель, одетый в чистенькое, видно, только выстиранное и отглаженное «ХБ» доложил:

— Товарищ лейтенант, во время вашего отсутствия происшествий не случилось. Взвод готовится к выходу на работу. Заместитель командира первого мотострелкового взвода сержант Селиверстов.

«Ну, хоть с сержантом повезло», — подумал он.

Проверив бойцов, Дима заспешил к выходу, чтобы по возможности успеть отоспаться в номере. Вчерашнее приключение не прошло бесследно.

Новый друг, переминаясь с ноги на ногу, поджидал его на улице возле заводоуправления. Дима, не глядя на него, пошёл к остановке. Они целый час промёрзли у бетонного домика типа скворечника. Потом, не сговариваясь, одновременно посмотрели друг на друга и пошли пешком. По дороге Андрей первым нарушил затянувшееся молчание:

— Дуешься на меня? А я ведь не хотел. Просто выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел.

Дима усмехнулся.

— Что толку теперь дуться — дело сделано.

Андрей встрепенулся.

— Значит, мир?

— Не война же.

Они крепко пожали друг другу руки.

Минут сорок друзья шли по открытому полю навстречу холодному северному ветру. Кожа на лицах грубела от холода. По гладкой дороге перед ними кружила поземка, стелясь по земле снежными змейками. Навстречу летели высохшие стебли травы. Точно сотнями швейных иголок мчались острые кристаллики льда, царапая лица. Лишь у первых «многоэтажек» дорога выровнялась, и идти стало легче.

Многоэтажные дома были главной достопримечательностью и гордостью жителей городка. Местом прогулок и свиданий. Три девятиэтажных и несколько пятиэтажных строений плюс фундаменты под следующую очередь жилых зданий, со слов администратора гостиницы, и показывали по центральному телевидению.

Внезапно сквозь мутную пелену в небе просочились яркие солнечные лучи, словно разбудив надежду на что-то хорошее. Серый оттенок, что царил вокруг, растаял. По сторонам дороги заискрилась снежная целина. Деревья и дома обрели чёткие силуэты. Впереди они увидели фигурки двух девушек. На одной была темно-серая дубленка с капюшоном, а на другой красная спортивная куртка, отделанная по воротнику светлым мехом.

Андрей толкнул Диму.

— Чтобы поскорее избавиться от плохого настроения, нам просто необходимо сделать укол любви. Нужно обязательно заглянуть в глаза-озёра непролившихся слез.

— Может не надо, — с иронией произнёс Дмитрий. — У нас, по-моему, уже есть одна прививка.

— Да это совсем не от этого, — ответил приятель, ускоряя шаг.

В то время как они шли, с каждым шагом набирая обороты, мимо них на большой скорости пронеслись «Жигули» тёмно-синего цвета. Выбросив из-под колес снежный вихрь, машина резко затормозила впереди девушек.

Дверца распахнулась. Под звуки громкой музыки, сотрясавшей салон, из автомобиля вывались два парня в одинаковых кожаных куртках с приподнятыми кверху воротниками и коротко остриженными макушками. Оба походили на хорошо обкатанные камни-валуны. Один был покрепче и приземистее, он сразу повис на дверце. Второй, чуть сутулый, раскинул в стороны руки и, словно большая носатая птица, пошёл навстречу девушкам.

— Какая встреча. Попрошу в карету скорой помощи для обогреву, — проговорил он, указывая на автомобиль. Его напарник широко улыбался, всем своим видом показывая дружелюбное расположение. Обняв сзади обеих девушек, сутулый стал подталкивать их к машине.

— Вы что?! — возмутилась девушка в дублёнке. — Уберите, пожалуйста, руки и дайте нам дорогу!

— Дороги дальше нету, — сказал сутулый и осклабился, поблескивая на солнечном свету рядом вставных зубов. — Предлагаю по-хорошему культурно отдохнуть, — произнёс он со скрытой угрозой.

