Бесплатный фрагмент - Невеста безумного тирана: Спасти злодея

Глава 1

Элара Валериус

Я заболела. И в этом нельзя было винить мою «хрупкость». Любой, кто проснулся бы утром и увидел двух наёмниц, чьи тела красовались вместо подвесок под хрустальными люстрами в главном зале, лишился бы чувств. Глядя на то, как их шелковые платья забавно гармонируют с блеском горного хрусталя, я невольно подумала, что у Каллума явные проблемы с чувством меры — и полное отсутствие вкуса в вопросах домашнего декора.

Под мерцающим светом Каллум Рейн, облачённый в свои неизменные пурпурные одежды, выглядел пугающе красивым. Глубокий винный оттенок его мантии казался почти черным в тени, подчеркивая мертвенную бледность его аристократичного лица. Он даже дал этой сцене изысканное название — «Лампы красоты» — и с неподдельным интересом пригласил меня полюбоваться ими вместе, будто мы обсуждали новую коллекцию ваз, а не остывшее мясо на крюках.

Стоило мне вернуться в свои покои, как я рухнула в лихорадке. Всю ночь я металась в бреду, едва не переступив порог загробного мира. Но жизнь рядом с Каллумом была куда страшнее ада — по крайней мере, в аду черти вряд ли заставляют тебя выбирать сорт чая, стоя под виселицей.

Раньше многие пытались подослать к Безумному Регенту красавиц — кто ради милости, кто с кинжалом за пазухой. Но никто из них не доживал до рассвета. Лишь я стала исключением. Возможно, дело было в моей болезненности: я всегда казалась слабой и беззащитной, словно само воплощение угасания. На фоне его неистовства я выглядела как надломленная лилия, которую жалко растоптать — пока что. А может, его забавляла моя покорность и умение льстить, возведенное в ранг высокого искусства.

Так или иначе, Каллум меня ещё не убил. Но я понимала: это лишь вопрос времени. Наверное, он просто ждал, когда мой цвет лица станет идеально сочетаться с обивкой его любимого кресла.

Я была достаточно проницательна, чтобы приспособиться к темпераменту этого безумца. Я послушно играла роль канарейки в золотой клетке, стараясь не провоцировать его. К несчастью, Каллум сам обожал провоцировать меня, находя садистское удовольствие в том, чтобы видеть страх, затаившийся в глубине моих зрачков. Моё сердце, каким бы стойким оно ни было, изнывало от ежедневного служения монстру.

Болезнь подарила мне краткую передышку. Едва оправившись, я наслаждалась тишиной, полулежа на кушетке с книгой в руках. Несмотря на тёплую погоду, я куталась в тяжёлый лисий мех, чей рыжеватый ворс мягко касался моего подбородка. Бледность не портила моё лицо, лишь подчёркивала хрупкость, придавая облику ту болезненную элегантность, которую так любят воспевать поэты-пессимисты. Тонкий свет из окна золотил мой профиль; кожа казалась белее свежего снега, а тёмные волосы шёлком рассыпались по плечам, контрастируя с меховой накидкой. Лишь тяжелый золотой перстень с головой зверя на пальце напоминал о том, кто я: младшая дочь семьи великого генерала Империи Остерия.

Этот перстень мама отдала мне перед смертью, обливаясь слезами, когда отец и брат уже пали на поле боя. Она умоляла меня выжить. Любой ценой. Даже если ценой станет мое достоинство или рассудок.

Глядя на кольцо, я ощутила привычный укол тоски. Будь моя семья жива, я бы сидела в центре бального зала, окружённая обожанием, а не дрожала бы в поместье Регента, гадая, какой каприз придёт в голову этому психопату сегодня: казнь садовника или покупка новой коллекции жемчуга.

Единственным утешением было то, что, когда Каллум не пребывал в припадке ярости, он не был со мной скуп. Напротив, его щедрость граничила с одержимостью. Каким бы безумным и жестоким ни был Регент, в его дворце я была окружена роскошью, о которой даже принцессы крови не смели мечтать. Он словно пытался откормить жертвенного ягненка перед закланием самым изысканным кормом.

В моих покоях всегда горели серебристые угли высшего качества — они давали ровное тепло без едкого дыма, столь пагубного для моих слабых лёгких. Воздух был напоен редчайшими благовониями, которые доставляли караванами из-за моря; их аромат — смесь сандала, мирры и чего-то неуловимо сладкого — был таким глубоким и чистым, что его не сыскать было даже в императорских залах Остерхольда.

Мои платья шили из тончайшего шёлка, который ощущался на коже как прохладная вода, стекающая по телу, а шкатулки ломились от драгоценностей: каплевидные жемчуга величиной с перепелиное яйцо, кровавые рубины, напоминающие застывшие капли вина или крови, и бриллианты чистой воды, каждый из которых стоил целого состояния. Даже еда на моём столе была искусством — заморские плоды, покрытые инеем, нежнейшие сладости в виде цветов и редкие деликатесы подавались на тонком фарфоре, прозрачном, как лед. Каллум словно пытался компенсировать весь тот ужас, что он сеял вокруг, превращая мою жизнь в прекрасную, но абсолютно безжизненную витрину.

Терпимо. С этим можно было жить, пока я не смотрела в его глаза, где плясали тени чистого безумия.

Я лениво перевернула страницу, когда вошла служанка. Марта протянула мне приглашение с тяжелым золотым тиснением и осторожно произнесла: — Госпожа, этим утром прислали весточку из поместья барона Торна.

Варкас Торн, заместитель министра по налогам, был моим дядей по матери. Если я правильно помнила, сегодня он праздновал день рождения. Дядя был человеком жадным и скользким, как намыленная гадюка. Когда мои родные погибли, я была вынуждена искать защиты в его доме. Я не сомневалась: именно он приложил руку к тому, чтобы меня «подарили» Каллуму Рейну в обмен на налоговые льготы. Это была рана, которая никогда не заживёт.

Я уже собиралась отбросить приглашение, как вдруг заметила странную деталь. Между плотными листами была спрятана тонкая, почти прозрачная записка. Стоило мне развернуть её, как сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме.

В этом мире был лишь один человек, который, не будучи мне кровным родственником, рискнул бы жизнью ради меня. Адриан Август. Сын канцлера, мой друг детства, чьи идеалы всегда были слишком светлыми для этой гнилой империи. Я знала его почерк так же хорошо, как свой собственный — размашистый, уверенный, с едва заметным наклоном вправо. Каждая буква была пропитана безрассудной решимостью. Семь слов обожгли мне глаза, как капли расплавленного металла: «Будь у Торна. Я спасу тебя. Жди».

Первым моим чувством была не радость, а дикий, леденящий ужас. О чём думает Адриан? Ему что, жить надоело в столь юном возрасте? Решил проверить, насколько красиво он будет смотреться на люстре рядом с наемницами?

Я немедленно швырнула записку в жаровню, где тлели серебристые угли, и яростно размешала пепел, пока от послания не осталось и следа. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.

— Где Принц-регент? — спросила я стражника у двери, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, а не как у загнанного зверя.

— Его Высочество отбыл в Алую Канцелярию по важным делам. Вернётся поздно.

«Важные дела». Значит, сегодня кого-то снова пытают под аккомпанемент имперского гимна или конфискуют имущество у неугодных, оставляя их без штанов, но с клеймом на лбу. Узнав, что Каллума не будет до ночи, я чуть расслабилась, хотя холод в груди не исчез.

Помедлив, я велела Марте: — Приготовь пару бутылок тридцатилетнего огненного вина из южных провинций, что нам привезли в прошлом месяце. Мы едем поздравить дядю Торна. В конце концов, семейные узы — это святое. Особенно когда они затянуты на шее.

***

В поместье барона было не протолкнуться, и это играло мне на руку. Я приехала в шляпе с густой вуалью, стараясь не привлекать внимания, и забилась в самый дальний угол сада, где тени от плакучих ив ложились на землю причудливыми узорами. Поданный чай был странным: сначала обманчиво ароматным, с нотками жасмина, а затем — невыносимо горьким, оставляющим на языке вкус дешевого яда или плохого предзнаменования. Я сделала лишь глоток и отставила чашку. Похоже, дядя Торн экономил даже на заварке для гостей, либо искренне желал мне скорейшего упокоения.

За спиной послышались шаги — уверенные, но слишком поспешные для этого сонного праздника. Я обернулась и замерла. За три года Адриан заметно осунулся, его плечи стали шире, а лицо — строже, но он всё так же напоминал солнечный свет, чудом пробившийся сквозь тяжелые грозовые тучи.

— Элара, ты столько перенесла… — Его глаза мгновенно увлажнились, когда он увидел мой заострившийся подбородок и то, как сильно я похудела. Он смотрел на меня так, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, которую только что вытащили из-под обломков. — Не бойся, он больше не причинит тебе боли.

У меня не было времени на лирические отступления и изысканные нежности. Я приподняла край вуали, обнажая бледное лицо, и прошептала: — Адриан, сейчас мне ничего не угрожает. Не делай глупостей, умоляю. Уезжай.

Но он лишь крепче сжал кулаки, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный огонь фанатизма, который обычно заканчивается либо революцией, либо эшафотом.

— Регент — тиран и чудовище. Он заслуживает смерти. Когда мой план сработает, он заплатит за каждое унижение, которое ты перенесла в этих стенах! Больше никто нас не разлучит…

— Адриан! — я едва сдержалась, чтобы не встряхнуть его за ворот рубахи. Неужели благородное воспитание напрочь отшибает инстинкт самосохранения? Он забыл, что Каллум Рейн вымостил себе дорогу к власти горами трупов, используя черепа врагов вместо брусчатки? Он убил братьев, сверг отца, выжег калёным железом любую оппозицию, превратив империю в свой личный театр абсурда. Весь Остерхольд для него — лишь шахматная доска, где мы в лучшем случае пешки, а в худшем — просто мусор, который мешает обзору.

В саду воцарилась мёртвая тишина, такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Она нарушалась только шелестом листвы и моим прерывистым дыханием. И вдруг в этой тишине раздался едва слышный, бархатистый и бесконечно насмешливый звук.

— Надо же, какая трогательная встреча. Прямо сцена из дешевого романа, не хватает только дождя и скрипок.

Знакомый голос, в котором сквозила ледяная вежливость палача, заставил кровь в моих жилах заледенеть. Под аркой, густо увитой кроваво-красными цветами, стоял высокий мужчина в пурпурных одеждах, вальяжно опираясь на трость с золотым набалдашником. Его фигура на фоне заката казалась воплощением самой ночи. Чиновники и слуги вокруг него уже стояли на коленях, уткнувшись лбами в пыльную землю с таким рвением, будто надеялись в ней самозахорониться.

Каллум. Как долго он здесь стоял, наслаждаясь нашей «секретной» беседой? Его холодный, пронизывающий взгляд скользнул по мне, словно острие меча, и замер на Адриане.

За три года в его поместье я выучила одну простую истину: с этим безумцем нельзя договориться, его нельзя разжалобить. И никакие логичные объяснения сейчас не помогут — Каллум видел мир под своим, весьма специфическим углом.

— Ваше Высочество… — ноги окончательно подкосились, и я медленно, как подкошенная лилия, опустилась на колени. Покорность была моим единственным щитом, хотя я понимала, что он сейчас больше похож на лист бумаги против лесного пожара.

Но прежде чем я успела открыть рот, Адриан, ослепленный своим благородством, шагнул вперед, заслоняя меня собой. Он грубо потянул меня вверх, заставляя встать.

— Элара, ты не должна склоняться перед таким, как он!

Каллум чуть заметно сузил глаза. Это был дурной знак. Очень дурной. Обычно после такого жеста в поместье обновляли интерьер новыми «лампами красоты». Страх и ярость смешались во мне в ядовитый коктейль: парализующий ужас перед безумием Регента и жгучая злость на Адриана за то, что он с таким упорством подливает масла в огонь, на котором нас обоих сейчас поджарят.

— Прекрасно. Молодой господин Август стал весьма… смелым. Видимо, чистый воздух провинций идет на пользу самомнению, — улыбнулся Каллум. От этой идеальной, почти божественной улыбки у меня волосы встали дыбом. Чем прекраснее он улыбался, тем беспощаднее и изощреннее он убивал.

Дальше всё было как в тумане, расцвеченном вспышками страха. Меня грубо, но подчеркнуто вежливо уволокли обратно в поместье и заперли в покоях. Адриана забрали люди Каллума — молчаливые тени в черном, — и его судьба повисла на волоске, который Регент наверняка уже начал подпаливать. Никто из сотни гостей, включая старых друзей его отца, не посмел даже пикнуть, внезапно обнаружив непреодолимый интерес к рисунку на своих сапогах.

В моей спальне Марта, дрожащими руками, снова разожгла жаровни и укутала меня в меха, но кончики моих пальцев оставались ледяными, сколько бы тепла ни давали угли. С момента возвращения от дяди меня мутило — то ли от горького чая, то ли от осознания глубины той ямы, в которой мы оказались. В отличие от Адриана, я не была безрассудно храброй — я была реалисткой, которая просто чертовски хотела дожить до старости.

Я долго смотрела на свой перстень, блеск которого казался мне издевкой, затем решительно похлопала себя по щекам, заставляя кровь прилить к лицу и скрыть мертвенную бледность.

— Марта, помоги мне с макияжем. Если я и умру сегодня, то хотя бы буду выглядеть как королева, а не как утопленница.

Едва я закончила, двери распахнулись с таким грохотом, будто их вышибли ногой. Каллум вернулся из своей Алой Канцелярии. Я вскочила, кусая губы до боли; на моих ресницах, тщательно подкрашенных, ещё дрожали картинные слезинки. Он вошёл, даже не удостоив меня взглядом. Каллум слегка прихрамывал на левую ногу — старая рана времён его изгнания давала о себе знать. Эта медленная, тяжелая походка придавала ему вид раненого, но оттого еще более опасного хищника на ночной прогулке.

Я заметила свежие тёмные пятна на его начищенных до блеска сапогах. Кровь. Густая и зловещая. Мне не нужно было гадать, чья она. Если бы Адриан был мёртв, Каллум принёс бы его голову в мешке и заставил меня вышивать на ней узоры, чтобы я могла «полюбоваться». Значит, он ещё жив. Пока ещё.

Принц-регент сел на самый край кушетки и начал медленно, методично, палец за пальцем, вытирать руки шелковым платком.

— Подойди сюда, Элара.

За эти три года я больше всего боялась именно этого тона: когда он стирает свежую кровь с длинных пальцев и зовет меня так мягко, будто хочет угостить сладостью. Но у меня не было выбора. Жизнь Адриана сейчас зависела от того, насколько убедительно я смогу сыграть свою роль. Я заставила сердце биться тише и подошла, покорно опустив голову.

С глухим стуком я опустилась перед ним на колени, чувствуя холод пола даже сквозь подол тяжелого платья.

— Ваше Высочество, я виновата. Казните меня, если это утолит ваш гнев.

Каллум продолжал вытирать руки. Его пальцы были длинными, аристократичными и пугающе бледными, на тыльной стороне ладони отчетливо проступали голубые вены. Я слишком хорошо знала, что эти изящные руки могут с лёгкостью сломать шею взрослому мужчине. Он покосился на меня, и его голос прозвучал обманчиво нежным, почти ласковым: — И в чём же именно твоя вина, Элара?

Я склонилась ниже, почти касаясь лбом его колен, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне и надломленно.

— Я виновата в том, что ушла без вашего высочайшего разрешения, чтобы повидаться с названым братом. Мое легкомыслие не знает границ.

Я специально сделала упор на слове «названый», надеясь, что эта крошечная ложь поможет смягчить его гнев. Я спасала Адриана не из-за романтических чувств — от них остался лишь пепел. Я спасала его потому, что в ту ночь, когда меня силой увозили в этот золоченый склеп, этот гордый юноша всю ночь простоял на коленях под ледяным проливным дождём у ног Каллума, умоляя отпустить меня. Я была перед ним в неоплатном долгу, который теперь тянул меня на дно.

