Бесплатный фрагмент - НЭП: Время надежд

Волеслав Исиляевич Султанбаев

НЭП
Время надежд

Роман

Часть первая
Открытые двери

Глава 1 Чужие жильцы

Москва, весна 1921 года

На двери, которую Алексей помнил зелёной, стояла меловая восьмёрка. Он постучал, и мел осыпался на рукав шинели.

За дверью подвинули что-то тяжёлое. Женщина с красными от воды руками выглянула в щель.

— Вам кого?

— Чистяковых.

Она посмотрела на его обмотки, на вещмешок, потом на лицо.

— Мы с января здесь. Вы к кому из них?

Он хотел сказать: ко всем. Но об отце не было вестей с семнадцатого года, о смерти матери ему сообщили ещё в полку. Оставалась Нина.

— К сестре. Девятнадцать ей должно быть.

Женщина пустила его. В комнате стало ниже: поперёк натянули верёвку с бельём. Отцовского верстака у окна не было, а пятно на стене, над которым висела фотография, сохранилось. Чужой ребёнок сидел на полу и обгрызал деревянную ложку.

— Её ещё до нас увезли. После болезни. Я от соседки слышала.

— Куда?

— На восток вроде.

Он снял мешок, словно собирался остаться, и тотчас поднял его обратно.

Женщина нашла в нише коробочку для иголок и узкую полоску полотна. На полотне красной ниткой было вышито Н. Такой букве мать учила Нину: сперва два столбика, потом перекладинка, чтобы не упала. Алексей взял полотно.

— Это её?

— Её, — сказал он слишком быстро.

У выхода ребёнок потянулся к блестящей пуговице на шинели. Алексей не заметил и задел его мешком. Женщина подхватила мальчика. Он заплакал, и Алексей уже с лестницы повторил, что не хотел.

На втором этаже ещё жила портниха, которая когда-то выгоняла их с Ниной из коридора за беготню. Алексей узнал дверь по медной ручке; ручка болталась, но была начищена. Портниха открыла не сразу. Увидев его, схватилась за косяк.

— Господи, Алёша. А мы думали…

Она провела его на кухню. На плите кипела вода, под крышкой прыгала картофелина. Женщина несколько раз сняла крышку и положила обратно, хотя картошке от этого легче не становилось.

— Она болела здесь? — спросил он.

— Здесь. После похорон слегла. Сначала думали — устала. Потом уж повезли.

— Кто повёз?

— Из больницы приходили. На подводе.

— Номер больницы помните?

Женщина потянулась к крышке. Алексей взял её за запястье, и она замерла.

— Не помню. Руку-то отпусти.

Он отступил к окну.

Внизу, во дворе, мужчина в его отцовском кожаном фартуке рубил доску. Или в таком же — фартуков было много. Алексей не мог отвести глаз от светлой заплаты возле кармана. Он сам выбирал для неё кусок кожи.

— Вещи разошлись, — сказала портниха. — Куда было девать? Комнату освобождали.

Он услышал, как жалко прозвучит вопрос о верстаке, и всё-таки задал его.

— Этот взял. С первого этажа. Ты только не затевай. У него пятеро.

Алексей спустился во двор. Мужчина выпрямился, положил топор так, чтобы рукоятка осталась под ладонью. Из окна за ними смотрела портниха.

— Верстак у вас?

— Мне отдали.

— Я не забирать.

Мужчина подождал, потом кивнул на сарай. Верстак стоял под мешковиной; на краю осталась глубокая зарубка, которую Алексей в детстве залил чернилами, чтобы отец не увидел свежего дерева. Чернила давно побледнели. Ящик выдвигался туго. Там лежали чужие гвозди и складной метр с отломанным концом.

— В нём бумаги были? Письма?

— Ничего. Тряпьё вымел. Мальцам игрушки кое-какие.

Позвали детей. Старшая девочка вынесла тряпичную куклу без головы, мальчик — деревянную лошадь. Лошадь была чужая, фабричная; куклу сшила Нина. Алексей подержал её и вернул девочке.

— Починишь?

Та спрятала игрушку за спину, опасаясь подвоха.

Мужчина предложил забрать метр. Алексей отказался, но тот сунул его в боковой карман вещмешка.

— Всё равно поломанный.

У ворот Алексей остановился. Он хотел ещё раз подняться к портнихе, расспросить про день, погоду, про то, что Нина говорила перед отъездом. Вместо этого вынул метр. Дерево было тёплым от руки чужого человека. На последнем сохранившемся делении отец выжег иглой крестик. Зачем — Алексей никогда не спрашивал. Теперь спросить было не у кого.

Ему было двадцать три года. Правое плечо, простреленное под Перекопом, ныло в сырую погоду; гимназический почерк сохранился лучше руки. В кармане лежали комсомольский билет и фотография четырнадцатого года. На снимке Нина стояла между отцом и матерью, сердитая оттого, что её заставили надеть чужое платье. Алексей помнил эту сердитость точнее, чем голос.

На углу у разрушенного фонтана грелись у костра беспризорники. Человек десять, от семи до шестнадцати лет. Они смотрели на Алексея волчьими, взрослыми глазами. Один, босой, в женском пальто, спросил:

— Дядь, закурить есть?

Алексей молча покачал головой.

— А ты чего, с фронта? — спросил другой, мальчик с бельмом на глазу.

— С фронта.

— И чего там? Победили, а жрать нечего.

Мальчик сплюнул. Алексей промолчал: у него самого не было ни еды, ни ответа.

К вечеру он дошёл до товарного двора. Ворота открыли уже в сумерках. Из двадцати ожидавших выбрали шестерых; Алексей расправил плечи, и его тоже пропустили. Платили хлебом и крупой. Про деньги никто не спросил.

Мальчишка с бельмом, которого он встретил утром, пролез за ним в ворота. Звали его Митькой. Приказчик вытолкал его обратно, но тот вцепился в нижнюю доску забора и терпеливо ждал, пока взрослые кончат. На рассвете Алексей вынес ему половину своего пайка. Митька понюхал хлеб, будто проверял, не обманет ли и он, и спросил, зачем. Алексей сказал, что пайка два, хотя получил один. Мальчишка сделал вид, что поверил.

В первый вечер работы его правая рука, раненная под Перекопом, перестала слушаться на третьем мешке. Он скрыл это и поднял четвёртый, перенеся тяжесть на левое плечо. Старый грузчик по прозвищу Резаный заметил. «Не изображай из себя победу революции, — сказал он. — Уронишь муку, вычтут из всех». Он отобрал у Алексея мешок, поставил его у весов и велел записывать количество. Так Алексей опять оказался полезен благодаря умению считать. Резаный не был добряком: наутро потребовал за помощь две папиросы. Алексею понравилась эта плата — не надо было чувствовать себя должником.