— Отдохнёшь как-нибудь без нас! — Девушка попыталась высвободиться. Но парень крепче ухватил её за талию, и между ними завязалась борьба.

Подруга в красной куртке беспомощно оглянулась на них и крикнула жалобным голосом:

— Сделайте же что-нибудь?!

Дмитрий, ускоряя шаг, крикнул:

— Эй! Отпусти их!

— Чё?! — Сутулый взглянул в сторону объявившегося защитника.

— Ты знаешь, кто мы есть? Баклан!

— Отпусти девчонок, я тебе сказал! — ещё раз громко крикнул Дмитрий.

— Это мне нравится! — Парень оставил девушек и, смачно сплюнув себе под ноги, двинулся на Диму.

В это момент Андрей громко сказал другому валуну:

— А ты что уселся, толстожопый. Как петушок на нашести?!

— Чё-о-о! — взревел широкоплечий. — Я, петушок?! Паша, — он жалобным голосом обратился к своему худощавому напарнику: — Меня петухом назвали…

Сутулый, будто не замечая Дмитрия, прошёл мимо и двинулся на Андрея, по ходу, как бы с сожалением проговорив:

— Ну, вертухай, это ты зря.

Вот уже оба «валуна» пошли на Андрея. Тот стал отступать.

Дмитрий, оказавшись за спинами крепких парней, подбежал к оставленной теми машине и сел за руль. Распахнув заднюю дверь, он крикнул девчонкам:

— Садитесь!

Как только те сели, автомобиль сорвался с места. Крепыш и сутулый почти вплотную приблизились к Андрею, когда тот, смеясь, указал рукой на «Жигули». Они одновременно оглянулись и бросились за машиной.

Дима, посматривая в заднее стекло, отъехал на достаточно большое расстояние и развернул автомобиль. Промчавшись мимо своих преследователей, грозно махавших ему с обочины кулаками, он затормозил напротив Андрея. Едва приятель плюхнулся на сиденье, Дима посигналил крепышу и сутулому и добавил газу.

Валуны заметались вдоль заснеженной дороги. В эту секунду из-за поворота вывернула старенькая «Волжанка», и они бросились ей наперерез. «Волга» затормозила. Широкоплечий парень с силой дернул ручку дверцы водителя и, ухватив того за рукав, вытянул из машины. Он толкнул обеими руками пожилого мужчину в сугроб на обочине и сел за руль. Пока мужчина кувыркался в снегу, напарник уселся рядом. Взревев, «Волга» рванулась за тёмно-синими «Жигулями».

Дмитрий вёл машину по присыпанной снежком дороге с предельно возможной скоростью. В зеркало обзора заднего вида он видел, как за ними увязалась серая «Волга», время от времени подававшая жалобные сигналы.

…Дежурство для капитана Орлова прошло спокойно. А эпизод с молодым человеком даже предоставил ему возможность отличиться перед начальством. Он уже расписывался в книге приёма и сдачи дежурства, когда в отделение забежал сосед по дому и рассказал об угоне своей машины. Орлову пришлось вместе с потерпевшим выехать на место. Об отдыхе после дежурства пришлось на время забыть.

Баба Люся, под окнами дома которой и разыгралась то ли трагедия, то ли комедия, а точнее, и то и другое, заметив милицейский уазик, накинула поношенное пальтишко, а также приберегаемую для особо торжественных случаев пуховую шаль и буквально через минуту стояла около милиционеров.

Пока сотрудники внутренних дел её опрашивали и принимали решение, Дмитрий, вцепившись в руль, продолжал гнать чужой автомобиль.

Андрей взялся выполнять работу штурмана, оповещая о крутых поворотах, ямах и колдобинах, на глазок определяя расстояние до них. От сопки на сопку взлетала машина и летела в неизвестность.

В зеркальце над собою Дима сумел разглядеть лица девушек, особенно одной. За ним наблюдали обрамленные длинными ресницами большие серые глаза. Взгляд был внимательный и настороженный, но без страха.