Каллум издал короткий, сухой смешок, от которого по моей спине пробежали мурашки.

— Названый брат? А мне донесли, что вы с сыном канцлера — несчастные влюблённые, которых разлучила судьба в моем лице. Целая трагедия для столичных сплетников.

— Это лишь слухи, Ваше Высочество. Глупые шутки наших покойных родителей, которые они отпускали за обедом… — мой голос слегка дрогнул.

Прежде чем я успела договорить, я почувствовала обжигающий холод у шеи. Каллум был чертовски, невыносимо красив, но его красота была болезненной, хищной и глубоко пугающей.

— Может быть, мне стоит проявить милосердие и исполнить ваше тайное желание? Воссоединить двух несчастных влюблённых прямо сейчас… в одной камере? Или в одной могиле? — прошептал он прямо мне в ухо.

Его пальцы, лишившие жизни сотни людей, коснулись моей кожи, вызывая непроизвольную, судорожную дрожь. Я подавила желание закричать, подняла на него глаза, полные притворной преданности и настоящего отчаяния: — Нет… не стоит. Мне не нужен никто, кроме моего господина.

Каллум смотрел на меня в упор, его зрачки были расширены, а взгляд лишен каких-либо человеческих эмоций. Хватка на моей шее стала чуть крепче, перекрывая доступ кислороду. Я поняла: время слов вышло. Если я не предприму что-то безумное, что-то, что выбьет его из колеи прямо сейчас, эта ночь станет для нас с Адрианом последней.

Стиснув зубы и молясь всем богам Остерии, я подняла дрожащие руки и начала медленно, нарочито неумело расстегивать тяжелую золотую пряжку его пояса. Мои ресницы трепетали, создавая тень на щеках, а пальцы, вопреки внутреннему холоду, казались мягкими, как лепестки цветов под утренней росой.

Каллум слегка приподнял бровь, его тело напряглось, и в глубине темных глаз вспыхнул опасный, почти плотоядный интерес. Он ждал моего следующего шага, как кот, наблюдающий за мышью, которая внезапно решила станцевать перед его носом.

Глава 2

Каллум Рейн

Каким бы ледяным ни было моё сердце, я не мог отрицать очевидного: Элара была чертовски красива. Даже эта проклятая лихорадка, из-за которой её кожа казалась прозрачной, как тончайший шёлк, только добавляла ей того мучительного очарования, которое заставляло мои пальцы дрожать от желания созидать или разрушать.

Она лишилась титула, семьи и свободы, превратившись в мою пленницу, но её порода сквозила в каждом движении, в каждом повороте головы. Её кожа напоминала чистейший алебастр, а кости — хрупкий, драгоценный фарфор, который так и подмывало проверить на прочность, услышать тот самый звонкий хруст, означающий окончательное подчинение. В неверном мерцании ламп казалось, что даже её тёмные волосы излучают призрачное сияние, будто само золото люстр влюбилось в их шёлк и не желало его отпускать, запутываясь в прядях яркими бликами.

В этом было что-то глубоко неправильное — она стояла на коленях в пыли моей жизни, среди крови и пепла моих врагов, но сияла так, словно всё ещё принадлежала небесам, а не моему персональному аду. И это сияние было личным оскорблением для моей тьмы. Я хотел владеть этим светом, запереть его в ларец и выбросить ключ в бездну, чтобы никто, кроме меня, не смел даже греться в его лучах.

Сейчас она дрожала так сильно, что я слышал стук её зубов — этот мелкий, дробный звук был слаще любой музыки. Её пальцы, тонкие и бледные, запутались в серебряной пряжке моего пояса, как бессильные мотыльки в паутине. Я смотрел на её опущенные ресницы и думал: «Бойся меня. Ненавидь меня. Но никогда не смей отводить взгляд».

Я не торопил её. Я вообще редко торопился, когда дело касалось наслаждения чужим страхом — этот нектар нужно пить маленькими глотками. Мой палец мерно постукивал по колену, отсчитывая секунды её позора. В ярком свете канделябров её шея казалась мне изысканным куском белого нефрита — таким хрупким, что его хотелось не гладить, а сжать до хруста, просто чтобы увидеть, как жизнь покидает это прекрасное вместилище.

Я видел её насквозь. Элара была прозрачной книгой, написанной скучным языком добродетели. Сегодня она пришла ко мне, покорная и униженная, лишь ради него. Ради этого ничтожества, Адриана Августа. Каждая её ласка была пропитана ядом его имени. Моё собственничество внутри меня выло раненым зверем: как она смеет предлагать мне своё тело, думая о другом? Как смеет осквернять мою собственность памятью о другом мужчине?

Даже сейчас, пытаясь соблазнить меня своими неуклюжими ласками, она светилась каким-то внутренним светом, который жёг мне глаза. Этот свет раздражал, он напоминал мне о том, что я никогда не смогу купить или вырвать из неё — её душу. Мне хотелось сорвать этот свет с неё, как дешёвую позолоту, и посмотреть, что останется внутри, когда надежда окончательно умрёт и она превратится в такую же пустую оболочку, как и я сам.

— Элара, ты слишком много на себя берёшь, — мой голос прозвучал как шорох сухого льда по могильной плите.

Она замерла. Её щёки горели лихорадочным румянцем, который делал её похожей на ожившую куклу.

— Переоцениваю я себя или нет… я должна попытаться, чтобы это узнать, — прошептала она, и в её голосе я услышал ту самую решимость, которую так ненавидел. Эту несгибаемую волю, которую я клялся сломать.

Её платье соскользнуло к ногам, шурша по полу, как чешуя змеи, оставив её почти беззащитной перед моим ледяным взглядом. Она обняла меня за шею — её руки были ледяными, словно она уже принадлежала миру теней. Когда её губы, пахнущие сладкими благовониями и горьким отчаянием, прижались к моим, я не почувствовал тепла. Только вкус её жертвенности, который горчил хуже полыни. Она целовала не меня — она целовала приговор своему любовнику, надеясь выкупить его жизнь своей плотью.

Она становилась смелее. Лизнула кончик моего носа, словно дрессированный зверёк, пытающийся выпросить жизнь для своего сородича. Какая дешевая, какая вульгарная попытка манипуляции! Я знал, о чём она думает. Она думала, что знает меня. Думала, что если она даст мне своё тело, я отдам ей жизнь её «названого брата». Глупая, наивная канарейка. Разве я когда-нибудь делился тем, что считаю своим?

Как это было жалко. Как это было невыносимо.

Я сорвался. Схватил её за губы, сминая их добела, и силой растянул рот в уродливой гримасе, разрушая ту гармонию, которую она пыталась имитировать.

— Улыбайся, — приказал я, глядя в её расширенные от ужаса зрачки.

Она захлебнулась слезами, и этот вид — её лицо, искаженное болью и унижением — доставил мне куда больше истинного удовольствия, чем все её притворные поцелуи. Я рассмеялся — громко, до хрипа в груди, чувствуя, как безумие привычно окутывает мой разум. Она была моей сломанной куклой, и мне нравилось видеть, как нитки её самообладания рвутся одна за другой.

Я прижал окровавленный палец к её губам, размазывая каплю крови по её подбородку, словно ставя клеймо.

— Такой крошечный рот… и ты надеялась проглотить целого Принца? Ты надеялась обуздать хаос своим хрупким телом?

Её взгляд внезапно изменился. Вместо парализующего страха в нём вспыхнула ненависть. Настоящая, чистая, такая же тёмная и глубокая, как моя собственная душа. В этот миг мы стали по-настоящему близки. Элара рванулась, пытаясь вырваться из моих железных объятий, и в этой нелепой, отчаянной борьбе её нога с силой ударила по моей левой голени.

Мир на мгновение замер. Ослепительная, белая вспышка боли прошила моё тело, вытаскивая наружу самые чёрные воспоминания: о грязи сточных канав, о годах изгнания и хрусте моих собственных ломаемых костей. Никто. Никогда. Не смел касаться моей увечной ноги. Это было моё самое уязвимое место, мой позор, скрытый под пурпуром.

Я впился пальцами в её челюсть так сильно, что услышал стон её суставов, чувствуя, как под кожей натягиваются её тонкие жилы.

— Раз ты такая неженка, зачем полезла в мою постель? — прошипел я ей в самые губы. — Только сейчас начала меня презирать? Не поздно ли осознавать, что ты обнимаешь монстра?

Я хотел сказать ей, что сегодня же сломаю ей ноги, чтобы она больше никогда не смогла убежать. Что закую её в золотые кандалы и заставлю смотреть, как палачи будут медленно забивать её драгоценного Адриана камнями прямо под её окнами. Но слова, полные желчи, застряли у меня в горле.

Элара вдруг странно выгнулась в моих руках. Из её рта хлынула чёрная, густая кровь — она казалась чернилами на фоне её мертвенно-бледной кожи. Горячие капли запятнали мой безупречный белоснежный воротник. Её глаза медленно закатились, обнажая белки, и она обмякла в моих руках, как тряпичная кукла, у которой перерезали все нити разом.

***

Она умерла. Сбежала от меня самым подлым, самым трусливым способом — в небытие, куда я не мог последовать за ней немедленно. Она украла у меня свою смерть, сделав её своим последним актом неповиновения.

Три дня я держал её тело на ледяном ложе в потайной комнате, окруженной свечами, которые таяли, как мои надежды на её подчинение. Я не собирался её хоронить. Зачем? Она была моей собственностью, а я не привык выбрасывать вещи, которые мне ещё не надоели. Я часами смотрел на её неподвижное лицо и ждал, когда она очнётся, когда этот кошмар закончится, и она снова посмотрит на меня с тем великолепным, жгучим презрением.

Но она молчала. Её тишина была громче любого крика.

На третий день мне стало скучно — или, скорее, я больше не мог выносить тишины её покоев. Я поехал к её дяде, Варкасу Торну. Этот жирный, потный негодяй посмел думать, что может откупиться от меня кучей драгоценных камней за то, что толкнул её, свою единственную племянницу, в мои кровавые объятия ради жалкой выгоды.

— Камень хорош. Чистая вода, — сказал я, глядя на его массивный фамильный белый жадеит, лежащий на столе. — Но ему не хватает жизни. Ему не хватает цвета.

Я заставил его захлебнуться собственной кровью прямо на этом камне, наблюдая, как жадеит окрашивается в багровый. Я вырезал его семью, как сорную траву, не чувствуя ни удовлетворения, ни жалости. Когда я дошёл до его дочери, Лианы, я замер. Её испуганное лицо в полумраке… оно было почти таким же, как у моей Элары. Те же скулы, тот же разрез глаз. Но только почти.

В этом «почти» крылось самое страшное оскорбление моей памяти о ней. Как эта девка смеет напоминать мне о той, кого больше нет?

Я достал тонкое лезвие из своей трости и медленно, с садистским наслаждением, перечеркнул это сходство. Глубокий, рваный шрам разделил её лицо надвое, навсегда уничтожая проклятую схожесть.

— В рабство её. Пусть солдаты на границе научат её, что такое настоящая боль и чем она отличается от капризов судьбы.

На пятый день я навестил Адриана в подземельях Алой Канцелярии. Он выглядел жалко: избитый, грязный, потерявший весь свой лоск. Я лично сломал ему ещё пару пальцев, надеясь почувствовать хоть что-то — искру триумфа или каплю гнева. Но я чувствовал лишь удушающую, серую пустоту в груди. Даже его истошные крики не приносили облегчения. Он был жив, а она — нет. И это было величайшей несправедливостью этого мира.

На шестой день я вернулся к ней. В комнате пахло весной — от тысяч цветов, которые я приказал приносить ежедневно, — и едва уловимым тленом, несмотря на горы льда. Я был пьян — настолько, что мир вокруг казался нарисованным дешевой тушью на мокрой бумаге.

Я взял её коробочки с белилами и румяна. Мои руки, привыкшие убивать и ломать, теперь с пугающей осторожностью наносили грим на её холодную, как мрамор, кожу. Я рисовал ей лицо, как художник рисует маску для театра теней, пытаясь вернуть ей тот вид, который она имела при жизни. Она выглядела изысканно. Совершенно. Мёртво.

— Ну же, Элара. Улыбнись мне. Сегодня я особенно щедр, — потребовал я, дрожащими пальцами приподнимая уголки её застывших губ.

Она не улыбнулась. Её губы остались холодными и неподвижными, как само время.

На седьмой день, когда безумие начало выжигать мой мозг изнутри, я приказал запереть эту комнату. Я собрал всё, что напоминало о ней — её платья, книги, даже этот проклятый лисий мех — и замуровал в этих стенах. Я запретил слугам даже шептать её имя под страхом смерти. Те, кто ошибался хотя бы в одной букве, больше не произносили ни единого слова — я лично вырывал им языки, чтобы они не оскверняли воздух звуками её имени.

Я уничтожил всё физическое, что было связано с Эларой, чтобы никто в этой проклятой империи не смел владеть даже крошечным осколком памяти о ней. Она должна была принадлежать только мне — даже в забвении.

Но по ночам, когда я, прихрамывая, брожу по гулким, пустым залам своего поместья, мне кажется, что я слышу за спиной едва уловимый шорох её шёлкового платья. Мне кажется, что аромат её благовоний всё ещё витает в коридорах, дразня мой рассудок. И в эти моменты я, Безумный Регент, почти надеюсь, что она вернулась. Вернулась, чтобы исполнить своё немое обещание — превратить мою жизнь в тот самый ад, который я так долго и старательно строил для всех остальных. Потому что даже ад с ней был бы лучше, чем этот рай в одиночестве.

Глава 3

Элара Валериус

Я открыла глаза и осознала, что вернулась в девятый год Эпохи Ледяной Змеи.

Ещё мгновение назад я была лишь бесплотным духом, запертым в тайной комнате поместья Безумного Регента, переполненная яростью и отчаянием. Я видела, как он красит мои мёртвые щеки, и это было высшей степенью иронии: при жизни он не замечал моих слез, а после смерти решил поработать моим личным визажистом. А в следующее мгновение — провалилась в вязкую темноту и очнулась в своих покоях в поместье отца, со слезами на глазах и живым теплом в груди.

Бронзовое зеркало на туалетном столике, украшенное чеканными розами, отразило моё лицо: нежное, свежее, ещё не тронутое печатью вечного страха и той мертвенной бледности, что так забавляла Каллума. На щеках играл мягкий румянец, какой бывает только у совсем юных девушек, чьим единственным горем был неудачный выбор ленты для волос. Я больно ущипнула себя за ладонь.

Мне снова восемнадцать. Я жива, у меня есть пульс, и я не служу украшением интерьера для психопата в пурпурном.

После короткого оцепенения моё сердце затопила неистовая, почти болезненная радость. Я сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как легкие наполняются чистым воздухом, а не ароматом тех удушающих благовоний, которыми Каллум пытался замаскировать запах тлена. Когда глаза перестали быть пугающе красными, я вскочила, путаясь в подоле ночной сорочки, и бросилась к парадному залу.

Ненавидела ли я Каллума Рейна? О, да. Память о том, как я была бесхозным призраком, наблюдающим за его безумными ритуалами, всё ещё жгла мне душу. Больше всего на свете мне хотелось найти его прямо сейчас и вцепиться ему в глотку. Я уже умирала один раз, так чего мне бояться? Второго раза? Как говорится, в гробу я его видела — причем в буквальном смысле.

Беда в том, что я не знала, где Каллум находится в это время. Даже в прошлой жизни он ревностно, почти параноидально охранял своё прошлое. Никто не знал, где он скитался пять лет после того, как его изгнали из дворца, и какую собачью жизнь он вёл. Люди помнили лишь его триумфальное и кровавое возвращение: как он шёл по горам трупов и морям крови, шаг за шагом превращая столицу в алтарь своей мести.

Только сейчас, стоя в залитом солнцем коридоре, я поняла, как мало знала о человеке, с которым делила постель три года. Оказалось, что мой «господин» был для меня такой же загадкой, как и способ, которым он умудрялся так идеально укладывать волосы перед очередной казнью.