Старика звали Александром Семёновичем. Шрам тянулся от уха к подбородку, отчего улыбка казалась сердитой. На вопрос, откуда шрам, он отвечал: «Плохо брился». На следующий день Алексей купил ему две папиросы в долг у сторожа.

Он пошёл на Сретенку в детский дом через неделю. За дверью бывшего купеческого особняка пахло кашей и мокрыми валенками. Женщина в переднике перебирала карточки, не поднимая глаз. Нины Чистяковой не оказалось ни в списках, ни в памяти воспитательницы. «Девочек много проходило. Некоторые фамилии записывали со слов. Вы оставьте свою». Она предложила листок. Алексей взял карандаш, но адреса у него не было. Написал: «Товарная станция, спросить Алексея». Воспитательница сложила бумагу к другим. Он понял по высоте этой стопки, сколько людей приходило до него.

На станции люди советовали обращаться в разные учреждения. Секретарь одного стола выдала ему номер пропуска в архив; в архиве выяснилось, что поезд, который он искал, не числился пассажирским. Кладовщик предложил спросить у бывших санитарок, а адрес санитарок оказался адресом складского отделения. Вечером Алексей возвращался без сведений и сердился на себя сильнее, чем на чиновников. Пока он воевал, он мог объяснять отсутствие известий расстоянием. Теперь расстояние измерялось двумя трамвайными остановками и закрытой дверью. Объяснение кончилось, а сестра не нашлась.

Угол он снял на Покровке. Хозяйку звали Фирой; тётей её называл весь подвал, хотя родственников среди жильцов не было. На первую ночь она дала ему под голову свёрнутое пальто. Под утро Алексей проснулся от собственного крика. Фира сидела у печи и дула на угли.

— Воды там, — сказала она, не оборачиваясь.

Он выпил прямо из кружки и лёг снова. Утром она не спросила, что ему приснилось.

Тётя Фира заметила, что Алексей приносит еду и кладёт на подоконник, забывая съесть. Она разделила лепёшку пополам и молча положила половину в его тарелку. Он начал говорить о Нине, потом остановился: боялся, что повторяет одно и то же. «Повторяй», — сказала Фира. «Если я устану, скажу». Он спросил, всегда ли она такая честная. «Нет. У меня бывают гости, которым я обещаю, что суп вкусный». Они рассмеялись. Через несколько минут она действительно сказала, что ей пора спать, и он помог убрать посуду.

У Алексея замёрзала рука, повреждённая на войне. Вера Белова, ведшая станционные ведомости, заметила это по тому, как он придерживал мешок плечом, и предложила сменить его на счёте. Он обиделся: работа грузчика была единственным доказательством, что с ним всё в порядке. Вера не стала его жалеть и велела проверить её подсчёт. В первой колонке он ошибся дважды. Она показала, где сходятся суммы, и ушла, не спросив, нужно ли ему ещё утешение. Через неделю он сам попросил дать ему ведомость на час.

Веру Белову он знал теперь по шагам: каблук её правого ботинка был сбит и на настиле отзывался глуше левого. Она вела станционные ведомости; иногда с нею приходил сын Коля и засыпал на скамье под ватником. Муж Веры погиб, мать болела, а сама она до такой степени торопилась домой, что и разговаривала будто на ходу.

Она нашла ему адрес ещё одного детского учреждения. Там записали фамилию сестры со слов: Честякова. Алексей успел обрадоваться, прежде чем прочёл возраст — двенадцать лет. Вышел он злой, обошёл лужу и всё-таки попал в неё другой ногой.

Вечером Резаный долго смотрел, как он растирает мокрый сапог.

— У тебя куда ответ писать?

— На станцию.

— Станция велика. Ты за себя-то зацепись где-нибудь.

Алексей достал фотографию. От сырости бумага выгнулась, и лица на ней будто отвернулись друг от друга. Он положил снимок под книгу приёмки. Утром фотография стала плоской, а на обороте проступил зеркальный след чужой расписки.

Глава 2 Место при лавке

Осень 1921 года

Первое, что заметил Алексей, — очереди за хлебом стали короче. Не везде, но в центре — точно. Вместо них появились ларьки. Деревянные, крашенные синей или зелёной краской, с табличками «Кооператив». Внутри пахло керосином, мылом и — о чудо! — белым хлебом. Не чёрным, не «с мякиной», а настоящим, пшеничным. Дорогим, конечно, — не каждому по карману. Алексей останавливался у витрины, прежде чем идти дальше.

За хлебом Алексей ходил мимо галантерейной лавки на Дмитровке. В витрине стояла одна дамская сумочка, и каждый вечер её переставляли: то ближе к стеклу, то к картонной горке пуговиц. Он решил, что сумочку никак не могут продать. Позднее узнал, что это образец и по нему шьют заказы.

Однажды, возвращаясь с разгрузки, он свернул на Сухаревский рынок. Раньше здесь торговали ворованным, спекулянтским — из-под полы. Теперь торговали открыто. Торговые ряды тянулись на сотни метров. Кричали мясники, зазывали бабы с пирожками, старообрядец в поддёвке продавал иконы и книги. Немец-колонист предлагал сливочное масло. Татарин — связки баранок. Цыгане меняли золотые монеты на обесцененные бумажки. Воздух был густой, масляный, праздничный.

Он остановился у лотка с обувью. Сапоги хромовые, почти новые. Продавец — бывший прапорщик с георгиевским крестом на пиджаке — сказал:

— Бери, братец. Стоят недорого. Нэп — он для всех. Были бы деньги.

Денег у Алексея не было. Но сапоги он запомнил.

Смирнов приехал на станцию за ящиками фурнитуры. Часть груза уехала на другой склад; хозяин лавки ругался с приказчиком, пока Алексей не показал, куда записали его ящики. Смирнов подождал, когда они останутся вдвоём.

— Грамотный?

— Гимназию окончил.

— А здесь долго намерен спину ломать?

Алексей посмотрел на него враждебно. Смирнов был широкоплеч, краснолиц; волосы над ушами поседели, а усы оставались тёмными. От его пальто пахло хорошим табаком.

— У меня помощник нужен. Товар принять, в книге записать. Плачу по субботам. Комната есть — тесная, зато сухая.

— У частника?

— У меня. Пётр Иванович Смирнов.

Он протянул руку, но Алексей не сразу ответил.

— Я на фронте был.

— Вижу. Я тебя не в женихи дочери зову. Работать умеешь — приходи.

Эта грубость облегчила согласие. Алексей сказал, что подумает до завтра, хотя уже знал ответ.

