Бесплатный фрагмент - Не смотри

Глава 1. Квартира

Ключ провернулся с таким усилием, будто замок не открывали многие годы. По сути — так и было. Я надавил плечом — дверь поддалась с влажным чмоканьем, обдав моё лицо спёртым воздухом. Этот запах. Воск, старая бумага, пыль. И что-то ещё, едва уловимое под слоем времени — горьковатый травяной дух, как в церковной лавке.

Я перешагнул порог. Половица отозвалась низким, утробным скрипом. Соседка снизу, наверное, подняла голову к потолку. Ну ничего, привыкнет. Теперь я здесь живу.

— Ну вот, Барон, — я поставил переноску на пол. — Мы дома.

Кот мне, конечно же, не ответил. Сквозь решётку переноски виднелась только серая тень — он забился в угол и отказывался выходить. Барон вообще не любил перемен. А это место пахло для него иначе, чем прежняя московская квартира. Я его понимал — для меня тоже.

Я снял шапку, расстегнул пуховик. В прихожей было холодно — не намного теплее, чем на улице. Отопление едва дышало. Я мысленно добавил в список дел звонок в управляющую компанию и прошёл вглубь для осмотра.

Прихожая встретила меня старым зеркалом в латунной раме. Я скользнул по нему взглядом, не задерживаясь: мутное стекло, потускневшая амальгама, где-то в углу виднелась трещина. Нужно будет его выкинуть. За зеркалом проступали рваные обои — бабушкин выбор, ещё с советских времён. Напротив входа — дверь. Массивная, обитая чёрным дерматином. Посередине — латунный глазок. Я машинально глянул в него: искажённый коридор, обшарпанная стена с облупившейся краской, жёлтый круг от лампочки на площадке. Ничего особенного.

Я включил свет. Лампочка в прихожей зажглась не сразу — моргнула пару раз, потускнела, а затем разгорелась. Пятнадцать ватт, не больше. Я добавил в свой мысленный список: купить нормальную лампу.

Квартира была двухкомнатной «распашонкой» — такие называли «сталинками». Высокие потолки, узкий коридор, массивные двери. Пять лет здесь никто не жил. Бабушка умерла в двадцатом, отец не дожил до вскрытия завещания, и теперь я, Иван Соболев, тридцать один год, менеджер строительной компании, стоял посреди пыльного наследства и не знал, радоваться мне этому или нет.

С одной стороны — своя квартира. Не съёмная, не ипотечная. Своя. Да ещё и бесплатно. В Москве за такую пришлось бы убить лет двадцать жизни, и то не факт. С другой — Волгоград. Январь. И пять лет простоя, который надо разгребать.

Я прошёлся по комнатам. Спальня — окно во двор-колодец, голая железная кровать, старый шкаф с рассохшимися дверцами. Зал, он же гостиная, он же бабушкина комната — дверь заперта, ключа в связке не нашлось. Кухня — маленькая, с выходом на застеклённый балкон. Балконная дверь мне не поддалась, и я решил, что до весны туда можно не соваться.

В ванной пахло ржавчиной. Я крутанул кран — трубы загудели, задрожали, выплюнули бурую жижу и затихли. Вода перекрыта. Газ тоже. Прекрасно.

Я вернулся в прихожую, к переноске. Барон по-прежнему не выходил. Его жёлтые глаза следили за мной из темноты.

— Давай, зверь, вылезай, — я открыл решётку. — Осваивайся.

Он не шелохнулся. Я протянул руку, почесал за ухом. Барон прижал уши и тихо, едва слышно, зашипел. На меня он не шипел никогда.

— Ладно, — я выпрямился. — Дело твоё.

Первые дни я почти не выходил из квартиры. Разбирал коробки, мыл полы, сдирал с окон старые занавески, рассыпавшиеся в руках. На кухне выгреб из шкафчиков пучки сухой травы, перевязанные бечёвкой. Бросил в мусорный мешок. Потом подумал и завязал мешок потуже.

В перерывах заказывал пиццу — курьер каждый раз долго плутал по району. Выйдя забрать коробку, я замечал, как он косится на тёмное окно четвёртого этажа. Однажды спросил: «Там вообще жилое помещение? А то выглядит как заброшенное». Я пожал плечами: «Теперь жилое».