Я бежала по двору, жадно вдыхая прохладный осенний воздух, пахнущий палой листвой и свободой. Поместье Валериусов было великолепным и процветающим — белые колонны сияли, а сады дышали жизнью. Всё именно так, как я помнила в своих самых светлых снах. Щёки горели. Я хотела только одного: оказаться в объятиях родителей, пока реальность не решила, что это была просто злая шутка.

У входа в главный зал я услышала знакомый, мягкий женский голос, который заставил мое сердце пропустить удар.

— Когда ты выступаешь?

— Через десять дней, — ответил глубокий, властный бас, от которого в доме всегда дребезжали стекла и выравнивались спины слуг.

Папа! Мама!

Я подхватила тяжелые юбки и взлетела по каменным ступеням, едва не сбив по пути вазу, которая, по иронии судьбы, пережила всю мою семью в прошлой жизни.

— Неужели мой супруг должен принять командование именно сейчас? — продолжала мама, и в её голосе дрожала тревога. — Старшей дочери нет дома, она гостит у тётки, а наша Элара всё ещё не оправилась от болезни. Как я справлюсь со всем в одиночку?

— Это приказ императора, Серафина. Как я могу ослушаться? Это всего лишь небольшая стычка на севере, обычная прогулка для закаленных бойцов. Не волнуйся.

Эти слова подействовали на меня как ушат ледяной воды из проруби. Я замерла в дверях, вцепившись в косяк. Я совсем забыла, что именно осенью девятого года мой отец и брат получили приказ выступить в северный поход. Тот самый поход, где из-за подлого предательства они оба пали в заснеженном ущелье, не успев даже обнажить мечи.

Радость мгновенно сменилась ледяным ужасом. Этот поход стал началом конца. Если бы отец и Юлиан не ушли на север, наша семья не была бы уничтожена, дядя Торн не посмел бы протянуть свои липкие лапы к наследству, а я не стала бы сиротой, которую «подарили» Каллуму Рейну, как экзотическую зверушку… и уж точно не закончила бы свои дни, захлебываясь черной кровью на шёлковых простынях.

— Элли? Ты только оправилась, почему ты снова стоишь на сквозняке в одной сорочке? — Мама заметила меня, и её лицо, освещенное мягким светом из окна, исказилось от беспокойства. Она поспешно отложила шитьё.

«Элли» — это ласковое детское имя дарило мне силы и заставляло глаза снова наполняться влагой. Из-за моей вечной болезненности мама вымолила это имя в храме, надеясь, что оно защитит меня от злых духов и ранней кончины. Знала бы она, какая «кончина» ждала меня в будущем, она бы из этого храма не выходила.

— Мама! — Я бросилась к ней, утопая в запахе лаванды и родного дома, и крепко прижалась к этой хрупкой, доброй женщине, боясь, что она рассыплется в прах, если я отпущу.

— Что случилось, милая? — Она нежно гладила меня по спине, думая, что я просто капризничаю после тяжелого сна. — Я просто… очень соскучилась. Так сильно, что это почти больно.

Я посмотрела на высокого мужчину, идущего ко мне тяжелой, уверенной походкой. Мой отец, генерал Дамиан Валериус. Грубое, обветренное лицо, виски припорошены благородной сединой, а на парадном мундире сияет золотой грифон — символ нашей чести и доблести. Рядом с ним стоял мой брат Юлиан в тёмно-бирюзовом мундире, подтянутый и дерзкий. Он скрестил руки на груди и насмешливо улыбнулся мне, обнажая белые зубы.

— Ты что, совсем поглупела, пока болела? Смотри, какая плакса выросла.

Это были два столпа нашей семьи. Моя защита, моя опора, мой мир, который когда-то рухнул в одночасье. Я посмотрела на палец отца — там сиял тяжелый перстень с головой зверя. Тот самый, который мама отдала мне перед смертью, когда её глаза уже начали тускнеть, умоляя выжить…

В этой жизни я не буду «выживать». Я буду сражаться.

— Папа, Юлиан… прошу вас, не уходите в этот северный поход, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал как надтреснутый колокол.

В глазах отца мелькнула снисходительная нежность, которую он всегда приберегал для своей «хрупкой» дочери.

— Это невозможно, дорогая. Солдат не выбирает погоду или направление.

Юлиан, продолжая с методичным звоном протирать клинок у окна, добавил: — Император лично назначил нас. Это знак величайшего доверия семье Валериусов. Мы не можем отказаться, не опозорив имя предков.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как отчаяние сжимает горло.

— А если это ловушка? В столице полно честолюбивых офицеров, жаждущих славы, но император выбрал именно вас обоих. Неужели для «небольшой стычки» нужно отправлять сразу двух генералов нашего дома?

Отец добродушно улыбнулся и погладил меня по волосам своей широкой, мозолистой ладонью, которая пахла кожей и оружейным маслом.

— Ты ещё молодая и слишком много читаешь подозрительных романов. Процветание Империи Остерия покупается миром на границах. Я солдат, Элли. Как я могу бояться смерти на поле боя? Для меня это была бы честь.

Этого я и боялась. Мой отец и брат были сделаны из кремня и стали — они не верили ни в призраков, ни в пророчества, ни в то, что их собственный император может подставить их под удар. Даже если я сейчас упаду в обморок и начну вещать о будущем, они решат, что у меня просто начался бред на фоне лихорадки. Они выберут долг, даже если в конце этого пути их ждет плаха. К тому же, я всё равно не знала имени того крысиного выродка, который предал их в прошлой жизни.

Сделав глубокий вдох и проглотив комок в горле, я заставила себя улыбнуться — той самой покорной улыбкой, которой я так долго обманывала Каллума. Если я не могу их остановить, мне придется найти другой способ их спасти.

— Я понимаю. Простите мою слабость. Тогда… просто берегите себя. Обещайте, что вернетесь.

***

Ночью я не могла сомкнуть глаз. Образ тяжелых чёрных гробов, торжественно и жутко возвращающихся в безмолвную столицу под плач вдов, стоял перед глазами, словно выжженное клеймо. Я не могла позволить отцу и брату уйти в это ледяное небытие. Но что я, слабая девчонка с прозрачными запястьями и вечно сбитым дыханием, могла сделать против воли Императора? Как заставить двух героев войны остаться дома, не вызвав при этом гнева трона и не превратив честное имя Валериусов в синоним трусости?

Если бы здесь был Каллум, он бы нашёл тысячу способов: отравленное вино для гонца, вовремя подстроенный пожар в архивах или просто пара отрубленных голов для убедительности… Тьфу! Почему я снова думаю об этом безумце? Видимо, три года в компании дьявола не проходят бесследно для психики — начинаешь мыслить категориями государственных переворотов за завтраком.

— Госпожа, уже поздно. Пожалуйста, поешьте и ложитесь, иначе лихорадка вернется, — Марта тихой тенью вошла в комнату, неся поднос с поздним ужином. Рядом с тарелкой дымящегося супа стояло маленькое блюдце, полное молотого красного перца.

Увидев специю, я едва не расплакалась от нахлынувшей нежности. Несмотря на мою хрупкость, я обожала острое, находя в этом жжении хоть какое-то подтверждение того, что я всё еще жива. В прошлой жизни я по привычке, в минуту задумчивости, добавила добрую щепотку перца в изысканный чай, который готовила для Каллума… Последствия были предсказуемы и крайне драматичны. Его глаза опасно покраснели, он холодно, почти нежно улыбнулся и вышвырнул меня вместе с чаем из зала, пообещав, что в следующий раз я буду пить расплавленный свинец для баланса вкуса. С тех пор перец в его поместье был объявлен вне закона, как особо опасный преступник.

Я решительно высыпала добрую порцию перца в бульон, превращая его в подобие жидкого пламени, и выпила его залпом. Жар мгновенно разлился по венам, выбивая из головы остатки сонливости. Мысли прояснились, выстраиваясь в четкую, хоть и безумную схему.

«Лекарство…»

Ну конечно! Почему я раньше не подумала? В той жизни Каллум, когда ему становилось скучно между казнями, увлекался созданием ядов и противоядий. Я часто прислуживала ему в боковом зале, пропахшем серой и сухими травами, пока он с пугающим азартом возился с ретортами. Он никогда не скрывал от меня формулы — вероятно, считал меня слишком глупой или слишком преданной, чтобы я могла ими воспользоваться.

Среди них был один состав со странным, почти театральным эффектом. После него человек выглядел безнадежно, тяжело больным: смертельная слабость, восковая бледность, едва заметное, прерывистое дыхание. Словно ты уже одной ногой стоишь в могиле и даже успел там обустроиться, но при этом твоей жизни абсолютно ничего не угрожает. Каллум, с присущим ему «гуманизмом», проверял этот яд на мне, чтобы посмотреть, как быстро побледнеют мои щеки.

Если отец и брат выпьют это, они смогут использовать «внезапную болезнь» как весомый повод, чтобы отказаться от похода! Император не отправит на фронт двух генералов, которые не могут даже ложку удержать.

Я вскочила с кровати, чувствуя прилив адреналина.

— Марта, бумагу и чернила! Живо!

Благодаря своей цепкой памяти, я за несколько минут восстановила сложный рецепт из двадцати ингредиентов. Каждая закорючка была важна. Отец — человек чести до мозга костей, он бы никогда не согласился на такой позорный обман, даже ради спасения жизни. Значит, я должна действовать как истинная ученица Регента: тайно, коварно и эффективно.

Два дня мои самые доверенные слуги, привыкшие к моим странным поручениям, сбивались с ног, скупая компоненты в разных концах города, чтобы не вызвать подозрений. Почти всё было готово, в ступке уже томилась сероватая пыльца, кроме одного решающего элемента: «Аромата Девятой Бездны». Никто в респектабельных столичных аптеках даже не слышал такого пафосного названия.

— Это невозможно. Я точно помню этот запах — сладковатый, с оттенком гнили и старого вина. Я точно помню название на флаконе, — бормотала я, в десятый раз проверяя список под мерцание догорающей свечи.

Раз Каллум достал его, значит, он существует в природе. Но где его искать честной девушке, чей максимум экстрима — прогулка в саду без шали?

В этот момент дверь распахнулась, и слуга торжественно доложил: — Госпожа, прибыла графиня Беатрис из высокого дома Танмарк.

Я замерла на мгновение, лихорадочно соображая, прежде чем вспомнила, кто это. В комнату, словно вихрь, ворвалась девушка в ярко-красном дорожном костюме, пахнущая ветром и авантюрой.

— Элли! Я слышала, ты снова слегла и почти отошла в мир иной. Тебе уже лучше или ты просто решила красиво побледнеть к осеннему сезону?

Беатрис. Моя единственная и самая верная подруга юности. В прошлой жизни, когда небо рухнуло на мою голову и семья пала, она была одной из немногих, кто не побоялся рискнуть репутацией и поддерживал меня отчаянными, полными гнева письмами.

— О чём ты так сосредоточенно задумалась, что даже не заметила моего триумфального появления? — Беатрис бесцеремонно выхватила исписанный листок со стола. — «Пыльца северного мака»? Ого, звучит как название для очень плохой специи или очень хорошего проклятия. Зачем тебе это, Элли? Решила отравить своего лечащего врача?

— Мне нужно это средство, чтобы спасти одного очень упрямого человека, — вздохнула я, забирая список обратно. — Но ни в одной приличной аптеке города его нет. Аптекари крестятся при одном упоминании.

Беатрис хитро прищурилась, и в её глазах заплясали искорки, которые не сулили ничего доброго моему спокойствию.

— Есть одно место, где это точно может быть. Там торгуют даже слезами девственниц и пылью со звезд. Но… такая нежная, эфирная леди, как ты, не может туда пойти. Твои кружева просто не выдержат местной атмосферы.

— Что это за место? Говори сейчас же, Беатрис! — я вцепилась в её рукав.

— Обитель Желаний, — прошептала она мне на самое ухо, и от её дыхания по коже пробежал холодок. — Место под землей, где исполняются любые, даже самые грязные прихоти.

Я вздрогнула. Обитель Желаний. Тайный, пропитанный пороком подпольный город под сияющим Остерхольдом. Там, где жизнь человека стоит дешевле порции дешевого эля, где процветают запретные удовольствия, проводятся кровавые дуэли без правил и шумят рынки, на которых торгуют всем тем, что категорически не выносит солнечного света.

Моя благородная семья всегда запрещала мне даже смотреть в сторону тех кварталов, где находились входы в этот притон. Считалось, что приличная девушка может лишиться чести, просто вдохнув воздух оттуда. Но сейчас у меня не было выбора. Если за спасение семьи нужно спуститься в ад — что ж, я там уже была, и у его хозяина был очень придирчивый вкус в одежде. Люди, живущие там, были порождением самой тьмы, но именно тьма сейчас была моим единственным союзником.

Глава 4

Элара Валериус

Единственное, что я помнила об Обители Желаний из прошлой жизни, — это великий пожар в девятый год Эпохи Ледяной Змеи, когда этот подземный вертеп превратился в настоящий ад. В то время я была заперта в боковом флигеле поместья Торнов. Даже через полгорода я видела, как пламя окрашивает ночное небо в кроваво-красный цвет, словно кто-то перевернул чашу с густым вином над горизонтом. Крики мечущихся в панике людей, казалось, доносились даже до моих окон, переплетаясь с воем ветра. Никто не знал, как начался пожар, знали лишь одно: с той ночи Обители Желаний больше не существовало. Глядя на это зарево тогда, я иронично думала, что небеса просто решили провести генеральную уборку в самом грязном углу империи.

Моё сердце колебалось, выстукивая тревожный ритм. День, когда отец и брат должны были выступить в поход, неумолимо приближался, и чёрный рынок в Обители Желаний оставался моей последней надеждой.

Я не могла доверить это дело никому другому — слуги слишком болтливы, а цена ошибки пахла свежевырытой могилой. Я взглянула на Беатрис, которая меланхолично жевала сочную грушу, пачкая соком пальцы, и заговорщически подмигнула: — Ты поможешь мне кое в чём?

Через полчаса я незаметно выскользнула из дома, кутаясь в дорожный плащ, взяла с собой двоих верных, немногословных гвардейцев и благополучно забралась в карету, присланную из дома Танмарк. Экипаж, тяжело покачиваясь на ухабах, покатился в сторону тайных, проклятых богом кварталов Остерхольда.

— Вот, мы должны это надеть, — Беатрис выудила откуда-то две вуали: одну вызывающе алую, как свежая рана, и вторую простую, цвета небелёного льна.

Она протянула мне скромную вуаль и пояснила, поправляя складки своего платья.

— В Обители Желаний свои правила. Туда часто приходят знатные господа, которые боятся, что их пороки станут достоянием общественности и испортят им завтрак. Чтобы не возникло лишних проблем, все носят маски или скрывают лица. Это место, где твоё имя значит меньше, чем содержимое твоего кошелька.

Я понятливо кивнула и закрепила вуаль, оставив открытыми лишь глаза — яркие, миндалевидные, сейчас лихорадочно блестящие от смеси ужаса и азарта. Беатрис долго, изучающе наблюдала за мной и вдруг сказала: — Элли, после болезни ты сильно изменилась. Словно в тебя вселился кто-то другой, более… зубастый.

Я прислонилась к бархатному окну кареты, подперев подбородок рукой.

— И в чём же это проявляется?

Беатрис покачала головой, приподнимая край алой вуали, чтобы снова откусить грушу.

— Не могу точно сказать… ты просто стала намного смелее. Раньше ты бы ни за что не согласилась сунуться в такое место. От одного названия «Обитель Желаний» ты бы в обморок упала, и нам пришлось бы три часа приводить тебя в чувство нюхательной солью. А сейчас ты сидишь так спокойно, будто мы едем на обычное чаепитие к императрице.

Я лишь горько усмехнулась про себя, глядя на мелькающие тени улиц. В прошлой жизни, проведя три года рядом с Каллумом Рейном, я видела сцены куда более жуткие, чем любой подземный притон. Что мне теперь какая-то Обитель, которой суждено сгореть? Я уже видела конец этого мира, так стоит ли бояться его начала?