Братки старались не отставать. Паша давал советы широкоплечему соседу, как ловчее везти машину. Но крепыш мало слушал сутулого, больше матерился и то и дело повторял:

— Ну, догоню, ну, догоню! Глаз на жопу натяну!

Поначалу казалось, что так и будет. Они вот-вот и догонят родной «Жигулёнок» самой последней модели. Однако автомобиль на удивление легко увеличивал отрыв от своих преследователей. Не замедляя движения, он мчался вдоль окрестных деревушек. Мимо деревянных жилищ с живописными столбами дыма над крышами, мимо заборов, вросших в сугробы, мимо кустов полыни, принимавших на себя, как старые солдаты, все капризы суровой непогоды.

Крутые спуски и подъёмы на пути то и дело заставляли замирать сердца четверых невольных попутчиков.

После нескольких часов погони Дима всё ещё продолжал наблюдать своих преследователей. Захваченная «Волга» упорно шла за ними по пятам. Вдруг, спускаясь с одной из сопок, машина с крепышом и сутулым попала колесом в очередную выбоину. Она резко закружилась на месте и юзом пошла в сторону от дороги, прямо по заснеженной целине, застревая в глубоком, по самые окна автомобиля, заносе.

Тёмно-синие «Жигули» продолжали двигаться по зимней дороге до полного осознания Дмитрием, что они окончательно оторвались от мчавшейся за ними «Волги». Почти в полной темноте автомобиль въехал в крохотную сонную деревушку, словно приблизился к дремавшему в ярких огоньках сказочному существу. Дима, оглядываясь по сторонам, остановился на широкой площади у одноэтажного домика с заваленной снегом крышей и высокой кирпичной трубой. По соседству торчал столб с подпоркой, отставленной в сторону, будто покалеченная нога. На деревянной макушке раскачивался электрический фонарь. Свет падал вниз, образуя круглое светлое пятно. Пушистыми бабочками летели крупные хлопья снега.

Из машины беглецы вышли дружной стайкой. В свете фар они разглядели прибитую над крыльцом табличку с надписью:

«Куприяновское почтовое отделение».

Дима оглянулся на своих товарищей:

— Вот, отсюда можно будет позвонить.

Он поспешно вбежал на крыльцо. Под его весом ступеньки жалобно скрипнули. В тени он нащупал на двери огромный амбарный замок.

Андрей тоже потрогал замок и задумчиво проговорил:

— Куда занёс нас ветер странствий…

— Мальчики, а может мы всё-таки познакомимся? — раздался звонкий девичий голос. Дима скорее почувствовал, нежели осмыслил, что это произнесла девушка с серыми глазами. Он спустился с крылечка и подошёл к подругам. Взгляд одной из них, будто повеял на него прохладой утреннего морского прибоя, закружил голову дурманом цветущей сирени…

— Дмитрий, — произнёс он.

— Марина, — звуками волшебной флейты прозвучал её голос.

Где-то далеко представилась подруга:

— Оксана.

— Андрей, — произнёс приятель.

Оксана тут же сделала им комплимент со знаком вопроса:

— Ребята, а вы теперь наши спасители?

— Спасатели, — улыбнулся Андрей. Он поднял правую руку. — Прошу предоставить слово для прений… Давайте разобьемся на группы и обойдем деревушку, поищем связь с большой землей. Будем хотя бы знать, где находимся.

Марина и Дмитрий остались возле крылечка, продолжая смотреть в глаза друг другу. Андрей подхватил под руку Оксану и повёл вдоль деревенской улицы. На расстоянии в сотню метров светились жёлтые окошки домов, все как один, с белыми шапками на крышах. Снег прекратился. Небо стало чернеть и заполняться голубыми лучистыми огоньками. Было тихо и свежо.

— Я никогда не видела такого чудесного вечера, — не отводя своего взгляда, произнесла Марина.