Пётр Иванович первым делом проверил, как Алексей считает сдачу. Разложил на прилавке пуговицы разных размеров, назвал четыре цены и нарочно сбил его рассказом о погоде. Алексей не ошибся. «Хорошо, — сказал Смирнов. — Теперь научись смотреть человеку в лицо, когда возвращаешь деньги. На войне от этого отучают, в лавке без этого пропадёшь». Алексей хотел спросить, служил ли тот сам. Смирнов опередил: «Нет. Я в войну сапоги шил для госпиталя. Свои подвиги рассказывать нечего».

Первые недели у Смирнова Алексей боялся закрывать кассу. Его прежняя ошибка на станции означала лишние поиски мешка. Здесь ошибка могла стать долгом человека, чью фамилию он ещё не знал. Дуня Орлова показала ему, как сверять вечером не только выручку, но и записки о товаре, который обещали отложить. Она работала быстрее всех и не терпела, когда Смирнов называл её «Дуняша». «Мне двадцать семь. Можно по имени», — сказала она однажды при покупательнице. Пётр Иванович обиделся и весь день обращался к ней подчеркнуто «Авдотья Григорьевна». Наутро вернулся к «Дуне».

В кооперативе напротив вела книги Вера Белова. Узнав Алексея, она сперва подумала, что он пришёл просить долг за старую смену. Он показал ей витрину и похвастался новой работой, слишком подробно перечисляя поставщиков. Вера остановила его: «Я рада, что тебе платят. Хвалиться тем, что знаешь цену каждой пуговице, необязательно». Алексей обиделся, хотя она явно шутила. Он боялся, что всякий встречный увидит в его пиджаке отказ от собственного прошлого. Вера предложила конкретное дело: у кооператива оставались крепкие нитки, а у Смирнова были залежи пуговиц; покупателям нужны были оба товара сразу. Сделку они оформили по книгам, без встречного подарка. Пётр Иванович счёл её мелкой и разрешил, лишь бы Алексей перестал говорить о ней за ужином.

В лавке появился человек с аккуратной синей тетрадью. Семён Арсеньевич Круглов служил в районной налоговой инспекции и прежде был учителем арифметики. Он умел объяснить работницам, как складываются новые сборы, не повышая голоса. Смирнов пригласил его выпить чаю; Круглов отказался, показав на печать служебного удостоверения. После ухода инспектора хозяин произнёс: «Вот был бы у нас каждый такой». Дуня ничего не сказала. Она видела, как Круглов, проверяя зарплатную книгу, задержал взгляд на странице с адресами. Числа он переворачивал быстро, имена и квартиры рассматривал подолгу.

Марья Степановна заведовала мастерской. Дуню Орлову считали продавщицей, но без неё не удавалось ни закрыть кассу, ни раскроить трудную вещь. Соне было четырнадцать. Она убирала, бегала с заказами, училась шить и носила в кармане обломок грифеля, которым подписывала коробки.

Младшая её сестра оставалась в приюте. Соня жила у Марьи за занавеской и каждую получку откладывала деньги на комнату, где поместились бы две кровати. Никакой комнаты за эти деньги нельзя было снять. Соня это знала и всё равно откладывала.

В первое утро Алексей переставил коробки так, как счёл удобным. Дуня, придя, остановилась у полки.

— А вы их теперь найдёте?

— Разумеется.

— Дайте шестой номер крючков.

Он открыл три коробки, прежде чем нашёл нужную. Дуня забрала её молча. К обеду он вернул всё на прежние места.

Через месяц Смирнов отправил его к одному покупателю с недопоставленным заказом. У человека умерла жена, и ткань предназначалась для платья дочери на свадьбу. Алексей хотел вернуть деньги, закрыть недоразумение. Смирнов предложил поехать самому и договориться с портнихой, чтобы выкроить платье из того, что было в наличии. «Обязательство состоит не в том, чтобы верно заполнить книгу, — сказал он. — Книга нужна, чтобы увидеть, кого ты подвёл». Алексей счёл это купеческой сентиментальностью, но поехал. Невеста плакала от злости, отец грубо потребовал возврата. После двух часов разговора они согласились на другой материал. На свадьбу Алексея не позвали. Однако на следующей неделе отец невесты вернулся за нитками. Это был первый постоянный покупатель, которого Алексей приобрёл сам.

Тётя Фира пришла проверить его комнату через две недели после переезда. Она принесла банку огурцов и тщательно осмотрела железную кровать, окно, запор. «У тебя теперь тепло, — сказала она. — Это хорошо. Только не думай, что тепло тебе навсегда выписали». Алексей возразил, что Смирнов держит слово. «Я про жизнь, Алёша». Она ушла, прежде чем он сумел спросить о жильцах её подвала. Потом он носил ей керосин, когда мог, и делал это так, чтобы она не сочла помощь подаянием.

Первая неприятность случилась с покупательницей в зелёной шляпе. Она выбрала подкладку, долго щупала, подносила к свету, а потом потребовала отмерить ещё раз.

— Вы тянете, молодой человек.

Алексей вспыхнул. Он действительно натягивал материю, чтобы не сбивалась со складок, но обмана в этом не видел. В очереди шевельнулись. Женщина повторила громче.

Он положил ножницы.

— Извольте покупать в другом месте.

— А деньги вы мне тоже в другом месте вернёте?

Он совсем забыл, что она заплатила. Стало так стыдно, что захотелось окончательно рассердиться. В этот момент Смирнов отодвинул его плечом, перегнул материю через край и отрезал узкую полосу сверх меры. Женщина забрала свёрток, не поблагодарив.

До закрытия хозяин молчал. Алексей ждал выговора, перебирая в уме обидные слова покупательницы. Наконец не выдержал:

— Я её не обвешивал.

— Ткань, Алёша, не взвешивают.

— Вы понимаете, о чём я.

Смирнов потушил одну лампу. Осталась та, что освещала кассу; за стёклами витрины возникли их тёмные отражения.

— Понимаю. Ей муж отрез на пальто выдал. Она от подкладки хочет оставить на шапку мальчишке. Я их десять лет знаю. У неё каждый вершок уже пристроен.

— Можно было сказать без крика.

— Можно. Ты вот тоже мог без крика.

Смирнов нагнулся под прилавок, заохал: заклинило спину. Алексей помог ему достать оставшийся рулон. Пока держали его вдвоём, разговор потерял торжественность.

— Я, между прочим, ей лишнего дал, — сказал хозяин. — Из своего кармана. Не вздумай завтра объявлять, что мы всем отрезы дарим.

Наутро женщина вернулась. Алексей напрягся, но она спросила нитки. При ней был мальчик лет пяти; он всё время тёр нос тыльной стороной ладони и разглядывал застёжки с удивлёнными звериными мордами.

Покупательница заплатила и помедлила.

— Муж сказал, оттенок неверный. Вот ещё.