К счастью, Беатрис не стала допытываться. Она отодвинула занавеску, и в салон ворвался запах сырости.

— Приехали. Высаживаемся, пока карету не разобрали на запчасти.

У главных ворот Обитель Желаний казалась обычным, слегка запущенным рынком: красные облупившиеся двери, выцветшие зелёные занавеси, повсюду дешёвые стеклянные фонари. Однако, следуя за подругой вглубь, мы спустились в тусклый подземный зал, где нас встретили огромные кованые ворота, украшенные резьбой с изображениями свирепых зверей, чьи глаза, казалось, следили за каждым нашим шагом.

Створки медленно, с тягучим скрипом разошлись, открывая путь в другой мир — мир безумного азарта, дешёвого блеска и громогласного хаоса. В этом подземном городе никогда не видели ласкового дневного света, фонари здесь горели вечно, коптя потолок. Посетители в масках играли, убивали и предавались разврату с таким надрывом, словно упивались собственной порочностью, понимая, что завтра может не наступить.

В деревянных клетках борделей, выставленных напоказ, сидели красивые, онемевшие от горя девушки; их кожа казалась фарфоровой в свете фонарей, и они лениво, почти механически подзывали прохожих. Я видела, как у игорного дома методично избивали должника — его хриплые крики не прекращались, а толпа вокруг восторженно орала: «Убей его! Сними с него кожу!».

Я нахмурилась и тихо, почти про себя, вздохнула.

— Такое место действительно заслуживает того, чтобы сгореть дотла.

— Что ты сказала? — обернулась Беатрис, чьи глаза за вуалью подозрительно сузились.

— Ничего, — кашлянула я. — Просто размышляю о вреде плохой вентиляции.

Мы спустились ещё ниже, туда, где фонари стали светить тусклее, а воздух — тяжелее. Чёрный рынок представлял собой тихий, зловещий ряд лавок, пропитанных запахом вековой пыли и тонкого разложения. Беатрис уверенно завела меня в аптеку, скрытую за тяжелым пологом. Лавочник, на первый взгляд хрупкий и почти женственный юноша, поднял голову, и свет масляной лампы высветил ужасный, рваный шрам на половине его лица — он выглядел как призрак, восставший из неглубокой могилы.

— Что вам нужно, леди? — Его голос был безжизненным, как шелест сухих листьев, а руки продолжали быстро, с сухим стуком пересчитывать костяшки на счётах. Я сделала вид, что не заметила его уродства, хотя внутри всё сжалось: — У вас есть «Пыльца северного мака»?

Счёты резко замерли. Лавочник смерил меня долгим, колючим взглядом.

— Это запрещённый товар. Опасный. Триста золотых. Торг неуместен, я не на базаре.

— Сколько?! — воскликнула Беатрис, едва не выронив остатки груши. — Что это за трава такая драгоценная? Она что, дает бессмертие или хотя бы излечивает от глупости?

Я же облегчённо выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— По рукам!

Если это поможет спасти отца и брата от северной ловушки, никаких денег не жалко. Я выгребла все свои сбережения, дрожащими руками сняла фамильные золотые шпильки и браслеты, даже заняла двадцать золотых у ошарашенной Беатрис — и едва наскребла нужную сумму. Проверив покупку, маленький флакон с темной жидкостью, и рецепт, я благодарно улыбнулась подруге.

— Беатрис, ты чудо. Я пришлю слугу завтра утром, чтобы вернуть долг с процентами.

— Брось, — отмахнулась она, поправляя вуаль. — Мы же подруги. К тому же, смотреть, как ты разоряешься ради какой-то вонючей настойки — бесценно.

Тепло разлилось по моему сердцу, заглушая холод подземелья. Как же непривычно и приятно иметь того, на кого можно положиться, а не ждать удара в спину.

— Пойдём обратно, мне здесь становится неуютно.

Я так крепко прижимала к груди драгоценное лекарство, что не заметила тень, бесшумно вынырнувшую из глубокой темноты коридора.

— Ой! — плечо обожгло резкой болью от сильного столкновения. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и с ужасом увидела, как выронила сверток с лекарством и драгоценный рецепт на грязный пол.

Беатрис тут же подхватила меня под локоть, гневно сверкнув глазами на виновника.

— Глаза разуй, скотина! Ты чуть не сшиб благородную даму!

Я присела на корточки, лихорадочно пытаясь подобрать лекарство, и подняла голову, чтобы высказать всё, что я думаю о его манерах.

— Всё в порядке, я сама…

Голос сорвался и застрял в горле. Мои глаза расширились. В этот миг сердце словно сжала чья-то ледяная рука, превращая кровь в крошево льда.

Передо мной стоял молодой человек, почти юноша, в чёрном, плотно облегающем дорожном костюме. Верхнюю половину его лица скрывала иссиня-чёрная маска, оставляя открытыми лишь безупречный прямой нос и бледные, пугающе тонкие губы. Он прижимал руку к груди в том месте, где мы столкнулись, и когда он взглянул на меня, его глаза в прорезях маски, холодные, глубокие, полные бездонного безразличия, заставили меня оцепенеть. Это был взгляд хищника, который ещё не решил, голоден он или нет.

Даже если бы меня сожгли дотла и развеяли пепел по ветру, я бы узнала эти губы и эту резкую линию челюсти где угодно. Это был он. Мой персональный кошмар. Так похож на того, кто сломал мою жизнь… только моложе, острее, злее.

Юноша буквально излучал могильный холод. Его взгляд на мгновение скользнул по мне и замер на рецепте, лежащем на полу. Что-то тёмное, узнаваемое промелькнуло в его глазах — тень интереса. Я поспешно, почти грубо схватила бумагу и лекарство, пряча их за спину, словно величайшую тайну.

Вся накопленная горечь и неизбывная обида из прошлой жизни хлынули наружу обжигающей волной. Колени подогнулись, а на языке едва не застыло привычное, вымученное «Ваше Высочество». Тело дрожало мелкой дрожью, но в глазах, скрытых вуалью, полыхала яростная ненависть.

«Успокойся, Элара. Дыши. Даже если это Каллум Рейн, он тебя не знает. Ты для него — лишь случайная прохожая в дешевой вуали. Тебе нечего бояться… пока что».

Эта мысль придала мне сил. Несмотря на внутренний озноб, я выдержала его взгляд, не отводя глаз.

— Ты пришёл? — Лавочник-призрак, кажется, знал его. — Всё ещё на ногах после вчерашнего? А ты крепкий, парень. Другие бы уже кормили червей.

Черноволосый юноша наконец отвёл от меня свой тяжёлый, гнетущий взгляд и подошёл к прилавку. Он расплатился не золотом, а небрежно бросил на дерево окровавленный железный жетон, после чего развернулся, чтобы уйти. Его шаги были быстрыми, бесшумными, как у кота. Когда он проходил мимо, я почувствовала холодный ветерок, пахнущий металлом и озоном, от которого мороз пошёл по коже.

Я точно помнила, что в прошлой жизни он сильно хромал и всегда опирался на массивную трость с золотым набалдашником. Был ли это… действительно он? Сомнения терзали меня, но это нутряное, животное чувство гнёта, которое я испытывала рядом с Регентом, безошибочно подсказывало: ошибки быть не может. Это его душа, просто в более целом теле.

— Госпожа, у вас кровь на одежде, — тихо сказал мой гвардеец Клеон, подходя ближе. Я в недоумении посмотрела на свой светлый рукав — он действительно был испачкан красным.

— О боги, Элли! Ты всё-таки ранена? — испугалась Беатрис, хватая меня за руки. Я быстро проверила кожу. Ран не было.

— Нет, Беатрис, это не моя кровь.

Значит, она осталась на мне после секундного столкновения с ним. Он и в прошлой жизни был таким — вечно в чьей-то крови, свежей или засохшей, а я, подавляя тошноту и дрожь, вытирала его руки одну за другой шелковыми платками, пока он смотрел на меня сверху вниз с той своей пугающей, пустой улыбкой. Кажется, некоторые вещи не меняются даже при перерождении.

Вопросы роились в голове, мешая соображать. Неужели в те годы, когда он считался пропавшим принцем-изгоем, он прозябал здесь, в этом подземном вертепе? Великий Регент начинал как крыса в канализации? Какая прелестная ирония.

Я решительно закусила губу до боли, сунула драгоценное лекарство в руки опешившей Беатрис и бросила, срываясь с места

— Беатрис, подержи это и жди меня у выхода. Я сейчас. Мне нужно увидеть…

— Куда?! Элара, вернись! — закричала подруга, но я уже не слушала.

И я бросилась следом за чёрной тенью, лавируя между пьяными посетителями. Клеон, крайне обеспокоенный, быстро поклонился Беатрис и поспешил за мной, на ходу проверяя меч.

Я следовала за ним через бурлящую толпу, стараясь не выпускать из виду его стройную фигуру. Наконец, он свернул в самый темный тупик и исчез за массивными дверями величественного, мрачного семиэтажного здания, уходящего вглубь скал. Над входом висела золотая табличка, зловеще мерцающая в свете факелов: «Арена Зверей».

Я хотела войти, но Клеон преградил мне путь своим телом. Его лицо выражало крайнее смущение и даже страх.

— Госпожа, прошу вас, такое место абсолютно не для благородных леди.

— Почему? Что там происходит?

— На Арене Зверей стравливают не животных, — понизил он голос до шепота, оглядываясь. — Там сражаются люди. Самые дикие и отчаянные. Знатные дома держат там своих боевых рабов, заставляя их убивать друг друга на потеху пьяной публике… Это бойня, а не театр.

Я вспомнила безумный, патологически жестокий нрав Каллума в моем будущем. Теперь всё вставало на свои места. Неудивительно, что он прячется здесь. Значит, он с юных лет закалял свою жестокость в этой крови.

В моей душе поднялась настоящая буря чувств: отвращение боролось с болезненным любопытством. Разум кричал, что нужно уходить, пока нас не заметили, но что-то иррациональное заставило меня помедлить. И тут тяжелые двери Арены с грохотом распахнулись. Ту самую чёрную фигуру грубо, словно мешок с костями, вытолкнули наружу под издевательский звон цепей на лодыжках.

— Будешь знать, как сбегать, щенок! — проорал огромный детина с красной бычьей рожей, замахиваясь плетью. — Знатный гость ждёт твоего выступления уже целую вечность! Живо падай на колени и проси прощения за задержку!

Я застыла, прижавшись к стене. Юношу в чёрном с силой пнули под колено, и он, не удержавшись, тяжело рухнул на камни. Те самые лекарства, что он купил, рассыпались в грязной жиже у его ног. Его спина, несмотря на падение, оставалась прямой, а губы были плотно, до белизны сжаты. Он пытался подняться, вкладывая в это движение всю свою волю, но двое охранников тут же придавили его плечи к камням, заставляя снова и снова ударяться коленями о разбитую мостовую.

— Оставьте его, идиоты, нам ещё нужно, чтобы он выстоял хотя бы пару раундов на поединке, иначе я потеряю деньги, — из роскошной кареты, запряжённой четвёркой черных лошадей, медленно вышел грузный мужчина в нелепой, золоченой театральной маске.

Охранники нехотя отпустили юношу, напоследок плюнув в его сторону.

— Тебе повезло, падаль, что господин заплатил за тебя такую непомерную цену. Давай, покажи свое рвение, поприветствуй благодетеля!

Юноша медленно опустил голову, так что волосы закрыли лицо. Под его маской, казалось, клубилась непроглядная, холодная мгла. В этой унизительной, рабской позе он медленно подполз к подножке кареты и низко склонился, подставляя свою худую, обтянутую черной тканью спину.

— Смотрите-ка, какой дрессированный пёс! Почти ручной! — раздался издевательский, визгливый смех нарядно одетых людей, вышедших из здания. Для них он не был человеком — лишь грязной вещью, расходным материалом, не заслуживающим даже тени сострадания.

Толстяк в золотой маске, кажется, остался крайне доволен эффектом. Похлопывая себя по необъятному животу, он совершенно буднично поставил свой тяжелый, начищенный до зеркального блеска сапог прямо на спину юноши, используя его как живую подставку, чтобы спуститься на землю!

Мужчина был огромен, и я увидела, как юноша глухо застонал, его тело предательски прогнулось под непомерным весом, на руках, вцепившихся в камни, вздулись вены. В этот момент иссиня-чёрная маска соскользнула с его лица и покатилась в сторону, прямо в лужу, открывая его израненное, бледное, но всё ещё пугающе красивое лицо. Пот стекал по его челюсти, смешиваясь с грязью, волосы упали на лоб, скрывая глаза, но я видела, как плотно сжаты его челюсти.

В этот миг последняя искра надежды на то, что я ошиблась, в моей душе окончательно погасла. В ушах зашумело, словно от мощного удара тяжёлым молотом по наковальне.

Я непроизвольно отступила назад, в тень, чувствуя, как мой мир рушится и перевёртывается с ног на голову. Это был Каллум Рейн. Каллум в своей самой темной, позорной юности.

Тот самый властный, непобедимый Регент, символ неизбежной гибели и абсолютной власти, безумец, чьё одно имя через несколько лет заставит содрогнуться всю империю от океана до океана… Сейчас его буквально втаптывали в грязь, заставляя служить подставкой для ног какому-то безымянному, жирному дворянину. Видеть это было физически больно и странно — словно наблюдать за тем, как рушится памятник, который ты всю жизнь считал незыблемым. Какая ирония: человек, который будет вешать женщин на люстрах ради «красоты», сейчас сам является лишь деталью интерьера на грязной улице.

Глава 5

Элара Валериус

За окном монотонно моросил холодный дождь, а воздух был пропитан ледяным туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели, заставляя пламя свечей дрожать в предсмертной агонии. Я не спала всю ночь. Завернувшись в тяжелую лисью шубку, я полулежала на кушетке, погружённая в лабиринт своих мыслей. Рассыпавшиеся по плечам иссиня-черные волосы резко контрастировали с моей кожей, подчеркивая мертвенную бледность и придавая облику ту самую болезненную, почти прозрачную хрупкость, которая в этой жизни была моим проклятием и главной защитой одновременно. Иронично: я выглядела как жертва, в то время как сама плела сети, достойные паука.

Вот уже два дня я не могла прийти в себя после того, что увидела в смрадных недрах Обители Желаний.

Каллум Рейн, которого я знала в прошлой жизни — великий и ужасный Регент, — всегда был воплощением ледяного, почти божественного величия. Он смотрел на мир свысока, с той своей снисходительной полуулыбкой, лениво опираясь на трость с набалдашником из чистого золота в виде змеиной головы. Даже когда его руки были по локоть в теплой крови, он оставался пугающе элегантным, словно смерть была лишь очередным светским раутом. Ни единой лишней складки на бархатной мантии, ни единого суетливого жеста.

Видеть, как этот человек — или то, что им станет — стоит на коленях в дорожной грязи у чужих ног, служа живой подставкой для сапог жирного, пахнущего чесноком вельможи… В тот миг я всерьез усомнилась в реальности происходящего. Неужели это не видение, вызванное лихорадкой?

Я не почувствовала долгожданного сладкого вкуса мести. Напротив, меня сковал такой липкий ужас, что единственным желанием было бежать прочь, забиться в самый темный угол поместья и не оглядываться. Я не понимала природу этого страха. Неужели мои проклятия, которые я яростно шептала, будучи бесплотным духом в его золотой клетке, действительно сбылись? Неужели небеса услышали мои мольбы и заставили Каллума пахать как вола под плетьми, чтобы он искупил грехи своей будущей жизни ещё до того, как их совершит? Если так, то у высших сил довольно специфическое чувство юмора.

— Госпожа, на кухне сказали, что целебный отвар, который вы заказывали, уже готов. Принести его сейчас или, когда он настоится? — в комнату тихой тенью вошла Марта, вырывая меня из оцепенения.

Важные дела прежде всего. План спасения семьи был важнее, чем моральные страдания по поводу судьбы будущего тирана.

Я подавила волну тревоги и решительно поднялась с кушетки.