— Я тоже, — ответил Дмитрий. Так случилось, что губы молодых людей неожиданно соединились в поцелуй, а их головы закружила сладкая истома.

— Никаких признаков цивилизации! — прозвучал неподалёку возмущенный голос Андрея. — Зашли в одну избушку на курьих ножках. Нам открывает старушка: «божий одуванчик». Она так нам обрадовалась, что приняла за представителей внеземных цивилизаций. Но потом узнала землян и просветила, что почта, где телефон, открывается раз в неделю. С бензином проблемы. Автобус будет только завтра утром. Но нам повезло. Добрая бабуля все-таки одолжила золотой ключик. — Он поднял высоко вверх руку с металлическим предметом. — От дверцы в страну дураков. Начальник почты доверяет бабуле охрану важного почтового объекта.

Через минуту они входили в почтовое отделение. Первой к телефону подошла Марина.

Она уверенно сняла трубку и набрала номер.

— Папа, папа! Ты слышишь меня?! Да, да, у нас всё нормально. Мы на почте в Куприяново.

Она прислушалась.

— Хорошо. Будем ждать. Нас четверо. За нами приедут, — оглянувшись на ребят, сказала Марина.

— Запад нам поможет, — проговорил Андрей и толкнул в плечо Дмитрия. — А мы никуда звонить не будем. Вдруг наши начальники нас не поймут.

Все вышли на улицу. Андрей слепил круглый снежок и кинул в Оксану. Та тут же ответила.

Через час высоко в небе зазвучал гул авиационного двигателя. Из ночной мглы упал яркий луч, осветивший деревенскую площадь. Приземлявшийся вертолёт закружил снежные вихри. На землю съехал металлический трап. Когда снежная пыль улеглась, ребята увидели спускавшегося мужчину с копной седых волос в больших мохнатых унтах. За ним показался капитан милиции, в котором Андрей узнал дежурного, всю ночь продержавшего его в отделении. Он громко прошептал на ухо Дмитрию:

— Картина Репина: «Приплыли». Вертолет мой. А как главный про нас узнал? Ну, раз сам прилетел, значит и по домам развозить будет!

Марина вдруг сорвалась с места и бросилась к Василию Фомичу.

— Папа!

— Всё в порядке?! — Мужчина прижал к себе дочь.

Марина подняла к нему голову.

— Всё отлично.

— Хорошо, дочка, подожди…

Василий Фомич подошёл к ребятам и протянул руку сначала Дмитрию, а затем Андрею.

— Спасибо. Молодцы. Не ожидал… — говорил он поочередно каждому.

Марина взяла Дмитрия под руку и положила голову ему на плечо. У главного инженера округлились глаза.

Андрей опустил ладонь на свободное плечо Димы и, глядя на удивленное лицо Василия Фомича, насмешливо произнёс: «Ну а что тут скажешь? Совет да любовь!»

Бабка без дедки

Слух о том, что пропала тёща Сергея, облетел дом за несколько дней. Тридцать лет Ольга Ивановна прожила в пятиэтажке на перекрёстке центральных улиц, возле аптеки. Она долгое время проработала в школе через дорогу, так что соседи, можно сказать, знали друг друга как облупленные. Квартира, полученная от строительной организации, где когда-то работал её покойный муж, была двухкомнатная «брежневка». Это что-то среднее между «хрущевкой» и «улучшенкой», но по планировке и площади далеко не «сталинка», не говоря уже о современных «элитных» квартирах.

Когда дочь второй раз вышла замуж, она решила перебраться в деревню. Поделилась с соседкой своими размышлениями, сетуя на то, что новый муж дочки, хотя и был разведён и имел ребёнка от первого брака, оказался не пьяницей, сумев к тому же стать хорошим отцом для её шестилетней внучки.

— Чего молодым глаза мозолить? — спрашивала она у Клавдии. — Живут прямо душа в душу, а я, как и лишняя. У них вся жизнь впереди, а мне там спокойнее будет.