Она рассмеялась коротко и сердито, почти по-мужски. Алексей впервые заметил, что шляпа её выгорела с одной стороны. Он подобрал другую катушку, размотал обе и положил нити рядом на подкладку. Женщина склонилась так близко, что поля шляпы коснулись его щеки.

— Эта, — сказала она. — Вчера надо было эту.

Он согласился. Она ещё немного поворчала и ушла. Смирнов из конторы спросил, чего хотели.

— Нитки поменять.

— Поменял?

— Да.

Хозяин больше не спрашивал. Алексей долго разглядывал оставшуюся катушку. Вчерашняя обида оказалась больше самого происшествия; в ней не помещалась женщина с выгоревшей шляпой и мальчик, которому нужен был колпачок на зиму.

В конце очередной недели Смирнов положил перед ним жалованье. Алексей отсчитал деньги на еду, потом на сапоги. Остаток решил послать в розыскное бюро, но там плату не брали. Впервые он ощутил досаду оттого, что заработок ничего не может ускорить.

Он купил большой конверт и написал на нём адрес лавки. Теперь ответу было куда прийти.

На станцию он ещё заходил. Резаный выругал его за чистые ботинки и попросил принести крепких ниток. Митька к тому времени ушёл с другими мальчишками на юг; сторож сказал об этом так, будто мальчик переменил смену. Алексей оставил ему адрес лавки, если вдруг вернётся.

В субботу Вера принесла Колю; мальчик выбрал деревянные пуговицы для пальто, потому что железные холодили пальцы. Смирнов достал ещё одну, запасную, хотел подарить, но Вера заплатила и за неё. Потом Алексей проводил их до угла.

— Тебе здесь лучше, — сказала она.

— Это видно?

— Ты перестал прятать правую руку.

Он хотел ответить про условия труда, про новую политику, но Вера уже поймала за воротник сына, выбежавшего под подводу. Они ушли, и Алексей вернулся в лавку, где его ждал человек, требовавший совершенно невозможного — четыре одинаковые пряжки из разных партий.

Глава 3 Заказ на рукавицы

Москва, 1922 год

Сорокалетний Георгий Константинович Воронов увидел Смирнова впервые в дверях мастерской. Купец держал в одной руке рукавицу, в другой — яблоко; яблоко было надкушено и мешало ему здороваться.

— От Бессонова? — спросил он. — Тогда сюда. Мы как раз спорим.

За раскройным столом Дуня показывала Марье полоску кожи. Из неё по условию заказа следовало выкроить шесть деталей. Получалось пять.

— Шестую из шва, — сказал Смирнов.

— Сами в ней железо возьмёте?

Воронов работал в экономическом отделе и ведал расчётами снабжения. Ему поручили выяснить, почему частная мастерская просит за рукавицы больше казённой расценки. С собой он привёз таблицу, где всё сходилось. На столе, среди кожи и опилок, ей не нашлось свободного места.

Воронов натянул образец на руку. Дуня сунула ему обрезок кожи и велела потянуть. Шов лопнул.

— Вот вам шестая деталь, — сказала она Смирнову.

Купец положил яблоко на подоконник. Георгий записал две цены: по казённой мерке и по предложенной работницами. Оба образца забрал с собой.

Вернувшись, он положил добротную рукавицу перед Бессоновым. Тот натянул её, растопырил пальцы. Шов не поддался.

— Дороже?

— На двадцать семь процентов.

— А служит сколько?

— Пока не знаем.

— Ну так раздай грузчикам. Через месяц узнаем.

Бессонов, бывший комиссар, не любил долгих докладов, зато помнил фамилии людей, которым что-нибудь обещал. Воронов доверял ему именно за это; внезапные распоряжения и грубые шутки переносил хуже.

Заказ разрешили на пробу. Лариса Савельева, младшая сотрудница отдела, вернула Воронову смету: в ней забыли перевозку. Он раздражённо потянул лист к себе. Она удержала край.

— У вас подпись уже стоит.

Он взял чистый бланк. Лариса отпустила бумагу, словно ничего другого и не ждала.

Через месяц рукавицы принесли обратно. Четыре пары лежали в мешке вперемешку с мокрой стружкой. Воронов потребовал очистить их, но Бессонов вытряхнул всё на стол: на чистых, сказал он, дела не видно.

У одной рукавицы разошёлся большой палец. Георгий узнал дорогой образец. У дешёвой, напротив, шов держался; протёрлась ладонь. Получалось хуже любого однозначного результата.

Дуню вызвали в отдел. Она приехала сама, без хозяина, в пальто с поднятым воротником, и первым делом спросила, кто носил дорогую пару.

— Какая разница? — Бессонов сунул ей свою большую ладонь. — Руки они и есть руки.

Дуня оглядела его пальцы.

— Вам эту и вовсе не надеть.

Лариса отвернулась к окну. Бессонов рассмеялся.

Пришлось ехать на склад. Грузчик оказался худым пожилым человеком с искривлённым после перелома пальцем. Надевая рукавицу, он каждый раз тянул за один и тот же шов; там нитка и лопнула. Дуня велела ему повернуться к свету и несколько раз согнуть руку. Воронов стоял рядом с тетрадью и чувствовал себя ненужным.

— Добавить клин, — сказала она. — Тут две минуты работы.

— На всю партию? — спросил Георгий.

— На его руку. На всю-то зачем?

По дороге обратно она несла мешок сама. Георгий предложил помочь. Дуня не отдала: там было грязно, он испачкает приличное пальто. Он обиделся на это больше, чем хотел показать.

— Вы считаете, я никогда ничего тяжёлого не носил?

— Сейчас рукавицы не тяжёлые. Сейчас мокрые.

В трамвае она поставила мешок между ног и уснула, прислонившись к оконному переплёту. На виске шевелилась выбившаяся прядь. Георгий впервые подумал, что её резкость могла быть просто усталостью, которой не полагалось места в служебной беседе. На нужной остановке он не сразу решился её разбудить.

Итоговый расчёт пришлось переделывать. Хорошая кожа стоила своих денег, но обещанного двойного срока службы они пока не доказали. Бессонов потребовал написать именно так. Воронов почувствовал облегчение и досаду: хотелось получить от опыта твёрдую цифру, которую можно предъявлять, не объясняя устройство чужого большого пальца.

Вечером он отнёс Дуне мешок; она оставила его в отделе, когда уходила. Мастерская была закрыта. Через стекло Георгий увидел, как девушка на деревянной колодке переставляет шов. Под лампой лежала одна рукавица. Для неё не составляли отдельной сметы, её никто не торопил закончить.

Он постучал. Дуня открыла, взяла мешок и спросила:

— Вы уж написали, что мы виноваты?

— Написал, что требуется подгонка.

— Ну и ладно. Подгоню.