— Не нужно, я схожу сама. Мне нужно убедиться, что всё сделано правильно.

Я слегка похлопала себя по щекам, стараясь вернуть лицу хоть какое-то подобие жизни, и направилась на кухню. Вчерашний дождь сделал утро по-настоящему промозглым, и я намеренно выбрала это время, зная привычки нашего дома. У моей матери, леди Серафины, была традиция: как только наступали холода, она велела готовить крепкий имбирный отвар, чтобы согреть мужа и сына перед их бесконечными военными совещаниями.

На кухне, среди пара и ароматов специй, я действовала быстро и уверенно, словно опытный заговорщик.

— Это снадобье выглядит слишком горьким, — сказала я кухарке, брезгливо поморщившись, и тем самым отправила её прочь за медом. — Марта, сходи ко мне в комнату и принеси те засахаренные цукаты, что прислала графиня Беатрис. Хочу перебить этот жуткий вкус.

Ничего не заподозрив, преданная служанка ушла. Оставшись в гордом одиночестве, я мгновенно схватила две фарфоровые чаши с дымящимся имбирным отваром, предназначенные для отца и брата. Руки слегка дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Я отлила по половине из каждой чаши и влила туда заранее приготовленный состав из «Аромата Девятой Бездны». Тщательно перемешала серебряной ложечкой. Цвет остался прежним — золотисто-янтарным, специфического запаха тоже не появилось. Идеальное преступление во имя любви.

Когда Марта вернулась с вазочкой, я небрежно закинула в рот цукат, чтобы не вызывать подозрений, и сама взяла поднос.

— Я сама отнесу это папе и Юлиану. Заодно пожелаю им удачного дня.

В кабинете, заваленном картами и донесениями, мой отец генерал Валериус и мой брат Юлиан склонились над планом северных рубежей. Я заставила себя дышать ровно и вошла, нацепив на лицо маску невинной заботливости.

— Папа, Юлиан, мама велела вам выпить имбирный отвар, чтобы вы не простудились перед отъездом. Вы же знаете, как она переживает.

Отец, погруженный в расчеты, даже не поднял головы, лишь махнул рукой.

— Хорошо, милая, поставь на край стола. Мы выпьем позже.

Я плотнее прижала поднос к груди, чувствуя, как внутри нарастает паника, и мягко, с ноткой капризности напомнила: — Если он остынет, в нем не останется никакой пользы. Мама расстроится, если узнает, что вы пренебрегли её заботой.

Отец со вздохом наконец взял чашу, поднося её к губам. Я затаила дыхание, сердце в груди забилось, как пойманная птица. Но стоило ему сделать движение, как Юлиан азартно ткнул пальцем в карту.

— Отец, посмотри! Этот маршрут через ущелье не годится, там идеальное место для засады!

Отец нахмурился и снова поставил нетронутую чашу на стол. Я едва не заскрипела зубами от досады. Боги, дайте мне терпения! Если они не выпьют это немедленно, весь мой план, купленный за триста золотых и остатки моей совести, пойдёт прахом.

— Папа, — я слегка прищурилась, и в моих глазах, несмотря на бледность, промелькнул опасный озорной огонёк. — Я только что пробовала этот отвар на кухне, и он показался мне… пресноватым. Может, мне сходить и принести двойную порцию молотого жгучего перца, чтобы вы как следует пропотели и взбодрились? Вы же знаете, я люблю, когда «пожар во рту».

Оба мужчины синхронно вздрогнули, вспомнив мои гастрономические пристрастия, граничащие с пытками. Зная мою маниакальную страсть к невыносимо острым специям и мою привычку «улучшать» чужую еду, они моментально, не сговариваясь, схватили чаши и осушили их одним огромным глотком, искренне боясь, что я исполню свою угрозу.

Я с огромным трудом подавила триумфальный смешок. Теперь дело за малым. После «лекарства» они, ничего не подозревая, отправились в Военное Ведомство обсуждать последние детали поставок провианта. Я не стала их задерживать — яду нужно было около часа в тепле и движении, чтобы полностью раскрыть свой эффект, а их визиты в людные места и государственные учреждения помогут окончательно отвести от меня любые подозрения.

К полудню их привезли обратно в поместье, буквально под руки. Мама была в неописуемом ужасе, её крики огласили весь дом. Гвардейцы сбивчиво доложили, что отца и брата внезапно, прямо во время доклада, свалил сильнейший озноб, рвота и жуткое головокружение. К вечеру они оба впали в тяжелое, липкое беспамятство.

Дворцовые целители и лучшие лекари империи сменяли друг друга у их постелей, гремя склянками и споря о диагнозах, но никто не мог понять истинную причину недуга. На третий день дыхание отца и брата стало совсем слабым, едва уловимым, словно жизнь уходила из них по капле. Главный лекарь, старик с трясущимися руками, лишь беспомощно развёл руками, бормоча что-то о «неведомой северной хвори». Увидев, что болезнь ни капли не похожа на притворство, личный посланник императора сухо утешил рыдающую мать и отправился во дворец с неутешительным докладом.

Моё сердце наконец-то вернулось на свое место, хотя совесть всё ещё неприятно саднила. Я знала то, чего не знали они: набег северных племён в этом году — лишь кровавая ловушка, тщательно подстроенная тайными врагами семьи Валериус. Даже если император в гневе пошлёт другого генерала — это не погубит империю сразу, но спасет моих близких от неминуемой казни по возвращении. У меня не было иного выхода, кроме как стать «отравительницей» ради их блага.

Тяжелее всего было видеть искренние страдания мамы. Она осунулась, её лицо превратилось в маску скорби, а глаза покраснели от бессонных ночей. Но даже в таком состоянии она пыталась быть сильной для меня.

— Элли, детка, не бойся так сильно. Мама рядом. Твой отец и брат — герои, они обязательно поправятся, вот увидишь. Боги не могут быть так жестоки.

Глядя в её опухшие от слёз глаза, я едва не сорвалась. Мне хотелось упасть перед ней на колени и выкрикнуть всю правду: что они здоровы, что это всего лишь хитроумный состав! Но кто поверит безумным россказням о призраках из будущего? К тому же, мой план сработает только в том случае, если вся семья будет искренне верить в реальность трагедии — только такая «правда» заставит подозрительного императора Остерии отбросить сомнения.

— Мама, иди хоть немного отдохни, — мягко сказала я, гладя её по дрожащей руке. — Я посижу с ними. Обещаю позвать тебя, если что-то изменится.

В тусклом, колеблющемся свете свечей я заботливо подоткнула тяжелые одеяла отцу и Юлиану. Сев на край кровати, я коснулась шершавой, мозолистой ладони отца и крепко прижала её к своей щеке.

— Прости меня, папа. Твоя дочь обманывает тебя лишь в этот раз… чтобы тебе было кому прощать её потом. В этой жизни я защищу вас всех, чего бы мне это ни стоило. Обязательно.

Через четыре дня, как я и рассчитывала по записям Каллума, они пришли в себя. Отец и Юлиан встали с постелей удивительно бодрыми, но с горьким опозданием узнали новость: основная армия уже сутки как выступила на север под командованием генерала Люциана Кроу, давнего и хитрого недоброжелателя нашей семьи.

Отец так разозлился, что перевернул стол с завтраком, потерял аппетит и на следующий же день отправился во дворец приносить официальные извинения за свою «немощь».

— Госпожа, генерал и молодой господин вернулись из дворца, — тихо доложил Клеон у моих дверей, его лицо светилось облегчением. — Император не только не разгневался, но и, кажется, был тронут верностью вашего отца. Он одарил их парой великолепных породистых скакунов из Западных земель, сказав, что сами Небеса хранят лучших полководцев Остерии для более важных дел.

Я тонко улыбнулась, глядя в окно. Императору всё ещё нужны были верные и мощные мечи Валериусов на случай внутренней смуты, так что такой исход был вполне ожидаем.

Вечером в поместье устроили праздничный пир по случаю чудесного исцеления.

— Эта болезнь была какой-то слишком странной, — Юлиан, уже вернувший свой здоровый румянец, задумчиво ковырял вилкой сочное жаркое. — Мы с отцом никогда в жизни не жаловались на здоровье, а тут свалились одновременно, как подкошенные колосья. Может, нас всё-таки пытались отравить во дворце?

Я едва не поперхнулась водой, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Тщательно откашлявшись в шелковый платок, я осторожно перевела тему на политические интриги.

— В наше время всё возможно, брат. Может, завистники из Алой Канцелярии сговорились с врагами, чтобы убрать вас с доски? Нам всем нужно быть в сто раз осторожнее.

Юлиан быстро подхватил эту мысль, начиная рассуждать о шпионах, и я почувствовала прилив острой нежности. Мой брат был дьявольски умён в тактике, но ему и в самом страшном сне не могло прийти в голову, что «яд» ему с милой улыбкой поднесла родная младшая сестра. Они верили мне беспрекословно, и эта вера была моим самым сильным щитом.

Позже, когда шум праздника утих и в огромном доме воцарилась тишина, я сидела у себя за столом, обмакивая изящное перо в чернильницу. Первый кризис с северным походом миновал, но впереди оставалось самое главное и страшное.

Я медленно вывела на чистом листе бумаги: «Истинная причина моей смерти».

Умереть так нелепо и мучительно в прошлой жизни, в расцвете лет, было вопиющей несправедливостью. Пока я не найду того, кто направил руку невидимого убийцы в поместье Торнов, этот шип в моём сердце не даст мне покоя. Раньше я была на сто процентов уверена, что это дело рук Каллума, но теперь… теперь я начала сомневаться. За те три года, что я была его тенью, у него была тысяча способов избавиться от меня без лишнего шума — зачем ему было травить меня так грубо, чтобы я в агонии харкала чёрной кровью на его мраморный пол? Это было как-то… не в его стиле. К тому же, я отчетливо помнила тот неподдельный, дикий шок в его глазах в самую последнюю секунду моей жизни. Тираны не умеют так искренне удивляться.

Я дрожащей рукой приписала рядом: «Каллум Рейн».

Даже если не он нажал на курок, моя смерть всё равно была неразрывно связана с его восхождением. Сон в итоге сморил меня прямо за рабочим столом, голова упала на неоконченные записи.

…Мне снова снился Каллум. В этом кошмаре я была лишь бесплотным, невидимым духом, обреченно витающим рядом с ним в его мрачном дворце. Но этот Каллум казался ещё более безумным и сломленным, чем тот, которого я помнила. Его лицо было бледнее самого призрачного савана, а от самой его фигуры веяло холодом склепа и безысходностью.

Я видела, как он с ледяным спокойствием убивает министра финансов прямо на приеме, как методично вырезает всю семью канцлера, как превращает прекрасный Остерхольд в багровое море крови. Он сбросил маленького императора с трона, как какую-то ненужную, сломанную куклу. Раньше в его нечеловеческой жестокости прослеживалась железная логика власти, теперь же — осталась только бесконечная, черная жажда разрушения всего живого. Словно он мстил миру за то, что тот всё ещё существует.

В глубокой тюрьме он часами истязал Адриана Августа, слушая его яростные проклятия с каким-то мертвым, ледяным равнодушием. Он не убивал его, нагло говоря, что смерть — это слишком легкий и милосердный выход для такого, как он. «Если Адриан умрёт, в этом проклятом мире не останется никого, кто действительно помнил бы её голос…» — он не договорил, болезненно поджав губы, и в его взгляде на миг отразилась такая бездна боли, что мне стало не по себе.

В какой-то момент он во сне резко обернулся, словно его натренированные чувства уловили моё незримое присутствие. Его взгляд, острый как бритва, пронзил пустоту именно там, где я висела в воздухе. Я проснулась в холодном поту, едва не перевернув чернильницу.

Сердце бешено колотилось о ребра. Мне на мгновение стало невыносимо стыдно за ту мимолётную, глупую жалость, которую я почувствовала к нему на Арене Зверей. Кем бы он ни был сейчас — избитым рабом, «хорошим псом» или живой подставкой — это не отменяло тех рек крови, которые он прольёт в будущем, если его не остановить. Его страдания сегодня не оправдывают его зверств завтра.

Кто пожалеет меня, если я снова из-за своей мягкотелости стану одиноким, всеми забытым призраком? Я со злостью перевернула подушку, пытаясь отогнать навязчивый образ его израненной спины. Нет, Элара, не смей. Я не прощу его. Эта ярость — единственное, что дает мне силы менять судьбу, и она всё ещё жила во мне, жаркая и неукротимая. Обитель Желаний должна сгореть, а Каллум Рейн… он должен остаться лишь главой в книге, которую я никогда не прочту до конца.

Глава 6

Элара Валериус

— Мне нужно найти способ развязать этот узел в сердце и выплеснуть скопившуюся горечь, пока она не разъела меня изнутри, — решила я, глядя на то, как серый предутренний туман приникает к стёклам, как голодный зверь к теплу. Если я не разберусь со своими чувствами к Каллуму Рейну сейчас, эта тень станет моей вечной одержимостью, превращая каждую ночь в затяжной кошмар, а мою новую душу — в бледную, неприкаянную тень прошлого.

***

За окном едва начало брезжить холодное утро, тусклый свет масляной лампы подкрашивал сумерки тёплым, зыбким золотом. Сон всё равно не шёл, напоминая о себе лишь тяжестью в веках, поэтому я накинула шелковый халат, согрела озябшие ладони дыханием и взяла изящную кисть из нежной овечьей шерсти. Убрав непослушную прядь иссиня-чёрных волос за ухо, я на мгновение задумалась, а затем начала писать — быстро, уверенно, словно кисть сама знала путь по бумаге.

Раз уж я собралась сводить счёты с Каллумом, я должна быть беспристрастной, как богиня правосудия, только с чуть более скверным характером. Нельзя упускать ни одного его чудовищного преступления, но и приписывать лишнего не стоит — в аду и так слишком длинные очереди, не хочу задерживать процесс.

Днём Каллум пугал меня до дрожи в коленях, превращая мою жизнь в партию шахмат на минном поле, а по ночам… по ночам он изводил меня своей сложностью, своими недомолвками и той тишиной, которая была громче любого крика.

Но, если отбросить эмоции, он никогда не обделял меня в еде, изысканной одежде или крове. Мои покои в его роскошном поместье не уступали императорским залам, разве что золотые клетки там были чуть более явными. Каллум вырезал всю семью моего дяди и безжалостно изгнал всех дальних родственников рода Валериус. Но, если быть честной до конца, семья барона Торна предала последнюю волю моей матери, погрязла в липкой жадности и продала меня ему, как редкую фарфоровую безделушку. Когда мы с мамой были на самом дне, никто из этих благородных родственников не протянул нам даже корки хлеба. У меня не было ни единой причины искать для них справедливости в этой жизни — пусть горят в своем собственном огне.

Я замерла, и тяжелая капля чернил упала на бумагу, медленно расплываясь тёмным, зловещим пятном. Перечитав написанное, я с раздражением поняла: человек, которого я искренне считала исчадием ада, чьи грехи не уместились бы на всех свитках империи, не казался теперь таким уж однозначным монстром. Какая досада, когда твой враг оказывается чуть более человечным, чем тебе хотелось бы для чистого гнева.

Если говорить о чистой ненависти — его преступления против меня лично, по законам этой жестокой эпохи, не всегда тянули на смертный приговор. Но если говорить об обиде — её было невозможно забыть, как шрам, который ноет в дождливую погоду.

В прошлой жизни Каллум однажды, попивая вино и глядя на закат, насмешливо бросил мне: — Ты действительно «хороший человек», Элара. Но быть хорошим — самая тяжёлая ноша в мире. Ты живёшь в цепях своих правил, куда менее свободно, чем такой откровенный злодей, как я.

Но даже сейчас, когда меня пожирает желание отомстить, я не помышляю о хладнокровном убийстве. Тем более что нынешний Каллум был лишь жалким, избитым юношей из смрадной Обители Желаний, который ещё даже не видел истинного солнечного света. Убивать щенка, потому что он вырастет волком? Я так не могу.