— И то, и то! На кой мы им, молодым! — поддакивала соседка и предложила купить дом у своих знакомых в глухой деревушке. Сбережения у Ольги Ивановны имелись, и она за небольшие деньги приобрела вполне приличный домик.

Ольга Ивановна поставила близких перед фактом, собрала нехитрые пожитки и укатила. Пару месяцев перезванивалась с дочкой, разговаривала с внучкой, а потом: как отрезало. Дней через десять после такого молчания Клавдия рассказала Лиде, что знакомые, которые продали дом, на днях были в деревне, но Ольгу Ивановну не застали.

По пятиэтажке поползли слухи: уж не избавилась ли дочь от родной матери? Сама квартира сразу поднялась по статусу на европейский элитный уровень. Невдомёк было соседям, что отговаривала Лида маму от переезда. Да и с Сергеем у Ольги Ивановны сложились самые что ни на есть приятельские отношения.

Лида после известия, полученного от Клавдии, за пару дней почернела с лица. Сергей, возвращаясь по вечерам с работы, шёл мимо скамеечки возле подъезда, будто провинившийся солдат сквозь строй под ударами шпицрутенов, чувствуя на себе пытливые, недоверчивые взгляды. Оживление в доме было большое.

Сергей взял отпуск. Лида собрала еды в дорогу. Соседка проинструктировала о расположении дома, и он поехал на поиски тёщи. Из автобуса Сергей вышел в том месте, где нитка узкой полевой дороги цеплялась за широкую ленту шоссе, и зашагал по ней к деревушке Глуховке, которая точно соответствовала названием своему местонахождению.

Шёл он сначала полем, а потом между рядами могучих деревьев. Высокие хвойные верхушки загадочно шумели над ним, словно предупреждая о чём-то. Лесной хвойный массив местами переходил в смешанный лес из березок и дубков, а то и низкорослых осин.

К дому, описанному Клавдией, он подошёл под вечер. Красным мячиком катилось вниз солнце. Деревушка насчитывала домов десять. Добрая половина из них имела совершенно заброшенный вид. Сергей поднялся на крылечко домика с крышей, покрытой толью и тёсом. Дверь подпирала тонкая хворостинка. Он откинул её в сторону и, минуя тёмные прохладные сени, прошёл в избу. Протянул руку к выключателю у двери, но, пощёлкав несколько раз, убедился, что электричество не подается. В угасавшем дневном свете Сергей разглядел на столе керосиновую лампу. Он осторожно снял стеклянную колбу и поднёс спичку к фитилю. Сразу стало светлее.

Сергей оглядел убранство дома. Справа и слева у стен стояли кровати. Возле обелённой известью печи темнела скамья с жестяными вёдрами, у круглого стола с керосиновой лампой приткнулись две табуретки. Ещё один стол со створками был в углу, слева. На нём он увидел чашки и тарелки. Многое из нехитрой мебели, как предупреждала Лида и соседка, осталось в наследство от прежних хозяев. Впечатление было такое, что тёща отлучилась всего на минуту. Да и сам Сергей за год совместной жизни под одной крышей с Ольгой Ивановной убедился, что, уходя даже ненадолго, она никогда не оставит посуду неприбранной.

Воздух застоялся и щекотал ноздри. Сергей широко распахнул окно. В дом хлынул вечерний воздух, полный запахов и ароматов леса и сада. Он поставил у круглого стола дорожную сумку. Задул фитиль керосиновой лампы и, не раздеваясь, лёг поверх толстого ватного одеяла на ближайшую к нему кровать. Глубокий сон сморил в одно мгновенье.

Проснулся он оттого, что кто-то с силой тряс его за плечо.

— Гражданин, просыпайтесь! Просыпайтесь, гражданин!

Сергей открыл глаза и, к своему удивлению, увидел перед собой человека в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. Он присел на кровать.