На этом она закрыла дверь. Георгий постоял на ступеньке, застёгивая пальто. Ему хотелось ещё что-то сказать — похвалить, поблагодарить, поправить свой дневной тон. Ни одна фраза не показалась уместной. Изнутри снова донёсся короткий, неровный стрекот машинки.

В комнате покойной Лидии Георгий не менял ни одной вещи. Ножницы лежали на подоконнике, нитки стояли в жестяной банке. Когда пришла соседка и попросила ножницы до вечера, он сказал, что не знает, где они. Соседка увидела банку, поняла ложь и ушла без обиды. Воронов простоял перед окном, вспоминая, как Лидия выдавала эти ножницы кому угодно и потом сердилась, что их надо искать. Он отнёс их соседке. Она вернула ножницы вечером с отточенными лезвиями. Острое железо показалось ему странной переменой в вещи, которую он хотел оставить неподвижной.

На следующей неделе Георгий нашёл в Лидиной тетради имена женщин, которым она шила бельё за скудную плату. Среди заказов был длинный список рубашек для приюта; за него она получила меньше обычного. Он собрался отдать разницу из своего жалованья, затем остановился: кому, по какой просьбе? Пришёл в приют и узнал, что половины девочек уже нет, их перевели. Директор сказала, что потребность теперь в тёплых чехлах для матрасов. Он передал деньги на ткань и попросил расписку. Ему стало стыдно за эту просьбу, пока директор не показала ему все предыдущие расписки: по ним она сама добивалась ткани у снабженцев.

Лидия умерла зимой от воспаления лёгких. Пока она болела, Георгий добился трёх разрешений на лекарство, а самого лекарства не добыл. В последние дни она не спрашивала, что ответили в очередном учреждении. Просила открыть форточку и жаловалась, что слишком громко тикают часы.

Он остановил часы. После похорон не завёл. Теперь, уходя на службу, Воронов по привычке смотрел на них и всякий раз видел без двадцати семь.

И всё же вечером он принёс домой два куска мыла, купленные в частном киоске. Профессор Соколовский, его сосед по квартире, стоял у умывальника и пытался отстирать воротничок одной водой. Воронов положил мыло на край раковины. «Лидиино?» — спросил старик, не оборачиваясь. «Купил». Профессор поднял брови, но взял только половину. Воронов наблюдал, как тонкая полоска пены стекает в ржавую раковину.

Бессонов взял Георгия на встречу с представителем мастерской, закупавшей кожу. Тот принёс образцы и просил оплатить половину заказа заранее: иначе рабочим нечем выдавать жалованье. Воронов увидел в этом риск для государства и предложил заплатить по получении товара. Представитель ответил, что при таком условии мастерская закроется до даты поставки. Бессонов не захотел решать на словах; они проверили прежние заказы, склад и долговую книгу. Часть требуемой суммы действительно покрывала жалованье, часть — старый долг хозяина родственнику. Предоплату уменьшили и привязали к первой готовой партии. Никто не получил желаемого целиком.

Весной, проверяя поставки перевязочного материала, он зашёл на рынок. Здесь продавали всё, чего нельзя было получить по его ведомостям. Он узнал Ирину прежде, чем она окликнула его: по движению головы, короткому и нетерпеливому, с каким она отбрасывала волосы от лица.

— Гоша?

В Саратове, в восемнадцатом, она назвала его иначе — «товарищ уполномоченный». Сидела на табурете в подвале, положив руки на колени. Он вернул дело на пересмотр: в списке задержанных значилась другая Оболенская. Больше они не встречались.

Теперь Ирина торговалась из-за ящика бинтов.

— Живая, — сказал он.

— До конца торга лучше не загадывать.

Она сняла комнату за сапожной мастерской и жила с тёткой Варварой. Переводила коммерческие письма, вечерами шила. Для фельдшера Маши Климовой искала то, чего не хватало в амбулатории. Маша подошла с рулоном в руке; размотала его до середины и ткнула пальцем в серое пятно.

Торговец отодвинул её руку.

— Сверху промокло. Внутри сухое.

Воронов узнал на ящике складской номер. Прошлой неделей эту партию списали как негодную.

— У вас расписка осталась? — спросил он.

Ирина посмотрела на него уже без улыбки.

Маша поставила рулон обратно. Купили они бинты в другом месте и гораздо дороже. Вечером Воронов составил доклад о хищении; прежде чем отдать, вычеркнул адрес Ирины. У него запросили адрес на следующий день. Он ответил, что установил место продажи, а покупательницы в хищении не участвовали.

Бессонов вызвал его после обеда.

— Знакомая?

— Да.

— С этого бы и начал.

Доклад остался в деле. Фамилию покупательницы Воронов не вписал. Ирина узнала об этом от него самого и спросила, что будет с торговцем. Он не знал. Чай у неё был едва подкрашен, но до конца вечера она больше не предложила кипятку.

Глава 4 Дочь хозяина

Москва, 1923 год

Из открытых окон ресторанов доносилась новая музыка. На улице спорили о цене билетов, о платьях и о том, долго ли продержится это оживление. Вечером Москва казалась праздничной; утром её рабочие окраины вновь жили по своим суровым часам.

К весне Смирнов открыл вторую лавку. Алексей ездил между ними, меняя трамваи, научился ругаться с возчиками и перестал вздрагивать, когда его называли управляющим. Ему было двадцать пять; он приобрёл костюм, но под воротником всё ещё натирал шею шрам от солдатской завязки.

Анна вернулась из Берлина, где после войны жила у родственников и училась книжному делу. Отец несколько раз обещал познакомить их за обедом. Познакомились раньше: Анна вошла в контору, нашла Алексея на коленях перед рассыпавшимся ящиком пуговиц и тоже опустилась на пол.

— Не надо, — сказал он. — Я сам.

— Вы же их до закрытия не соберёте.

Она ловила пуговицы быстрее него. Под шкафом нашлись две прошлогодние копейки, игла и засохшая муха.

— Вот это отцу не показывайте, — сказала Анна, отдавая копейки. — Он начислит вам недостачу за прошлый год.

Пришедший Смирнов увидел их рядом, и лицо его изменилось. Он хотел остаться недовольным, но дочь подняла голову и рассмеялась. За ужином Алексей впервые услышал, как хозяина перебивают.

Алексей первый раз привёл Анну в кооператив к Вере не для знакомства, а потому что там оставили недорогой отрез ткани. Вера смотрела на их молчание и решила, будто они поссорились. На самом деле они оба стеснялись назвать причину покупки: Анна хотела сшить платье для вечера лавочных работников, но ей не нравилось просить деньги у отца. Алексей предложил оплатить ткань; она ответила, что заработает переводом. Он воспринял отказ как недоверие к нему. Вера, взвесив отрез, сказала: «Вы оба можете вернуться завтра, когда договоритесь, кто покупает». На улице они рассмеялись и наконец поговорили о деньгах. Анна призналась, что боится превращения семейной помощи в новый долг. Алексей признался, что готов давать обещания о своём жалованье, не зная, хватит ли его на зиму.