***

Первый свет утра пробился сквозь резную решётку окна, свеча с коротким шипением погасла в лужице воска. Я с тихим раздражением бросила кисть на стол, наблюдая, как брызги чернил окропили бумагу, словно черные слезы.

«В конце концов, — фыркнула я про себя, пытаясь вернуть уверенность, — его пытки над Адрианом Августом были абсолютно реальны. И моя мучительная, черная смерть — тоже». Эти два злодеяния нельзя было искупить никакими золотыми клетками или шелками.

— Госпожа, почему вы уже встали в такую рань? — Марта вошла в комнату, неся поднос с ароматным чаем, и тут же заботливо набросила лисью шубку на мои плечи. — Сидеть в одном тонком халате на сквозняке — верный способ простудиться и оставить меня без работы!

— Всё в порядке, Марта, просто голова тяжёлая, как чугунный котел.

Марта не умела читать, но я всё равно инстинктивно и быстро спрятала исписанный лист под тяжелые книги. Вскоре вошли служанки с начищенными серебряными тазами и костяными гребнями. На подносе, расшитом шелком, лежали два новых платья: ярко-красное, цвета киновари, и нежно-зелёное, как первая трава после снега.

— Какие красивые обновки! — искренне улыбнулась Марта. — Что наденете сегодня? Какой цвет выберет ваше настроение?

Я мельком взглянула на них и по привычке, выработанной годами подчинения, ответила: — Красное…

Но тут же осеклась. Мои брови гневно сошлись у переносицы. Каллум всегда обожал кричащие, агрессивные цвета, и чем больше они напоминали свежую, пульсирующую кровь на снегу, тем больше он улыбался. В прошлой жизни я потакала его извращенным вкусам, и это въелось в меня на уровне привычки. Пора избавляться от этого ядовитого наследия.

— Зелёное, — холодно передумала я, глядя на свое отражение в бронзовом зеркале.

— Вам нездоровится? Опять те жуткие кошмары? — Марта осторожно затягивала на моей талии шёлковый пояс цвета молодой луны. Моя фигура была настолько изящной и хрупкой, что даже у привыкших ко всему женщин это вызывало невольный завистливый вздох.

— На моём пути просто встали мелкие, надоедливые людишки, это немного раздражает, — лениво зевнула я, любуясь тем, как зеленый шелк подчеркивает белизну моей кожи.

— О, это легко исправить! — заговорщически прошептала Марта. — Есть старый народный способ: запишите имя обидчика на клочке бумаги и хорошенько отлупите её палкой. Говорят, помогает прогнать невзгоды и возвращает аппетит.

«Отлупить?» Я замерла, и в голове словно вспыхнула искра. «А это очень хорошая мысль. Почему я всегда всё усложняю?»

Сейчас нож в моих руках, а он — лишь кусок мяса на разделочной доске судьбы. Если я хочу выплеснуть накопленный гнев, к чему эти бесконечные раздумья о высокой морали? Зачем искать сложные политические пути, когда есть старый добрый метод физического воздействия? Я просто надену на него мешок, изобью его как следует, пока руки не заноют, и исчезну в тумане. Мосты сожжены, дороги в этой жизни разошлись, обиды будут смыты если не кровью, то парой сочных синяков.

Тяжелый гнев в груди мгновенно утих, уступая место холодной, почти радостной решимости.

— Позови Клеона, — приказала я, надевая на палец кольцо с изумрудом. — У меня есть для него одно крайне важное и весьма деликатное поручение.

***

Через час Марта доложила, сияя от любопытства: — Госпожа, Клеон всё подготовил и ждёт снаружи. Карета подана.

Я кивнула, в последний раз прошлась по комнате и сняла со стены небольшой, изящный хлыст с золотым плетением — подарок отца для верховой езды. Проверила вес и свист воздуха — идеально, чтобы проучить зарвавшегося «щенка». Спрятав его за широкий пояс, я вышла из своих покоев.

У боковых ворот поместья Валериусов Клеон ждал меня с закрытой каретой и четырьмя дюжими гвардейцами в темных плащах. Эти люди были отобраны из личной гвардии отца: настоящие мастера боя, преданные до мозга костей и, что гораздо важнее, абсолютно не задающие лишних вопросов, даже если я прикажу им выкопать море.

Я, скрыв лицо за широкополой шляпой с густой черной вуалью, оглядела их суровые лица.

— Вы знаете, что именно должны сделать и как себя вести?

— Нет, госпожа! — ответили они в унисон, как один живой механизм. — Мы лишь беспрекословно исполняем ваш приказ!

— Превосходно, — я поднялась в карету и, едва приподняв тяжелую занавеску, спросила Клеона: — Что показало твоё утреннее расследование?

Клеон слегка поклонился, его голос был тихим и деловым: — Госпожа, у рабов на Арене Зверей нет имён, лишь клейма. Удалось лишь узнать, что юноша в синей маске проходит в реестрах под номером «Тринадцать». Несколько дней назад он был серьёзно ранен в бою, потерял много крови и сейчас восстанавливается в логове…

— В логове? Какое поэтичное название для тюрьмы.

— Бойцов там считают скотом, госпожа, поэтому их бараки называют именно так. Грязные ямы для тех, кто ждет смерти.

Я подавила внезапный приступ тошноты и резко задернула плотную шторку. В сказках злодеи всегда проигрывают, потому что слишком много болтают и объясняют свои мотивы. Раз уж я решила примерить на себя роль маленькой злодейки, лучше помалкивать и действовать быстро.

Карета бешено неслась по мощеным улицам, постепенно въезжая в смрадное чрево Обители Желаний. Аромат пудры и дорогих благовоний сменился удушливым запахом гнили, дешевого эля и тлена. Экипаж резко остановился, тряхнув меня на сиденье.

— Дальше карета не пройдёт, переулки слишком узкие, — доложил Клеон, открывая дверь.

Я осторожно выглянула наружу и тут же нахмурилась, брезгливо приподняв подол платья. Что это за проклятое богами место? Грязные, склизкие каменные ступени уходили глубоко под землю, открывая вид на сырое подземелье, куда никогда не заглядывало солнце. Повсюду руины старых построек, сточные воды, жирные крысы и насекомые, ползающие по стенам. В низких домах, больше похожих на ржавые клетки, жили оборванные, свирепые мужчины с пустыми глазами — те самые рабы, которых знать использовала для своих кровавых игр.

Даже самые забытые трущобы Остерхольда казались райским садом по сравнению с этим мрачным местом.

Клеон уже всё разведал заранее. Вскоре со стороны чёрного рынка показался знакомый тонкий силуэт, двигающийся с какой-то хищной грацией, несмотря на травмы. Тени словно отступали от него сантиметр за сантиметром, обнажая поношенную чёрную одежду и ту самую сине-чёрную маску. Он пришёл, не зная, что его ждет.

Я до белизны в костяшках вцепилась в рукоять хлыста, выжидая за углом, когда он подойдёт ближе, чтобы мои гвардейцы могли бесшумно набросить на него мешок и лишить возможности сопротивляться…

Каллум вдруг резко замер, словно зверь, почуявший охотника, и посмотрел прямо в сторону моей кареты. Его взгляд, даже сквозь маску, казался пронзительным. Затем, словно почувствовав неладное на уровне инстинктов, он резко развернулся и бросился бежать вглубь лабиринта подворотен.

— Нас заметили? — я в ярости прикусила губу и выскочила из кареты, забыв об осторожности. — За ним! Не дайте ему уйти!

— Госпожа, стойте! — Клеон стальной хваткой схватил меня за руку, настороженно и хмуро глядя вперёд. — Он бежит не от нас. Смотрите.

Словно в подтверждение его слов, три бесшумные фигуры в серых масках спрыгнули с крыш, как голодные тени, и бросились в яростную погоню за Каллумом. Они двигались молниеносно, слаженно и профессионально. Это не были случайные рабы или пьяницы — это были обученные, элитные убийцы, чьи клинки не знают промаха.

Я замерла в оцепенении, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки. Что здесь происходит? Неужели очередь из желающих отправить Каллума в мир иной растянулась длиннее, чем список моих собственных претензий к нему?

Прежде чем я успела сообразить, донёсся глухой, тошнотворный удар. Каллум получил тяжелый удар ногой в грудь, его худое тело отлетело на несколько метров, он несколько раз болезненно перекатился по острым грязным камням, и его синяя маска, со звоном ударившись о стену, отлетела в сторону, обнажая его беззащитное лицо.

— Там слишком опасно, госпожа, немедленно назад! — гвардейцы плотным кольцом окружили меня, буквально увлекая за выступ холодной стены.

Я прижалась к шершавому камню, чувствуя, как он холодит кожу, и жадно наблюдала из-за угла за избитым, хрупким и окровавленным юношей вдали. Чувства в моей груди, ненависть, жалость и необъяснимый страх, сплелись в такой тугой и невыносимый узел, что мне стало трудно дышать. Это был не мой план. Всё шло совсем не так.

Каллум, должно быть, ещё не оправился от тяжёлых ран, полученных на Арене Зверей — его реакции были пугающе замедленными, словно он двигался в густом киселе или под толщей ледяной воды. В прошлой жизни он был молнией, разящей без предупреждения, а сейчас — лишь надломленной веткой, которую несет мутный поток.

Я видела, как он, дрожа всем телом от озноба и кровопотери, попытался подняться, вцепившись пальцами в скользкие, поросшие склизким мхом камни. Но один из нападавших, наслаждаясь моментом, нанёс ему сокрушительный удар сапогом в грудь. Звук удара был тупым и влажным. Тело Каллума отлетело метра на три, словно порванный мешок с песком, и с тяжелым стуком врезалось в груду старого, гнилого хлама.

С грохотом обрушились пустые корзины и какие-то обломанные палки, погребая его под собой. Каллум скорчился от невыносимой боли, и его вырвало густой, тёмной кровью, которая моментально впиталась в серую пыль переулка. Этот багрянец на фоне его мертвенно-бледного лица, белее самого дорогого шелка Остерии, резанул мне по глазам резче любого клинка.

Даже в моменты самой чёрной, ядовитой ненависти в прошлой жизни, когда я мечтала увидеть его поверженным, я никогда не желала ему такой жалкой, бесславной и грязной пытки. Уж если умирать от моей руки, то в золоте и шелках, а не среди очистков и крысиного помета.

— Прижми его, не спеши убивать, дай парню прочувствовать гостеприимство, — прорычал вожак, смуглый громила с узловатыми, похожими на корни старого дуба мышцами. Он лениво подошел и придавил Каллума к земле, наступив ему тяжелым кованым сапогом прямо на грудь, в то место, где под тканью бешено билось израненное сердце.

Старая рана на плече с треском вскрылась, и свежая, алая кровь начала сочиться сквозь чёрную ткань, окрашивая грязные лужи вокруг в нежный, обманчиво красивый розовый цвет. Его лицо вжали в холодную, липкую грязь. Я видела, как он задыхается, как нечистоты смешиваются с кровью на его точеной щеке, а его глаза — полные первобытной ярости и неукротимой жажды мести — полыхают из-под спутанных, промокших волос, словно два уголька в преисподней.

— Хозяин сказал: раз ты так ловко бегаешь, мы сначала переломаем тебе ноги, чтобы ты больше не ставил рекорды, — оскалился верзила, обнажая желтые зубы. — В Чертоги Теней ты у нас сегодня не пойдёшь, а поползёшь, вымаливая пощаду.

Он уставился на тонкие лодыжки Каллума и с явным удовольствием высоко занес тяжёлый шипастый молот. Сталь блеснула холодным, мертвенным светом, отразив серые тучи, и на мгновение ослепила меня.

В этот миг реальность перед моими глазами дрогнула, как отражение в потревоженной воде. Прошлое ворвалось в сознание ледяным вихрем, принося с собой запахи старой крови и дорогих благовоний. Я вспомнила…

В прошлой жизни Каллум обожал убивать в дождливые дни. Сначала я думала, что это какой-то мрачный эстетский ритуал, свойственный его безумию, но позже узнала горькую правду: старая травма ноги ныла в непогоду так сильно, что он терял остатки рассудка и впадал в безумие от пульсирующей боли. В один из таких грозовых вечеров, когда небо буквально раскалывалось от молний, Марта случайно разбила его любимый хрустальный кубок. Я увидела, как длинные пальцы Каллума, мерно и жутко стучавшие по столу, замерли. В его расширенных зрачках вспыхнуло первобытное желание убивать всё, что движется.

Тогда я, сама не понимая, что делаю и не думая о последствиях, подошла к нему вплотную. Я шептала ему лихорадочные, нежные слова, пытаясь отвлечь его от багровой пелены перед глазами. Он мертвой хваткой схватил меня за горло — его пальцы были холодными как лёд, лицо — бледным и застывшим, словно у покойника в гробу. Казалось, только тепло моей бьющейся жилки на шее могло вернуть ему краски жизни. Но стоило ему почувствовать живой жар моей кожи, как его хватка медленно ослабла. Холодный, пронзительный взгляд смягчился, стал почти человеческим, и пальцы начали ласково, почти благоговейно поглаживать мою шею, словно он не понимал, как в таком хрупком, полупрозрачном существе может скрываться столько спасительного тепла.

— Раздевайся, — хрипло приказал он тогда, не отводя глаз.

Подавляя инстинктивное желание сбежать и запереться на десять замков, я прижалась к нему, пытаясь согреть всем своим телом его измученную очередным приступом ногу. Я впервые, словно по наитию, угадала мысли этого жестокого безумца. Когда я поцеловала его, его челюсть всё ещё мелко дрожала от сдерживаемой боли. Он почти исступленно кусал мои губы и плечи, забирая моё тепло, как жадный костер забирает сухие ветки. В ту ночь великий тиран заснул, намертво прижав меня к себе, почти ломая мою тонкую талию своими сильными руками, словно боясь, что я исчезну вместе с рассветом.

Это был единственный раз, когда «Безумный Регент» показал свою истинную, тщательно скрываемую уязвимость. Он мог сохранять ледяное, пугающее спокойствие, даже когда вражеский клинок пронзал его плечо, но эта тупая боль в раздробленной ноге… она выворачивала его душу наизнанку, превращая в загнанного зверя.

Неужели… его судьбу решили именно здесь? Его ногу сломали в этом вонючем переулке, превратив будущего правителя в хромого дьявола?! Именно сейчас, на моих глазах?!

Мои зрачки сузились до предела. Память и реальность наложились друг на друга, высекая искру озарения. Я пришла сюда, чтобы выплеснуть гнев и, возможно, оставить пару синяков на его шкуре, но я не подписывалась на то, чтобы быть свидетельницей рождения монстра. Если я позволю этому молоту опуститься, я своими руками создам того Каллума, который меня погубит. Какая ироничная ловушка судьбы: чтобы спастись от тирана, я должна спасти его самого.

— Клеон! — мой крик, неожиданно звонкий, властный и резкий, разрезал тяжелую тишину подворотни, как удар хлыста. — Чего вы стоите, идиоты?! Действуйте!

Черные вороны с испуганным карканьем взмыли в серое небо, осыпая нас перьями. Вожак нападавших вздрогнул от неожиданности, его рука с молотом на секунду замерла в высшей точке. В то же мгновение меч Клеона со свистом вылетел из ножен, сверкнув чистой сталью, и одним точным движением рассёк запястье громилы. Тяжёлый шипастый молот с громким плеском упал в грязную воду, подняв веер холодных, грязных брызг. Следом за Клеоном из тени выпрыгнули мои гвардейцы, словно разъяренные псы, на лету блокируя удары остальных подонков и превращая избиение в профессиональную зачистку.

***

Каллум Рейн

Грязь была повсюду. Она забивалась в рот, мешая дышать, липла к векам и пропитывала лохмотья, которые когда-то назывались одеждой. Я чувствовал себя не человеком, а избитым псом, брошенным в сточную канаву на потеху мясникам.