— Вы что же, дверь и окно не закрываете?! — требовательно спросил милиционер.

— Да, забыл, — проговорил с улыбкой Сергей. — А что в этой глуши может случиться?

— Это вы зря, — сказал милиционер, пристально вглядываясь в него. — Места у нас не такие уж и безобидные. Предъявите документы, пожалуйста.

Сергей извлёк из сумки бумажник, достал паспорт и протянул милиционеру.

— Пожалуйста.

Тот полистал страницы.

— Какими судьбами занесло в наши края?

— Вы хотя бы представились для начала? — ответил вопросом на вопрос Сергей, оглядывая представителя правоохранительных органов. Тот выглядел старше Сергея и, судя по званию, давно засиделся на своей должности.

— Участковый уполномоченный старший лейтенант Парамонов Константин Владимирович, — произнёс милиционер. — Удостоверение показать?

— Да нет, я вам верю, — улыбнулся Сергей.

— Тогда слушаю вас.

Сергей поведал милиционеру, каким ветром его занесло в Глуховку. Парамонов внимательно выслушал и присел к столу. Достал из командирской сумки бумагу, ручку и всё сказанное Сергеем, тщательно записал.

— Ваша пропавшая Ольга Ивановна, уже четвёртая, — произнёс он, глядя на него. — Будете заявление писать?

— Да вы что?! — с искренним удивлением проговорил Сергей. — Насчёт заявления надо с супругой посоветоваться.

— Вот вам и что? — передразнил участковый. — А вы дверь на ночь не закрываете.

— Спасибо, учту, обязательно.

— Да уж, учтите, и с женой посоветуйтесь, — проронил милиционер. — Надолго вы сюда?

— Пока тёщу не найду, — ответил Сергей.

— Не знаю, получиться ли? — бросил участковый. — Паспорт вам позже завезу. Про вас тоже надо выяснить. Мне машину как раз на два дня дали. — Он показал на милицейский уазик под окнами.

Сергей попросил:

— Вы ситуацию поподробнее не проясните?

Милиционер кивнул.

— В деревне, с учётом вашей тёщи, проживало пять человек. А потом они стали исчезать. Первым пропал муж теперь единственной на селе жительницы. Она проживает через два дома от вас. Так что, если останетесь, присматривайте друг за другом… После мужа вашей соседки пропала женщина, которая жила с нею рядом. Затем мужчина с другого конца деревни, и вот ваша Ольга Ивановна. Никого из них найти так и не удалось.

— Времена настали, — вздохнул Сергей.

— Жизнь ломаного гроша не стоит, — согласился с ним участковый. — В деревнях в основе своей все пьют беспробудно. Цели у людей нет. Нет для жизни ориентиров. Я вот думал, отчего пьют то у нас безо всякой меры? — Он оживился, видимо, затронутая тема была для него больным местом. — А чего не пить-то? Коли работы нет. Агрессия кругом. Обман, равнодушие другу к другу, к чужой беде… Но в Глуховке происходит что-то другое. Тут даже моя система не поможет.

— А что за система? — поинтересовался Сергей.

Участковый с важным видом извлёк из своей сумки листочек с какими-то формулами и протянул ему.

— Это для взрослых, а для детей у меня есть отдельные разработки. Доработать ещё надо, но главное определить уже можно.

Сергей взял в руки испещренный знаками листок.

УсЖ % = В — (С+ О) + НпзУп + Ув + Жд — 4Нр — Рл (+ Рн) +Нп — 4Нх — Лб

УсЖ — усложнение жизни.

Нпз — количество мест, где незаконно упростили себе жизнь знакомые.

Уп — количество мест, где человек незаконно сам упростил себе жизнь.

С — совесть.

Рл — работа любимая.

Рн — работа нелюбимая.

В — возраст человека.

Ув — усложнение жизни человеку государственными органами.

Жд — жажда денег.

О — оптимизм.