Анна переводила для небольшого издательства и два вечера в неделю занималась с Соней. Букварь девочка прятала, как прячут любовное письмо. Поняв это, Анна перестала спрашивать при всех, что та прочитала.

Однажды Соня принесла конверт из приюта. Сестра заболела; требовались деньги на тёплую одежду. Девочка попросила выдать часть жалованья вперёд. Смирнов был в отъезде. Алексей отказал — кассу проверяли на другой день. Он помнил, как легко сходятся обвинения там, где не сходится выручка.

Анна отдала Соне свои деньги. Вечером Алексей попытался объяснить, что это подрывает порядок.

— Ты мог дать из своих, — сказала она.

— Мог. Но тогда зачем у нас правила?

Анна не ответила. Утром он заметил у неё старые перчатки вместо новых и почувствовал неприязнь: ему не хотелось быть неправым настолько зримо.

Он пошёл в приют вместе с Соней. Сестра спала, отвернувшись к стене; на тумбочке лежала та самая тёплая кофта. Соня села рядом и весь час не шевелилась. Алексей простоял у окна, сжимая в кармане деньги, которые пришли слишком поздно для его вчерашней правоты.

Соня на занятиях Марьи научилась считать цену часовой работы и обнаружила, что за починку одной застёжки получает меньше, чем стоит дорога до мастерской. Она показала расчёт Смирнову. Тот предложил выполнять несколько заказов за один день. Соня ответила, что пока мало заказов. Они установили минимальную плату за выездную починку, на которую хозяин поначалу согласился без убеждения: сумма была невелика. Марья затем пересчитала все такие работы и показала, что молодых работниц часто просили ездить бесплатно за счёт «обучения». Смирнов перестал называть расходы мелкими, когда увидел итог за месяц.

В один дождливый день Анна принесла Алексею зонтик, забытый у неё после прогулки. Он смутился при работницах, принял вещь слишком официально. Соня потом спросила, правда ли он влюблён. «Да», — ответил он, удивившись собственной простоте. Соня рассказала Марье, та Дуне, и к вечеру весь магазин знал больше, чем Смирнов. Когда хозяин узнал, он сделал вид, что новость его не касается, и весь вечер особенно придирчиво проверял накладные. Алексей видел его тревогу и не мог сердиться на неё.

Однажды Анна спросила Алексея, умеет ли он плакать о матери. Он рассердился: вопрос звучал так, будто она проверяет его глубину. Она пояснила, что сама не может плакать о своей матери, умершей слишком давно, и боится, что память постепенно станет чужой. Алексей рассказал, как та учила его чинить рукав крупным стежком и смеялась над его сосредоточенным лицом. Потом долго молчал. Анна не возвращалась к вопросу.

В театр Анна позвала его сама. Достала два дешёвых билета и предупредила, чтобы не надевал новый костюм: на галерее всё равно никто не увидит. Именно поэтому он новый костюм и надел.

Перед началом она купила у входа семечки, пересыпала в свёрнутую афишку и предложила ему. Он отказался. Ему казалось, что в театре следует вести себя иначе, хотя последнюю пьесу он видел ещё гимназистом и почти не помнил.

— Ты сейчас будто меня на службу принимаешь, — сказала Анна.

— Я смотрю.

— Занавес?

Занавес действительно ещё не подняли. Алексей рассмеялся и взял семечку, потом вторую. На сцене люди спорили из-за наследства. Смех шёл снизу волнами, до галереи добирался с опозданием. Алексей смеялся вместе с залом и вдруг замолчал: один из актёров произнёс слово с такой растяжкой, как делал отец, изображая сердитого заказчика. Пустяковое сходство ударило сильнее, чем фотография.

Анна ничего не заметила. В антракте она пересказывала смешную сцену, пыталась повторить походку актрисы, чуть не подвернула ногу. Алексей удержал её за локоть слишком крепко.

— Больно.

Он разжал пальцы.

После спектакля шли пешком. Анна рассказывала о берлинском пансионе, где хозяйка считала горячую воду и однажды застала её за стиркой ночью. Слова лились легко, и Алексей сердился: не на рассказ, а на то, что должен участвовать в его лёгкости. Наконец она остановилась.

— Тебе со мной скучно?

— Нет.

— Тогда что?

Он не мог объяснить, почему голос смешного актёра испортил вечер, которого он ждал всю неделю. Сказал, что устал. Анна убрала руку с его рукава.

У её дома он всё-таки рассказал. Она слушала, глядя на тёмные окна, и потом неожиданно разозлилась.

— А я полчаса придумываю, чем тебя обидела.

— Ты не обязана…

— Я знаю. Но придумываю.

Он стоял перед нею, виноватый сразу в двух несовместимых вещах: в том, что испортил ей радость, и в том, что хотел от неё эту радость спрятать. Она сама взяла его под руку.

— Завтра я опять буду смеяться. Тебе это не мешает?

— Нет.

— И тебе можно. Даже если голос похож.

Они ещё раз прошли вокруг дома. Теперь Анна молчала, и это молчание не требовало от него ничего. Перед дверью она вытряхнула из афишки оставшиеся семечки себе в ладонь. Алексей взял половину. Дома он обнаружил в кармане одну шелушинку и долго не мог решить, куда её деть, пока не рассердился на себя и не бросил в печь.

Про Нину он рассказал Анне после занятий. Она попросила показать фотографию и долго её рассматривала.

— Она ведь похожа на тебя.

— На мать.

— Я мать твою не знала.

Он забрал снимок резче, чем следовало. Анна не обиделась, но больше не спрашивала. Через два дня оставила на его столе адрес учреждения, куда передали бумаги нескольких закрытых детских домов.

В следующую субботу Анна пошла с ним в архив. Очередь двигалась медленно; Алексей собирался уходить, но она попросила дождаться. Служащая принесла папку переведённых больных и стала искать по приблизительной дате.

В этот раз нашли не сестру, а обозную ведомость. Рядом с фамилией Чистякова стояло: «после тифа, направлена в Ржев». Имени не было, возраст приблизительный — восемнадцать. Анна переписала запись. Алексей не позволил себе обрадоваться.

До трамвая дошли молча. На повороте у Анны зацепилась прядь за воротник. Он поправил её, и она вдруг прижалась лбом к его плечу.

— Ты всё время будто на посту, — сказала она.

Они простояли так, пропустив вагон. Потом второй. По дороге к лавке Алексей впервые подумал о том, как Анна познакомится с Ниной. В этой мысли сестра была уже взрослой; она смотрела на него насмешливо и требовала объяснить, куда он девал столько лет.