На третий день мне позвонила мать.

— Сынок, привет. Ты всё-таки переехал.

— Привет, мам. Да.

— Я надеялась, ты передумаешь. Продал бы лучше — да и вернулся.

— Куда возвращаться? В съёмную квартиру на окраине Москвы? Тут всё-таки своя жилплощадь.

— Эта жилплощадь, — она сделала паузу, — она с историей. Я тебе уже говорила.

Я вздохнул. Мать никогда не рассказывала подробностей. Только общие фразы: «Твоя бабка была странной», «В этом доме мне было не по себе», «Я рада, что мы уехали». Сколько я ни спрашивал в подростковом возрасте — она отмахивалась. Сейчас, будучи взрослым, я перестал спрашивать. Решил: старая семейная драма, не моё дело.

— Разберусь, мам. Сделаю ремонт, да и продам. Может, буду сдавать. Посмотрим.

Она помолчала.

— Ты хоть кота с собой взял?

— Барона? Конечно. Он тут сидит, осваивается.

— Следи за ним. Коты всё чувствуют… Какие-то нехорошие у меня ощущения внутри.

Я усмехнулся.

— Мам, ты медсестра. Какие «нехорошие ощущения»?

— Вот именно. Я медсестра. Я видела, как пациенты за час до смерти начинали с кем-то разговаривать, хотя в палате никого не было. Думай что хочешь. Твоя жизнь.

Она сбросила звонок. Я отложил телефон и посмотрел на Барона. Кот сидел у входной двери и смотрел на неё. Просто смотрел. Уши торчком.

— Что, Барон? Мыши за дверью?

Барон не обернулся.

На четвёртый день пришёл Геннадий Валентинович — сантехник. Кряжистый мужик с седыми усами и промасленной жилеткой поверх клетчатой рубахи. Пахло от него табаком и металлом. Он долго возился на кухне, гремел ключами, подкручивал вентили. Я топтался рядом, изображая полезного помощника.

— Ну, с водой порядок, — сказал он наконец, вытирая руки тряпкой. — По газу сам вызовешь, это уже не ко мне.

— Спасибо. Сколько с меня?

Он назвал цену, я полез за бумажником. А он уже взялся за куртку, но вдруг задержался в прихожей. Я заметил, как он смотрит на дверь.

— Слышь, парень. А чё у тебя зазор такой?

— Какой?

— Ну, между дверью и полом. — Геннадий Валентинович присел на корточки. Я подошёл ближе. Действительно — щель. Сантиметра три, не меньше. Тусклый свет с лестничной площадки пробивался сквозь неё тонкой полоской. — Тут обычно сантиметр, не больше, а то и меньше. А тут — гляди, будто пилили.

Он провёл пальцем по нижнему краю двери. Срез был неровным, шершавым.

— Может, усадка? — предположил я.

— Точно не усадка. Тут кто-то явно поработал. Изнутри.

Я присел рядом. Теперь и я видел: срез шёл волнами, он явно был рукотворным. Как будто кто-то долго и терпеливо срезал дерево ножом. Или стамеской. Или… не знаю, я отогнал мысль.

— Ладно, — Геннадий Валентинович выпрямился. — Может, бабка твоя чудила. Они, старые, любят всё переделывать по-своему.

Он ушёл, а я ещё долго стоял в прихожей, разглядывая зазор. Снизу тянуло холодом. Январский сквозняк гулял по лестничной клетке и заползал под дверь. Я пожал плечами и заложил щель свёрнутым полотенцем. Потом подумал — и заложил вторым.

На пятый день я встретил соседку.

Я как раз выносил мусор — тот самый мешок с травами, перехваченный скотчем для надёжности. Дверь соседней квартиры приоткрылась, и в щель выглянуло лицо старушки.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я ваш новый сосед. Иван.

Старушка приоткрыла дверь шире. Она была маленькая, сухая, в вязаной кофте поверх домашнего платья. На носу сидели очки в толстой оправе на цепочке. Пахло от неё валидолом и сушёной мятой.

— Лидия Петровна, — представилась она. — А вы чей же будете?

— Внук Веры Фёдоровны. Из шестьдесят четвёртой.

Лидия Петровна замерла. Рука, державшая дверь, чуть дрогнула. Я заметил, как побелели костяшки — старушечьи, со вздутыми венами.