Нр — искренне хорошее отношение людей к вам.

Нх — ваше хорошее отношение к людям.

Нп — плохое отношение людей к вам.

Лб — любовь к ближним.

Чем выше %УсЖ — усложнение жизни, чем труднее жить, тем скорее идёт человек на серьёзное преступление.

С, Рл, Рн, Жд, О, Лб — имеют значения от 0 до 5.

Сергей просмотрел малопонятные знаки.

— Тут полгода разбираться надо. Уж не за эти научные разработки вам так долго следующее звание не дают? — попытался он пошутить.

Участковый нахмурился и взял у него листочек.

— Я сам ехать никуда не хочу. Здесь вырос. У меня пять крошечных деревень на участке и должность старшелейтенантская.

— Извините, Константин Владимирович, я не в обиду вам сказал, — проговорил Сергей, в нужный момент вспомнив имя и отчество участкового.

— Ладно, — сказал милиционер и протянул ему руку, — желаю удачи.

После обмена рукопожатием он шагнул к дверям.

— А света в деревне почему нет? — спросил ему вслед Сергей.

— Молния в дерево попала, оно упало прямо на линию электропередач. Дня через два, может, сделают, — ответил участковый и закрыл за собой дверь.

Сергей услышал, как под окном зафырчала отъезжавшая машина.

Перекусив, он решил посвятить первый день изучению окрестностей. Деревню окружал сплошной густой лес. На другом краю села возвышался остов большого кирпичного здания. На него загадочно глядели пустые глазницы окон. Крыши не было, лишь полуразрушенные кирпичные стены говорили о былой жизни. Внутри росла густая крапива. Под ногами что-то хрустнуло, и он поднял табличку с надписью: «Глуховская неполная сельская школа». Даже у него, городского жителя, что-то ёкнуло внутри: «А ведь когда-то здесь кипела жизнь. Девчонки и мальчишки спешили на занятия, звонко смеялись и бегали по школьному двору». Он представил заполненную детьми площадку перед школой, как на первое сентября они идут с букетами цветов, и тяжело вздохнул.

За деревенскими садами, метрах в двухстах, он наткнулся на жуткое болото. На нём кое-где росли чахлые березки и осинки. Редкие голубые и жёлтые цветы немного радовали взгляд, но от поверхности ядовитого зелёного цвета в груди возникало непонятное тоскливое томление. Сергей поспешно оставил неприятное место.

Проходя по селу, он не заметил никакого движения. Никто к нему не вышел, уже не говоря о том, чтобы поздороваться. Осматривать дома он пока не решился.

Сергей закрыл на засов дверь и лёг на кровать. Его тут же окутал сон. Проснулся он уже ночью и вышел на крыльцо под чёрный купол, на котором сияли звездные небожители. Присев у порога, Сергей долго размышлял про брошенную людьми деревню. Вспоминал Ольгу Ивановну.

Неведомая сила подтолкнула его подняться и ещё раз пройтись по деревне. Ноги сами вынесли на окраину села. Он, не раздумывая, сделал шаг вперёд и оказался по колено в воде. Чертыхаясь, выбрался на сухое место и, кинув прощальный взгляд на болото, непонятно какими силами притянувшее к себе, поспешил обратно. По пути всмотрелся в ночную деревушку. В одном домике тускло светилось окошко. По всей видимости, это и был дом единственной жительницы. «У неё, похоже, не все в порядке с головой, — подумалось ему, — если решилась проживать одна в такой глуши».

В доме тёщи он скинул ботинки и снял носки. Брюки повесил сушиться на стул возле стены. Затворив дверь, Сергей задул лампу, лёг на кровать под ватное одеяло и тут же крепко уснул.

Он проснулся, когда солнце уже стояло высоко в небе. Спешить ему было некуда. На сотовый позвонила Лида, но пока обнадежить её было нечем. После завтрака Сергей обследовал все закуточки избы и в сундучке за печкой обнаружил документы на дом. Следов преступления, а тем более важных улик не было.