Глава 5 Пять пар ножниц

1923–1924 годы

В октябре Смирнов взял Алексея за кожей в Рязанскую губернию. В деревне их поселили у семьи, которая отказалась продать кожу за бумажные деньги. Хозяина звали Ефим. Он вовсе не был врагом торговли: сын его дважды ездил на ярмарку, а жена меняла шерсть на мыло. Но осенью Ефиму нужно было починить плуг, и гвозди, привезённые из города, стоили столько, что он запомнил цену как личное оскорбление. «Вы считаете моё зерно дешёвым, свой железный зуб дорогим. Я не для того в поле пашу, чтобы у вас учиться арифметике», — сказал он.

Алексей хотел возразить, что цена назначена не им. Смирнов остановил его взглядом. Позднее, у колодца, объяснил: «Сейчас мужик спорит не с нашей лавкой. Он спорит с тем, кого видит перед собой. Пускай договорит». На следующий день они предложили не цену, а обмен: кожу на набор инструментов и остаток деньгами. Ефим взял время подумать. Его жена, Прасковья, в присутствии мужа молчала, а на кухне спросила Алексея, сможет ли Смирнов привезти иглы для шитья кожи отдельно. Она давно чинила сапоги соседям и хотела брать за работу хотя бы крупу. Алексей обещал записать размер игл и вечером проверил, не забыл ли.

По дороге домой Смирнов признался, что раньше счёл бы разговор с хозяевами удачной сделкой. Теперь ему не давала покоя цена гвоздей. «В лавке я могу уступить. За фабрику я не решаю». Алексей вспомнил, как требовал от мужиков зерно в девятнадцатом: тогда у него было право решать за них и почти не было привычки слушать. Он мог назвать причиной войны, приказ, голод городов. Ничто из этого не отменяло лица старика, у которого вынесли последний мешок. Он рассказал об этом Анне после прогулки и впервые не ждал, что она скажет: ты не виноват. Она сказала: «Что ты сделаешь с тем, что помнишь?»

На станции их груз задержали из-за перепутанной пломбы. Круглов, проверявший документы на их груз, подсказал, какой акт нужен для выдачи. Алексей поблагодарил и попросил инспектора подписать отметку. Тот отказался: не имел полномочий. «Значит, надо искать уполномоченного», — сказал Алексей. Круглов недовольно усмехнулся, потому что обычно люди благодарили его за устную подсказку и потом боялись признать, что она была не распоряжением. Вечером, вернувшись домой, он рассказал жене, как молодой торговец требовал бумагу. Она ответила, что на его месте потребовала бы то же самое. Их сын заболел, и они месяц не могли получить в аптеке выписанные порошки без правильной печати. Круглову не понравилось, что он сам поставил чужую осторожность рядом с семейным бессилием.

Вернувшись из Рязанской губернии, Алексей привёз запах овчины, сухую грязь на подоле и ни одного выгодного договора. Смирнов неделю сердился. Потом распорядился пустить старые кожаные обрезки на мелкий товар.

Дуня предложила шить детские рукавицы. Сохранившиеся кусочки были разного цвета; она сложила их на столе, и Соня сказала, что похоже на воробья.

— Будут воробьиные, — ответила Дуня.

Смирнов назвал работу нерентабельной. Дуня взяла материал в счёт платы и вечерами сшила три пары. Одну купила Вера, две ушли за день. Хозяин потребовал объяснить, на каком основании товар продают через его лавку мимо книги.

— Вы отказались.

— От шитья отказался. От прилавка не отказывался.

Алексей решил спор в пользу хозяина. Дуня выплатила комиссию и больше не выставляла своих вещей. Несколько недель они разговаривали только о заказах. Он ловил себя на желании найти ошибку в её кассе.

В конце концов Марья привела их обоих к раскройному столу и заставила назвать цену за кожу, за шитьё и за продажу. Смирнов прибавил за освещение. Дуня отодвинула лампу к нему.

— Тогда шейте при ней сами.

Он рассмеялся, но надбавку убрал. Составили соглашение. Дуня спрятала свою копию в чулок, не доверяя конторскому шкафу.

В декабре Марья Степановна задержала Алексея после закрытия: заказчица принесла обратно пальто с плохо подшитым карманом. Ошибка была их мастерской, но сметчица уже записала изделие как сданное, а покупательница не оставила адреса. Алексей предложил оплатить переделку из общей кассы и дождаться, пока та придёт. Марья спросила, кого он считает общей кассой: прибыль хозяина или жалованье швей, которое ещё не рассчитали? Он открыл книгу и увидел, как удобно словом «общий» прикрывать чужую долю. Смирнов согласился платить мастерской за исправление; Марья настояла, чтобы в книге стояло имя работницы, которой поручили новый шов, и отдельный час работы. Через три дня покупательница вернулась с опасением, что её снова заставят ждать. Карман был готов. Она впервые заметила Марью за столом и спросила, кто чинил. «Моя мастерская, — ответила та. — А вот конкретно этот шов — Наталья».

При большой работе ножницы делили на пятерых. Лучшие, тяжёлые, с потёртой позолотой на ручках, Смирнов называл своими и никому не позволял точить без него. Дуня купила себе вторые. Когда Алексей спросил, не дороговато ли, она сказала:

— Уеду — заберу.

— Куда это ты уедешь?

— Ещё не придумала.

Впервые он понял, что лавка, ставшая ему домом, другим могла оставаться только работой.

Круглов пришёл сверить ведомость оплаты труда и обнаружил, что у Марьи в разные месяцы значится разная должность. Она объяснила: когда не было управляющего мастерской, считала и контролировала качество, но официального повышения не получила. Смирнов возразил, что она и так получает больше других. Марья спросила, кем будет считаться, если предприятие сократит штат и потребуется подтвердить опыт. Этот разговор был явно шире налоговой проверки, и Круглов мог бы выйти. Он остался и предложил записывать реальную должность в приказе. Смирнов нехотя оформил её, а Круглов отметил документ как исправленный. Марья после его ухода сказала Алексею: «Видишь, полезный человек». Дуня, уже недоверчивая к инспектору, согласилась: «Именно поэтому я ему не верю вслепую».

Смирнов иногда скрывал от работников убытки. Марья Степановна поймала его на этом, когда недопоставка привела к пустой витрине. «Вы нас бережёте от правды, а мы потом обещаем людям то, чего нет», — сказала она. Смирнов сердито показал ей книги. Разговор был неприятным; в конце Марья составила список товаров, за которыми покупатели готовы подождать. Это спасло несколько заказов.

Осенью Соня получила разрешение забрать сестру из приюта. Марья помогла купить вторую кровать. В тесной комнате для неё едва нашлось место.