— Веры Фёдоровны, — повторила она медленно. — Стало быть, вернулись.

— Ну да. Квартира по завещанию. А вы знали бабушку?

— Знала, — она отвела взгляд. Поправила очки. — Все тут друг друга знают.

Повисла пауза. С лестничной клетки тянуло сквозняком. Лампочка на площадке моргнула.

— Вы уж извините, — сказала Лидия Петровна, — я пойду. Холодно.

— Конечно.

Она уже закрывала дверь, когда вдруг снова приоткрыла её — на пару сантиметров, не больше.

— Бабушка ваша… она всё слушала. По ночам. Говорила: «Лида, ты не слушай, когда стучат. И не смотри, когда смотрят». — Она помолчала. — Может, вам тоже не стоит.

Дверь закрылась. Лязгнул замок. Я остался стоять с мусорным мешком в руке. «Не слушай, когда стучат. Не смотри, когда смотрят». Бред какой. Хотя… бабушка действительно была не от мира сего. В детстве я не придавал значения. Сейчас — уж тем более.

Я спустился к мусорным бакам. На улице валил снег — крупные хлопья падали на чёрный лёд, на ржавые качели во дворе, на припаркованные машины. Двое мальчишек лепили снеговика у соседнего подъезда. Снеговик получался кривой, с палками вместо рук. Я постоял немного, глядя на них. Простая, обычная жизнь. Снег. Дети. Красота.

Вернувшись домой, я увидел, что Барон сидит у входной двери. Он не спал — просто сидел и ждал меня, глядя на дверь, как сторожевой пёс.

Ночью было тихо. Только чуть-чуть скрипели половицы, остывая после долгого дня. Дом дышал. Был живым организмом.

Я запер дверь спальни изнутри. Просто так. Чтобы кот не гулял.

Глава 2. Звук

Ночь на восьмое января стала первой, когда тишина перестала быть тишиной.

Я проснулся не от звука, а наоборот — от его отсутствия. Знаете это ощущение: вы спите, и вдруг что-то резко выдёргивает вас из сна, и вы лежите, не дыша, пытаясь понять, что случилось. Я лежал и слушал. Барон сидел в кресле у окна. В темноте его глаза светились двумя жёлтыми монетами. Он смотрел на дверь спальни. Уши прижаты.

Скрип. Половица в коридоре. Я знал этот скрип — за дни уборки я выучил уже все звуки этой квартиры. Половица у входа в ванную. Скрип — пауза — снова скрип. Как будто кто-то перенёс вес с одной ноги на другую. И замер.

Я сел в кровати. Сердце стучало где-то в горле. Фитнес-браслет на запястье показал пульс — девяносто два. Многовато. Стало как-то жутко, даже страшно.

— Кот, — прошептал я. — Это ты там шаришься?

Барон не шевельнулся. Он сидел в кресле и смотрел на дверь. Кончик хвоста чуть подрагивал.

В коридоре снова скрипнуло, но уже ближе. Я сглотнул. Звук был механический, бытовой. Ничего сверхъестественного. Старый паркет, перепад температур, усадка. Я перечислял причины мысленно, как мантру, и это почти помогало. Почти.

Я встал. Подошёл к двери спальни. Прислушался. Тишина. Только ветер за окном — низкий, утробный гул в вентиляционной шахте. Я резко открыл дверь. Коридор был пуст. Тусклый свет из прихожей рисовал на полу длинные тени от антресолей. Половицы молчали.

— Ну вот, — сказал я вслух. — Никого. Да и кто тут может быть? Взрослый человек уже всё-таки, а начал себе тут что-то придумывать.

Барон спрыгнул с кресла, подошёл к порогу спальни и замер. Дальше он не пошёл. Я смотрел на него, он смотрел в коридор. Мы простояли так минуту, не меньше. Потом я закрыл дверь и лёг обратно. Пульс на браслете: семьдесят восемь. Уже лучше.

Завтра на работу.

Утро встретило меня серым январским светом и головной болью. В офисе «Стройтехпроекта» было тепло и шумно — после праздников народ возвращался к работе, делился фотографиями оливье и жаловался на пробки. Все друг другу рассказывали, кто как отметил Новый год, где и с кем. Я тихо сидел за своим столом, уткнувшись в монитор, и пытался заставить себя думать о сметах и сроках сдачи объектов.