Эти подонки навалились втроём. Если бы я не был измотан боями на Арене Зверей, если бы рана на груди не тянула из меня силы, я бы вырвал им кадыки голыми руками. Но сейчас моё тело предало меня. Тяжёлый сапог вожака впечатал моё лицо в жижу, и я ощутил омерзительный вкус гнили и застоявшейся воды. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, а тяжёлый молот, занесённый над моими ногами, обещал вечную тьму и неподвижность.

Я уже приготовился услышать хруст собственных костей. В Обители Желаний смерть — это милость, а увечье — приговор.

И вдруг… воздух прошил резкий, властный окрик.

Мир словно замедлился. Громила над моей головой замер, а через мгновение его запястье брызнуло кровью от удара брошенного меча. Я с трудом повернул голову, сплёвывая сгусток крови, и заставил свои веки приоткрыться.

Сначала я увидел её туфли. Изящные, расшитые шёлком, они казались невозможными, кощунственными в этом царстве тлена. Мой взгляд скользнул выше.

Она стояла на краю этого ада, словно сошедшее на землю божество. Её окутывал драгоценный лисий мех цвета лунного света, который сиял так ярко, что моим привыкшим к полумраку глазам стало больно. Лицо её скрывала тонкая вуаль, колыхавшаяся от холодного ветра.

«Кто она? Почему здесь?» — билась в голове лихорадочная мысль.

В этот миг резкий порыв ветра, словно подчиняясь её воле, подхватил край полупрозрачной ткани. Вуаль взметнулась вверх, на мгновение обнажив её лицо.

Моё сердце, до этого бившееся глухо и рвано, пропустило удар. Эти бездонные миндалевидные глаза… этот суровый, величественный взгляд, в котором смешались гнев и странная, почти болезненная тревога.

Я узнал её.

Перед глазами вспыхнула наша недавняя встреча в коридорах Обители Желаний. Тот миг, когда мы случайно столкнулись, когда я, скрытый маской «тринадцатого», шёл за товаром для своих надсмотрщиков. Тогда она показалась мне лишь заносчивой аристократкой, чьи духи на мгновение перебили запах крови. Но сейчас, глядя на неё снизу вверх, из своей лужи, я понял — она пришла за мной.

Я лежал, раздавленный и жалкий, ощущая, как струйка крови стекает из уголка рта прямо в грязь. Я был воплощением ничтожества, а она — ослепительным светом, от которого невозможно было отвести взор.

Наши взгляды встретились. В её зрачках я увидел своё отражение — избитого раба, — но она не смотрела на меня с отвращением, как другие.

«Значит… это всё-таки ты», — пронеслось в моем помутившемся сознании.

Она сжимала в руке золочёный хлыст, и в её позе было столько властной грации, что я невольно содрогнулся. Эта девушка была либо моим спасением, либо самой прекрасной погибелью, которую только можно вообразить.

Глава 7

Элара Валериус

Мечи Клеона и его людей мелькали с армейской точностью — сухо, быстро и безжалостно, словно они исполняли отточенный танец смерти на подмостках самого дешевого театра. Трое наёмников, чья храбрость испарилась быстрее, чем эль в их кружках, не решаясь вступать в открытый бой с императорской гвардией, трусливо переглянулись и бросились наутёк, мгновенно скрывшись за полуразрушенной стеной.

Ветер внезапно стих, оставив после себя звенящую, ватную тишину. Обнажённые ветви старых деревьев застыли, как скрюченные пальцы мертвецов, отражаясь в чёрных лужах, подернутых радужной пленкой крови. Я затаила дыхание, чувствуя, как шелк платья липнет к спине, и медленно подошла ближе, разглядывая через полупрозрачную вуаль неподвижное тело на земле. В груди всё смешалось в ядовитый коктейль: жгучий гнев, липкий страх и тошнотворное чувство дежавю, от которого хотелось проснуться.

— Он мёртв? — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала, сорвавшись на едва слышный шепот. «Если да, то это была самая короткая месть в истории человечества», — мелькнула в голове неуместная, циничная мысль.

Клеон, сохраняя бдительность, убрал меч в ножны и осторожно перевернул юношу на спину. Стоило гвардейцу встретиться с глубоким, лишенным всякого света взглядом Каллума, как он непроизвольно отпрянул, явно встревоженный чем-то неуловимым. В глазах этого избитого мальчишки на миг затаился зверь — опасный, дикий, древний хищник, готовый перегрызть горло любому, кто нарушит его покой. Но это длилось лишь мгновение: леденящее чувство опасности исчезло, как утренний туман, и перед нами снова лежал умирающий калека с перебитым дыханием.

— Жив, госпожа, — доложил Клеон, скрывая секундное замешательство и поправляя портупею.

Я выдохнула. Облегчение это было или горькое разочарование в собственной решимости? Я и сама не знала. Каллум лежал на спине, его изящная голова была слегка повёрнута в мою сторону, а грудь залита тёмной, почти чёрной кровью, которая превращала его лохмотья в погребальный саван.

Я вспомнила, зачем пришла сюда. Пальцы, сжимавшие золочёный хлыст, дрогнули от напряжения. Безумец, который в моей прошлой жизни одним движением брови повелевал империей и решал судьбы миллионов, сейчас валялся у моих ног, как побитый уличный пёс. Какая ирония судьбы: тиран в колыбели грязного переулка. Если я ударю сейчас, со всей ненавистью, которую копила годами, у него не хватит сил даже отползти в тень…

Каллум смотрел на меня не мигая. Его глаза напоминали спокойные чёрные омуты, в которых, как в зеркале, тонуло моё искаженное лицо и моя нерешительность. Этот взгляд было невозможно описать: неподвижный, иссиня-чёрный, но с бурлящим подспудным течением первобытной силы. Прошлое замелькало перед моими глазами, как картинки в сломанном волшебном фонаре: несправедливые обиды, моё разбитое сердце, ядовитая ярость…

Рука с хлыстом напряглась до боли в суставах, а затем… бессильно опустилась. Я вдруг почувствовала такую сокрушительную, вековую усталость, что едва не пошатнулась на своих усталых ногах. Месть оказалась слишком тяжелой ношей для столь раннего утра.

— Клеон, уходим. Немедленно, — вымолвила я, поджав губы и отворачиваясь.

Клеон бросил недоумённый, почти осуждающий взгляд на раненого, но промолчал, привыкнув к моим капризам. Мы зашагали прочь. Я шла быстро, почти бежала, чувствуя, как подол зеленого платья собирает грязь, и ни разу не обернулась.

***

Каллум Рейн

Гвардейцы действовали эффективно. Несколько сухих взмахов клинков — и мои мучители, эти цепные псы барона, предпочли скрыться в переулках.

Мир вокруг меня тонул в сером мареве. Я лежал в липкой жиже, ощущая, как холодная дождевая вода пробирается под одежду, смешиваясь с тёплой кровью, толчками выходящей из раны на груди. Каждый вдох был подобен глотку битого стекла. Но всё это было неважно.

Важна была только она.

Госпожа стояла надо мной, ослепительно чистая, в своём лунном меху, с золочёным хлыстом, зажатым в тонких пальцах. Я видел, как её рука напряглась. Я видел ярость в её глазах. Смерть от её руки… в этом было бы некое извращённое изящество. Мои пальцы в это время уже нащупали в рукаве узкий кинжал. Если бы она замахнулась, я бы перерезал ей сухожилия на лодыжке раньше, чем хлыст коснулся бы моего лица. Я бы утащил её в эту грязь вместе с собой.

Но она не ударила. Она просто развернулась и ушла.

Я не чувствовал благодарности. Благодарность — это чувство для людей, у которых есть сердце, а моё давно превратилось в уголь на Арене Зверей. Вместо этого в груди разлился ядовитый, жгучий интерес.

— Клеон, уходим. Немедленно, — бросила она, даже не оглянувшись.

Я дождался, пока стук её каблуков и тяжёлые шаги гвардейцев немного стихнут. Собрав остатки воли в кулак, я вонзил содранные ногти в шершавую, покрытую плесенью стену. Крошащийся камень впивался под кожу, но эта боль помогала мне не провалиться в беспамятство.

Медленно. По миллиметру. Я начал подниматься.

Мои колени дрожали и подкашивались, во рту стоял медный привкус крови, а перед глазами плясали чёрные искры. Я со стоном привалился к стене, чувствуя, как свежая кровь снова потекла по животу. Вороны, кружившие над переулком в ожидании пиршества, разочарованно закаркали и разлетелись, поняв, что сегодня я не стану их добычей.

Я медленно убрал кинжал обратно в рукав. Мой взгляд был прикован к удаляющейся карете.

«Почему? — билось в моей голове. — Зачем ты пришла в это гнилое место?»

Она была загадкой, которую я не мог разгадать. В её глазах я видел страх, гнев и что-то ещё, чему у меня не было названия. Она была похожа на хрупкий цветок, выросший посреди пепелища, но в её руках был хлыст, а за спиной — армия.

Я сделал первый шаг. Ноги не слушались, голова кружилась, но я упорно волочил их по грязи. Каждое движение вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах, но я не мог остановиться.

Я шёл за этой каретой, как приручённый зверь, который не знает, ударят его или накормят. Я цеплялся за стены домов, оставляя на них кровавые отпечатки своих ладоней. Пульсация в висках превратилась в ритмичный шёпот: «Она… она… она…»

Когда карета начала ускоряться, я попытался прибавить шагу, но мои силы были на исходе. Я стоял один посреди пустеющей улицы Остерхольда, прижимая руку к разорванной груди, и смотрел, как ослепительное видение в лунном меху исчезает в лучах заходящего солнца.

Мои губы, разбитые и испачканные в грязи, искривились в слабом, почти безумном подобии улыбки.

Ты думаешь, что просто уехала?

О нет. Ты бросила мне жизнь, как кость голодному псу. И теперь этот пёс никогда не отпустит твой след.

Я вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и, шатаясь, двинулся в сторону города. Безумие, которое я так долго сдерживал в клетке своей души, впервые за долгое время запело в унисон с моим сердцем.

***

Элара Валериус

В карете я сидела ни жива ни мертва, сцепив руки в замок. Я была абсолютно уверена, что меня околдовали или я просто сошла с ума. Шла, чтобы избить его до полусмерти и смыть обиду, а в итоге спасла жизнь своему будущему палачу. Весь первый порыв ярости иссяк, оставив лишь звенящую пустоту и привкус железа на губах.

— Госпожа, — Клеон внезапно и громко постучал по деревянной стенке кареты, вырывая меня из оцепенения. — Тот юноша… он идёт за нами.

Я вскочила и рывком откинула бархатную занавеску. И правда: Каллум, прижимая одну руку к зияющей ране на груди, а другой судорожно опираясь на облупившиеся стены домов, ковылял за каретой. Тяжело, превозмогая нечеловеческую боль, шаг за шагом, оставляя за собой дорожку из темных пятен.

Я вспомнила маленького чёрного щенка из своего далекого детства, которого когда-то прикормила куском булки. Он так же преданно и безнадежно шёл за мной через полгорода, и его решительно невозможно было прогнать. Но мы выезжали на главную улицу Обители Желаний, где уже толпился праздный народ. Вид полуживого, окровавленного раба, тащащегося за роскошной каретой генеральской дочери, стал бы грандиозным скандалом, который не замять никакими деньгами. Это была бы социальная катастрофа.

— Госпожа, мне стоит остановить его? — начал Клеон, уже придерживая коня.

Интуиция внутри меня не просто шептала — она кричала так, словно увидела привидение за завтраком: «Беги! Не связывайся с этим проклятым мальчишкой!»

— Гони лошадей быстрее, — перебила я его, ожесточив своё предательское сердце. — Уезжаем. Сейчас же!

Лошади испуганно заржали, здания по бокам слились в одну мутную серую полосу. Фигура Каллума начала стремительно уменьшаться, превращаясь в крошечную чёрную точку на фоне трущоб, пока совсем не исчезла в повороте. Только тогда я позволила себе выдохнуть, словно вынырнула на поверхность из-под ледяной воды.

В свою комнату я вернулась в состоянии полного, абсолютного уныния. С размаху швырнув золочёный хлыст на стол, где он жалобно звякнул, я упала лицом в мягкие шелковые подушки. Обидно. До самой глубины души, до слез в глазах обидно. Я яростно отказывалась признавать свою неисправимую мягкотелость, думая лишь об одном: «Видимо, чтобы быть настоящей, качественной злодейкой, тоже нужен особый, редкий талант. А я в этом деле — просто бездарность высшей категории».

***

Элара Валериус

Зимнее солнцестояние принесло с собой снег, который шёл всю ночь, методично и безжалостно укрывая Остерхольд бескрайним белым саваном. Город выглядел как декорация к величественной и очень дорогой трагедии, где за каждым сугробом могла таиться либо сказка, либо кинжал.

Храм Милосердия славился тем, что молитвы, вознесённые там в середине месяца, всегда исполнялись с пугающей точностью — боги здесь явно работали без выходных и перерывов на обед. Моя мама, леди Серафина, планировала отправиться туда, чтобы исполнить обет, но перед самым выездом её свалил сильнейший приступ мигрени. Она не могла даже смотреть на свет, не то что сопротивляться ледяному ветру, который завывал в каминных трубах, как стая голодных волков.

Ранее она дала обет в Храме Милосердия, умоляя богов даровать исцеление отцу и брату, когда те «лежали без сознания от тяжкого недуга» после неудачного похода. Теперь, когда её мольбы были услышаны и мужчины рода Валериус снова вовсю гремели доспехами, пренебрегать благодарностью богам было нельзя — небесная канцелярия не прощает долгов.

— Мама, я поеду вместо тебя и исполню обет, — предложила я, бережно помогая ей выпить горькое лекарство. — Тебе нужен покой, а не тряска в карете.

У меня были и свои, глубоко личные причины для этой поездки. Я хотела помолиться за незыблемую защиту дома Валериус и слезно попросить небо оградить нас от всех мыслимых бед, катастроф и… Каллума Рейна. Хотя, если подумать, Каллум Рейн сам по себе был списком из всех мыслимых бед и катастроф в одном лице.

— Да будет так. Подношения и храмовое масло уже готовы. Когда твой брат вернётся со службы, пусть он сопроводит тебя, — мама выглядела изнурённой, её лицо было бледным, как первый подснежник, но взгляд оставался мягким и любящим. — В такой коварный снегопад будь предельно осторожна, Элара.

Я улыбнулась, поправляя ей одеяло.

— Я всё понимаю, мамочка. Я буду предельно осторожна.

***

К часу Заката небо начало темнеть, приобретая глубокий чернильный оттенок, и на заснеженных улицах зажглись первые газовые фонари. Огни столицы дрожали и отражались в кристально чистом снегу, создавая неописуемую, почти нереальную сказочную красоту, от которой захватывало дух. Наша карета плавно выехала на широкую улицу, разминувшись с роскошным, вызывающе помпезным экипажем, украшенным россыпью драгоценных камней, которые сверкали в сумерках, как глаза хищника.

Ветер на мгновение приподнял тяжёлую бархатную занавеску, и я мельком увидела ту карету. Моё сердце пропустило болезненный удар и, кажется, решило больше не биться: я уже видела этот герб раньше, у самого входа на проклятую Арену Зверей в Обители Желаний.

— Эй, что с тобой? Ты словно привидение увидела, — Юлиан обеспокоенно помахал ладонью перед моим лицом. Я пришла в себя, судорожно сглотнув и решив, что это просто дурное совпадение или игра воображения, порожденная недосыпом. Я покачала головой, натягивая дежурную улыбку: — Ничего, просто засмотрелась на снег. Он сегодня удивительно похож на сахарную пудру.

***

Нейтан Рейн

День выдался на редкость удачным. Моя карета, украшенная золотом и самоцветами, грациозно катилась по заснеженному Остерхольду. Я лениво развалился на шёлковых подушках, смакуя послевкусие дорогого вина и вспоминая вчерашнюю резню на Арене Зверей. Вид того, как рабы кромсают друг друга за медный грош, всегда возбуждал мой аппетит — и к еде, и к женщинам.

Я приказал кучеру свернуть к моему тайному поместью. Это мрачное, уединённое место было моим маленьким раем, скрытым от бдительных глаз Алой Канцелярии. Здесь я держал своих лучших бойцов и наложниц, которых покупал по всей Остерии. Здесь я был богом.