Лёлю забирали из приюта в воскресенье. Соня приготовила всё ещё в субботу: вымыла пол, положила на сундук две наволочки, у окна расставила три пустых пузырька — для красоты. Утром пришла на час раньше назначенного. Сестра не была собрана.

— Я не поеду, — сказала Лёля.

Она сидела на кровати, уже в пальто, и держалась обеими руками за железную спинку. Соня засмеялась: решила, что та шутит. Лёля отвернулась.

Воспитательница объяснила, что девочка привыкла, что всё надо делать постепенно. Соня перестала улыбаться. Два года она откладывала на комнату, разнашивала чужую обувь, считала дни, а ей теперь объясняли, как следует любить сестру.

— У тебя своя кровать будет.

— Здесь тоже своя.

— И я рядом.

Лёля ничего не сказала. Соне стало страшно: за время разлуки обещанное счастье перестало быть для сестры счастьем. В соседней комнате звякнули миски. Лёля посмотрела на дверь.

Соня вышла в коридор. Там Алексей держал свёрток с одеялом и приготовился помогать. Она сказала, что надо идти без Лёли. Он шагнул к комнате, но Соня схватила его за рукав.

— Не надо её убеждать.

Они ждали у стены, мимо носили табуреты. Одна девочка спросила, Соня ли это; сказала, что Лёля всем рассказывала про сестру-портниху. Соня кивнула, боясь открыть рот.

Наконец Лёля появилась сама. В руках был плоский свёрток. Она велела Алексею не трогать и всё несла до дома, хотя пальцы посинели от холода. В комнате выяснилось: две деревянные катушки, кусок мела и сломанная жестяная чашка. Соня уже приготовилась выбросить чашку, но вовремя остановилась.

Первый обед прошёл плохо. Суп пересолили, Лёля боялась попросить хлеба, а Соня слишком старательно подкладывала ей в тарелку. Когда Алексей ушёл, девочка разрыдалась. Ей хотелось обратно: там оставалась подруга.

Соня сидела на своей новой постели. За перегородкой Марья кашлянула, потом нарочно стала греметь дровами, давая им побыть вдвоём.

— В воскресенье пойдём к ней, — сказала Соня.

— Ты обещаешь?

— Да.

— Ты весной тоже обещала.

Весной её не отпустили с большим заказом. Соня хотела объяснить про хозяина, про заказчицу, которой нельзя было отказать, про то, сколько денег потеряли бы обе. Посмотрела на жестяную чашку и сказала:

— Весной я не пришла.

Лёля легла, не раздеваясь. Ночью Соня проснулась оттого, что сестра перебралась к ней и упирается холодными коленями в живот. Она осторожно подвинулась. Утром у обеих болела спина, а на вторую кровать навалили одежду. Несколько недель кровать стояла незанятой. Соня больше не старалась немедленно доказать, что не зря её купила.

Через месяц они сняли комнату над булочной: Дуня, Соня и Лёля. Марья приходила по воскресеньям, приносила что-нибудь из еды и всякий раз находила повод проверить, хорошо ли топят.

В лавке об этом не говорили. Девочка прибегала после школы, пахла мелом и приносила Дуне обгрызенные карандаши: та вырисовывала выкройки на обороте объявлений. Когда Смирнов спросил, отчего грифели такие короткие, Дуня ответила, что длинными хуже думать.

На Новый год они сшили Лёле платье из двух лоскутов. Соня допустила ошибку в мерке и принялась распарывать прямо на сестре. Лёля завертелась, получила укол и завыла. Алексей засмеялся; Соня так посмотрела на него, что он вышел из комнаты.

За дверью он услышал, как она утешает сестру, обещая больше не колоть. В голосе было что-то знакомое. Нина так же говорила ему в детстве: «Ну всё, ну уже всё», — хотя знала, что придётся ещё.

Глава 6 Воскресенье у Воронова

Москва, 1924 год

Смирновский заказ на рукавицы продлили. Алексей принёс расчёт в экономический отдел и там познакомился с Вороновым. Тот попросил подождать: сам не мог найти приложение к собственному докладу. По подоконнику ползла вода от цветочного горшка. Алексей убрал папку, и оба одновременно сказали «спасибо».

На выходе Воронов спросил, не он ли разыскивает сестру. Вера Белова передала через кооператив запрос в их отдел: в старых распределительных списках могли сохраниться адреса эвакуированных.

— На восток, говорили, — ответил Алексей. — А теперь будто Ржев.

— Говорили кто?

Вопрос был привычный, но Воронов произнёс его без нетерпения. Алексей остался ещё на полчаса.

У Воронова на столе лежали две ведомости одного и того же груза. В первой железо уже было передано фабрике, во второй оно ещё стояло в пути. Начальник отдела требовал числа к утру. Георгий собирался выбрать ту бумагу, которую прислали позднее, и закрыть вопрос. Младшая сотрудница Лариса Савельева спросила, чем поздняя бумага лучше первой, если обе составлены без подписи приёмщика. Ему хотелось ответить, что он знает порядок лучше неё. Вместо этого он послал запрос на фабрику. К утру ответа не было, и в сводке осталось пустое место. За пустое место его отчитали на совещании. Через неделю груз нашли на боковом пути: его привезли не туда, где ждали. Лариса не обрадовалась своей правоте, потому что за этот срок фабрика остановила смену.

На совещании Воронову поручили объяснить, почему новая торговля облегчает снабжение там, где прежнее распределение не справилось. Он подготовил схему путей товара и три аккуратных числа. Лариса спросила, сколько дней человек получает жалованье до того, как может купить этот товар. Георгий ответил, что доклад о распределении, не о доходах. «Но если мы говорим об облегчении для людей, это часть того же пути». Он добавил графу с условным рабочим заработком и обнаружил, что в двух районах цена мыла выросла при увеличении количества лавок. Начальник предложил убрать графу: она отвлекает. Бессонов неожиданно поддержал её, потому что в противном случае доклад не объяснял жалоб рабочих, поступавших в его отдел.

В воскресенье он пришёл к Воронову домой с выпиской из розыскного дела. Дверь открыла Ирина. Она уже слышала о нём и попросила помочь передвинуть стол: обещали зайти гости, а в комнате поворачиваться было негде.

На столе лежала карта железных дорог. Нина могла попасть в Ржев санитарным вагоном; это объясняло, почему её не находили в списках детских эшелонов. Ирина перевела короткую помету из старой больничной выписки: запись делал врач, учившийся за границей. Ничего утешительного в ней не было — «выписана с улучшением». Но выписана.

Алексей уставился на слово. Воронов пододвинул чай, и капля упала на край бумаги. Ирина поспешно промокнула её рукавом.

— Простите, — сказал Георгий.