Он решил ещё раз пройтись по селу и понаблюдать за единственной соседкой. Ему даже показалось, что в доме, где вчера горел свет, занавеска на одном окошке дёрнулась, и в него выглянуло большое мясистое лицо. Но это длилось всего мгновение, и он не успел до конца осознать, а было ли это на самом деле.

Сергей неспешно шел к болоту. Наученный горьким опытом, он остановился на сухой и твёрдой почве. Перед ним расстилалось пространство, сплошь покрытое кочками с водяными прогалинами, обильно поросшими ряской. Неведомой силой оно всё также притягивало взгляд. Он повернулся и, взглянув на рассыпанные пятна солнечных лучей под ногами, побрёл по окружавшему болото перелеску из дубов и многочисленных берёзок, стараясь обнаружить хоть что-нибудь, что могло бы подтолкнуть его к разгадке исчезновения тёщи.

Сергей невольно вспомнил, как в начале знакомства с Лидией его встречала Ольга Ивановна. Сама она жила на скромную учительскую пенсию. Но, несмотря на все трудности, стол накрывала по-русски от души. Это потом, треская купленную специально для него дорогую колбасу, он осознал, что после его ухода они подсчитывали, хватит ли им денег, чтобы дожить до конца месяца. Лида в то время, кажется, не работала. До чего же глупый и недалекий он тогда был.

Сергей побродил по смешанному лесу, пытаясь заглянуть под каждый кустик, и перешёл в хвойные заросли. Там проводить обследование стало куда легче. Деревья стояли друг от друга на расстоянии, а почва под ногами лежала ровная и сухая. Он осматривал редкие лиственные кустики, мягкую хвойную подстилку и двигался вперёд. Неожиданно перед ним начался подъём с чередой берез и лип, разросшихся посредине хвойного массива. Он зашёл в небольшую рощицу и замер. Между давно состарившимися деревьями возвышались холмики с простыми деревянными крестами. Похоже, он забрёл на заброшенное сельское кладбище. Оградки были обветшалые, а вокруг отдельных бугорков их и вовсе не наблюдалось. Он постоял в полной тишине, испытывая необыкновенное чувство покоя и равновесия. Сергей внимательно осмотрел все могилки и следов новых захоронений не нашёл.

Ноги понесли его обратно в деревню. В доме Ольги Ивановны он перекусил и прилёг на кровать.

Через пару часов глубокого сна он в очередной раз обошёл деревушку и снова вернулся к своему пристанищу. На столе увидел паспорт и листочек с номером сотового телефона участкового. Листочек Сергей сунул в карман брюк, чтобы на всякий случай иметь всегда при себе.

Незаметно подкрался вечер… Стемнело быстро… Он вновь прилёг на кровать… Засов на двери в сенях медленно сдвинулся в сторону. В избе заскрипели половицы, точно несмазанные дверные петли. Сергей, чувствуя чьё-то присутствие, попытался открыть глаза, но тотчас толстая сучковатая палка опустилась ему на лоб, и он ощутил острую боль. Тёплые струйки крови потекли по лицу. Он попытался встать, но на грудь надавили с дикой силой. Через мгновение его руки и ноги были крепко связаны. Сергей почувствовал, как сучковатая палка, сделанная в виде крючка, ухватила его за одежду и, потянув вниз с кровати, поволокла по полу. Он попытался приподняться, но тут же получил новый удар по голове.

Очнулся Сергей уже в лесу, когда его подтаскивали к свежевырытой могиле на заброшенное кладбище. Он вдохнул запах рыхлённой земли и понял, что летит в глубокую яму…

Сергей резко открыл глаза, увидев над собой чёрную непроглядную темноту. Он нащупал на табуретке рядом с кроватью спичечный коробок, чиркнул спичкой и поднёс к керосиновой лампе, с облечением вздохнув, что ночной кошмар закончился.