Когда карета остановилась, я надсадно, с трудом вытащил своё тучное тело наружу. Проклятая одышка… Живот, привыкший к бесконечным пирам, мешал двигаться, но мысль о мягкой постели и податливом теле моей любимицы грела лучше всякого меха. Я привычно опустил сапог на спину слуги, стоявшего на коленях в снегу — живая подставка куда надёжнее камня. В жирной руке я лениво перекатывал резные костяные шары, их противный щелчок успокаивал мои расшатанные вином нервы.

— Бездельники, — прохрипел я, едва не поскользнувшись на свежем снегу. — Весь двор завалило!

Я уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы сорваться на визгливый крик, как вдруг замер. Из главного зала доносились тонкие, нежные звуки лютни. Моя «птичка» запела. Её кожа цвета слоновой кости и тело, мягкое, как тёплый воск, уже манили меня.

На моём лице расплылась похотливая ухмылка. Отогнав стражу коротким жестом, я толкнул массивную дверь, предвкушая удовольствие: — Красавица, неужто ты так истосковалась по своему господину, что начала концерт без…

Хлюп.

Мой дорогой сапог погрузился во что-то густое и тошнотворно липкое. Улыбка мгновенно превратилась в уродливую маску. Я медленно опустил взгляд, и моё сердце, едва не остановилось.

Кровь. Повсюду была свежая, дымящаяся на морозе кровь. Она заливала ковры, стекала по стенам, словно сок из раздавленного граната.

Мои элитные охранники, за которых я отвалил целое состояние, валялись на полу, как кучи окровавленного тряпья. А в центре этого кошмара, на коленях, сидела моя наложница. Её лицо было белее снега, а глаза… в них застыл такой парализующий ужас, что она даже не могла кричать.

К её нежному горлу был приставлен клинок. Острый, как бритва.

А в моём кресле… в моём любимом кресле, по-хозяйски закинув ногу на ногу, сидел этот щенок.

Каллум подпирал голову рукой, словно скучающий зритель в театре. Он чуть надавил на сталь, и на шее моей наложницы выступила рубиновая капля. Его взгляд — холодный, бездонный, лишённый всего человеческого — медленно переместился на меня.

— Продолжай играть, — тихо, почти ласково произнёс он. — Не сбивайся с ритма.

С прерывистым, захлёбывающимся всхлипом музыка возобновилась. Это был звук самой смерти.

— Сегодня поистине чудесная погода для камерной музыки, не находишь? — голос Каллума был подобен шелесту ледяного ветра.

Я почувствовал, как трезвею. Зубы застучали так громко, что едва не заглушили лютню. В каждом его движении проступала такая запредельная жестокость, такое стальное самообладание, что у меня подкосились колени.

— Не так ли, мой дорогой брат? — он тонко искривил губы в улыбке.

— Ты… — выдохнул я. Мой животный страх внезапно сменился ядовитой злобой. Этот недоносок, этот сорняк с Арены, ворвался в мой дом? Один?! — Я хотел, чтобы ты сдох в канаве, но ты оказался живучим навозом.

Я оскалился, лихорадочно сжимая костяные шары. Да, он убил слуг, но на шум уже стягивались мои лучшие бойцы-рабы. Их было десять — против одного израненного мальчишки.

— Ты сбежал из клетки, но сам пришёл в мой капкан! — закричал я, чувствуя прилив фальшивой храбрости. — В ад — так в ад! Я лично оплачу твою переправу, выродок!

Я взмахнул рукой, и кольцо вооружённых убийц сомкнулось вокруг него. В этот миг струна лютни лопнула с резким, как выстрел, звоном. Ветер с воем ворвался в зал, взметнув окровавленные шторы, и тяжёлые ворота поместья с грохотом захлопнулись за моей спиной.

Мир исчез. Остались только мы, этот безумный скрип лопнувшей струны и ледяной взгляд Каллума, который смотрел на меня так, словно я уже был мертвецом.

***

Элара Валериус

В Храме Милосердия царила иная, величественная атмосфера, пронизанная густым ароматом мирры, ладана и векового покоя. Здесь не было места мирской суете — лишь высокие своды, уходящие в бесконечную тьму, и эхо шагов по ледяному мрамору. Вместо монотонного бормотания, воздух наполняли низкие, вибрирующие голоса верховных жрецов в тяжелых парчовых мантиях. Они распевали древние гимны на забытом языке Первородных богов — мелодия то взмывала к витражным окнам, где застыли лики Хранителей Света, то обрушивалась вниз, заставляя само сердце биться в такт этому священному ритму.

Тысячи масляных светильников, расставленных на многоярусных бронзовых алтарях, горели так ярко и чисто, словно само звёздное небо решило спуститься на грешную землю, чтобы согреть её своим мистическим сиянием. Каждый фитиль символизировал чью-то надежду, и в этом море огня я чувствовала себя крошечной песчинкой, зажатой между жерновами судьбы. Казалось, если закрыть глаза и искренне воззвать к Небожителям, они протянут свои незримые длани прямо сквозь облака. «Главное — не забыть уточнить в молитве, что Каллума Рейна нужно держать от нашего дома на расстоянии хорошего пушечного выстрела», — меланхолично подумала я, глядя на танцующее пламя.

Юлиан, кряхтя и стараясь не поскользнуться на отполированных до блеска плитах, нес тяжёлые корзины с экзотическими плодами и кувшинами редкого храмового масла. Он помог мне выйти из кареты, придерживая за локоть, и весело подмигнул, явно пытаясь разогнать мою внезапную задумчивость.

— Помолись-ка сегодня хорошенько о своём замужестве, Элли. Пусть боги наконец сжалятся и пошлют тебе достойного мужа, который сможет терпеть твой нрав и не сбежит в первый же вечер к варварам на границу.

Он выдержал драматическую паузу, огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивают ли нас статуи, и, наклонившись, заговорщически прошептал мне прямо на ухо: — Желательно с какой-нибудь звучной фамилией… например, Август. Говорят, Адриан очень хорош собой в этом сезоне, да и с головой у него всё в порядке, в отличие от некоторых наших знакомых.

Брат явно ожидал, что я покраснею до корней волос и начну возмущенно отбиваться, как это бывало обычно, но я лишь спокойно, почти мудро улыбнулась и мастерски ответила: — Лучше я потрачу все свои молитвы на просьбу о невесте для любимого брата. О благовоспитанной, кроткой и, главное, очень тихой леди, которая приберет тебя к рукам так, что у тебя не останется времени на глупые шутки.

Юлиан мгновенно сник, его задор испарился, как дым от кадильницы на ветру. В его двадцать лет родители уже активно пытались устроить его помолвку. Девушка была из уважаемой семьи учёных, моя сверстница — тихая, красивая и прозрачная, как лесной ручей. Но мой брат, этот неугомонный авантюрист, всегда предпочитал дерзких, острых на язык и прямых воительниц, способных сломать ему ребро в тренировочном бою, и эта благородная договорённость тяготила его сильнее кандалов.

Я горько знала, что в прошлой жизни Юлиан использовал первый же северный поход как легальный повод избежать этого брака — и так и не вернулся домой, оставив нас оплакивать пустые доспехи. Позже до меня дошли слухи, что та брошенная леди, не желая нарушать священную клятву верности роду Валериус, в день своего двадцатилетия состригла золотистые волосы и навсегда ушла в монастырь… «Какая расточительность жизней ради чужих идеалов, — подумала я с оттенком горького ироничного юмора. — Боги, кажется, вы любите драмы даже больше, чем я».

Я опустилась на колени перед огромной, величественной статуей бога, сложив ладони в искренней молитве. В этой новой, подаренной мне жизни я желала лишь одного: чтобы все прошлые, рвущие душу сожаления были искуплены, а те немногие, кого я по-настоящему люблю, просто остались живы. Даже если для этого мне придется собственноручно сжечь этот мир дотла или стать еще более искусной злодейкой, чем сам Каллум.

***

Каллум Рейн

Ветер гнал колючую снежную пыль по уединённому двору в тихом квартале Остерхольда. Прошло всего мгновение, и свежий, девственно-чистый снег услужливо укрыл тёмно-красную жижу у ступеней, словно сама природа пыталась загладить следы моей маленькой вечеринки.

На бумаге окна расплылось свежее алое пятно, напоминая диковинный цветок, а следом раздался сочный, глухой удар — грузное тело рухнуло на пол. Этот раб-убийца со шрамом над бровью когда-то пытался прикончить меня ещё в «яме». Глупец. Он думал, что если я позволил ему тогда коснуться моей кожи сталью, то это была его заслуга.

Я присел на корточки, наслаждаясь хрустом собственных суставов, и вытащил из его быстро холодеющих пальцев окровавленное письмо. В моих глазах промелькнул тёмный, почти осязаемый блеск безумия. Так я и думал: среди моих людей завёлся предатель, работавший в связке с этой жирной свиньёй, моим братом. Я сжал кулак, и пропитанная кровью бумага превратилась в труху, которая медленно осыпалась между моих пальцев, как прах моих врагов.

Я лениво пнул труп, проверяя, не осталось ли в нём искры жизни, сорвал с его шеи холодный железный жетон и придирчиво осмотрел его на тусклом свету. Затем отцепил от своего пояса ещё десять таких же трофеев и добавил к ним новый. Теперь коллекция была полной, а мой внутренний эстет — почти удовлетворен.

У порога, хрипя и извиваясь, лежал Нейтан Рейн. Его дорогая парча была пропитана кровью, превратившись в лохмотья, а конечности вывернуты под такими неестественными углами, что на это было больно смотреть даже мне, хотя, признаться, и чертовски увлекательно. Всего полчаса назад он насмехался надо мной, а теперь скулил в вонючей луже собственного дерьма и крови, не в силах даже пошевелить пальцем. Все его хвалёные псы были мертвы. Мертвы от моей руки, и каждая смерть была маленьким шедевром.

Я подошёл к нему — элегантно, почти бесшумно, словно танцуя на цыпочках по битому стеклу, — и бросил связку жетонов прямо к его лицу. Металл звякнул о каменный пол, как погребальный колокол.

— Тринадцать человек, Нейтан. Все здесь, в полном составе, — я широко улыбнулся. Брызги горячей крови на моих бровях добавили красок моему мертвенно-бледному лицу. Я чувствовал себя художником, завершившим полотно. — Хочешь пересчитать? Или доверишься моей честности?

Его жирное тело затряслось в конвульсиях, изо рта пошла розовая кровавая пена.

— Ты… притворялся? С самого начала? Но зачем… зачем всё это?!

Я вытер липкие ладони о его роскошную занавеску и задумчиво ответил, склонив голову набок: — Зачем я позволял тебе истязать себя, имея такие… выдающиеся навыки? — я сладко улыбнулся воспоминанию о боли, как будто это был вкус самого изысканного вина в империи. — Видишь ли, брат, чтобы поймать по-настоящему крупную рыбу, нужно использовать самого себя как сочную наживку. Высокая кухня рыбалки требует терпения. И немного мазохизма, если быть честным.

Нейтан вытаращил глаза, в которых плескался первобытный ужас. До него, наконец, дошло: то, что он принимал за слабую, загнанную добычу, было самым свирепым и расчетливым охотником в Империи, который просто играл со своей едой.

— Это… не я… это всё приказ… — прохрипел он, пытаясь оправдаться и хватая ртом воздух.

— Разумеется, я прекрасно знаю, что ты не мозг этой затеи. Ты слишком восхитительно туп для сложных интриг, Нейтан. Ты просто пешка, жирная и бесполезная, — я подошёл к окровавленной лютне, лежащей среди трупов, и небрежно коснулся струн, извлекая пару дребезжащих, фальшивых нот. — Но какая, к черту, разница? Сегодня мне просто… захотелось тебя убить. У каждого должны быть маленькие капризы, не так ли?

— Пощади… — завыл он, теряя остатки человеческого достоинства. — Я… я сделаю вид, что тебя никогда здесь не было… Я всё забуду!

— Хорошо, брат. Ответь мне всего на один вопрос, — я продолжал методично перебирать струны, криво улыбаясь своему отражению в луже крови. — Кто та девушка?

Нейтан замер, пуская пузыри крови.

— Какая… девушка? О ком ты…

Моя рука мгновенно замерла на струне. Резкий, вибрирующий звук, похожий на предсмертный стон, оборвал тишину зала.

— Рынок в Обители Желаний. У неё был рецепт «Пыльцы северного мака», который должен был знать только я. И «Яма» — она появилась там слишком вовремя, слишком грациозно. Не говори мне, что это просто совпадение.

Я поднял на него тяжелый взгляд. Я не верю в доброту, я не верю в случайности. Все в этой проклятой Остерии хотят моей смерти, это закон природы. Кто станет спасать меня без корыстной причины? Разве что безумец, но это место занято мной.

— Я не знаю… клянусь всеми богами! — завизжал Нейтан, когда мой взгляд стал ледяным, как зимнее небо над столицей. — Я не лгу! Я впервые слышу о ней!

Может, её появление и правда было случайным капризом судьбы? Невозможно. Я никому и никогда не открывал тайну Пыльцы.

Я на секунду погрузился в свои мысли, представляя её лицо под вуалью. Это была фатальная ошибка. Один из рабов, которого я посчитал мёртвым, внезапно вскочил и с безумным воплем обрушил на меня тяжелый боевой молот. Инстинкты сработали быстрее затуманенного разума — я инстинктивно выставил короткий клинок для блока.

Кх-х-х!

Раздался сухой, отвратительный хруст кости в моём правом запястье. Грудь пронзила острая, ослепительная боль, и нож со звоном вылетела из онемевшей руки. Я мгновенно развернулся, гася инерцию удара своим телом, и левой рукой выхватил скрытый кинжал, одним широким движением полоснув верзилу по горлу. Он застыл с выпученными глазами, пытаясь удержать жизнь внутри, и рухнул в фонтане багровой, горячей жижи.

Я потряс правой рукой. Запястье висело бесполезной плетью, совершенно немое. Осмотрев опухший сустав с холодным любопытством исследователя, я спокойно констатировал: — Тьфу ты. Всего лишь вывих. А я-то надеялся на что-то более эпичное.

Я обхватил сломанное запястье левой рукой и с резким, сочным «звуком» вправил кость на место. Я даже не моргнул, лишь на секунду сильнее сжал зубы. Тело — это всего лишь кусок дерева, инструмент, если уметь вовремя отключать ненужные чувства.

Схватив труп верзилы за шиворот левой рукой, я с пугающей лёгкостью оттащил его девяностокилограммовую тушу и бросил прямо перед Нейтаном. Лицом к лицу. Мёртвые, остекленевшие глаза раба теперь смотрели прямо в грешную душу моего брата. Романтично, не правда ли?

Затем я поднял свой окровавленный нож и аккуратно вложил его в сломанную, вывернутую руку Нейтана, силой заставив его пальцы сжаться на рукояти.

— Рабы поместья принца подняли кровавый мятеж, — нараспев произнёс я, наслаждаясь диким ужасом в его глазах. — Они пытались убить доброго хозяина и сбежать на свободу. В жестокой, героической схватке принц и его верный палач прикончили друг друга в один миг… Как тебе такой финал, брат? Достойно лучшей пьесы в столичном театре?

Я взял со стола тяжёлый золотой подсвечник. Дрожащий свет пламени позолотил моё лицо, превращая его в прекрасную и жуткую маску демона из преисподней. Он отчаянно извивался, как жирный червь на крючке, но со сломанными костями не мог сдвинуться ни на сантиметр.

Я несколько секунд полюбовался его агонией, чувствуя странное умиротворение, а затем медленно, пафосно разжал пальцы.

Подсвечник упал. Огонь мгновенно лизнул тяжёлые бархатные шторы и жадно побежал вверх, к сухим деревянным балкам. В залах стало невыносимо, восхитительно жарко. Моя улыбка, уверен, выглядела сейчас так же завораживающе и страшно, как и это очищающее пламя.