— Соболев, ты какой-то зелёный.

Алиса остановилась у моего стола с чашкой кофе. Высокая, спортивная, с короткой стрижкой и зелёными глазами. С ней мы работали уже два года, иногда перекидывались шутками, иногда ходили вместе обедать. Я знал, что нравлюсь ей — это чувствуется по тому, как она задерживает взгляд на долю секунды дольше, чем нужно. Но я никогда не давал ей повода. Точно не сейчас. Может, вообще никогда.

— Да я не выспался, — ответил я.

— Переезд прошёл успешно?

— Ага. Квартира старая, половицы скрипят. Убрался, вынес мусор. Ничего такого.

— Так это нормально. У меня бабушка в деревне живёт, там такой скрип стоит — хоть святых выноси. Дерево, оно же живое. Дышит. По крайней мере, бабушка мне так говорила всегда.

— Вот и я так думаю.

Алиса кивнула и пошла дальше. Я проводил её взглядом и снова уткнулся в монитор. «Дерево живое». Интересная фраза. Успокаивающая.

Тут же из серверной вышел Эдуардыч — наш сисадмин, тихий лысый мужик в очках-велосипедах. Поймав мой взгляд, он подошёл.

— Слышал, ты в старый фонд переехал?

— Откуда уже слухи? Ну да. Чкалова, тринадцать.

— Ого, — он присвистнул. — Довоенная сталинка. Там стены метровой толщины. И подвалы глубокие, с бомбоубежищем. В войну в таких прятались.

— Ну да. Пахнет соответственно.

Эдуардыч усмехнулся.

— Зато надёжно. Сто лет ещё простоит. Раньше на совесть строили.

— Да там всё скрипит.

— То, что скрипит, — так это дышит. Влажность, температура. Физика.

«Дышит». Опять это слово. Я вспомнил ночной скрип и поёжился. Физика физикой, но почему скрип был таким? Почему он двигался — от ванной к спальне? И почему Барон на него реагирует?

Я отогнал эти мысли и открыл Excel. Цифры. Сметы. Графики. Вот что реально. Вот что поддаётся контролю.

Ночь на десятое января.

Я не мог уснуть. Снова слышались звуки. Но теперь — другие. Более мягкие, шаркающие. Как будто кто-то ведёт ладонью по стене. Или по полу. Или… по двери. Входной двери. Звук шёл из прихожей.

Я лежал и слушал. Пульс на браслете: девяносто шесть. На этот раз я не стал вставать. Просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как в прихожей кто-то — или что-то — медленно водит по дерматину. Шорк. Пауза. Шорк. Пауза. Шорк.

Сегодня звук был не внутри квартиры. Снаружи. С той стороны двери.

Барон на кресле выгнул спину и уставился на дверь. Его шерсть стояла дыбом, хвост распушился. Он зашипел — низко, гортанно, как никогда раньше. Я смотрел на него и понимал: он чего-то очень боится.

Шорканье прекратилось. Наступила тишина — плотная, как вата. А потом я услышал это.

Дыхание.

Не знаю как, но оно было с той стороны входной двери. Медленный вдох. Пауза. Выдох. Дыхание было влажным, сиплым — как будто у того, кто дышал, была заложена грудь. Или как будто оно не привыкло дышать и делало это через силу.

Я сел в кровати. Сердце колотилось. Барон шипел, глядя в коридор. Я встал. Прошёл по коридору. В прихожей было темно. Свет фонаря из подъезда пробивался сквозь зазор под дверью — тонкая жёлтая полоска на паркете.

Я протянул руку к выключателю. Лампочка вспыхнула и загудела. Прихожая была пуста. Зеркало отражало меня — всклокоченного, в мятой футболке. Дверь закрыта. Замок заперт. Полотенца в зазоре на месте.

Я подошёл к двери. Приник к глазку.

Искажённый коридор. Обшарпанная стена. Лампочка на площадке мигает — жёлтый свет дрожит, гаснет на долю секунды, загорается снова. Пусто. Никого.

Я опустился на корточки. Заглянул в зазор. Полоска света. Никакого движения. Никакой тени.

— Может, соседи проходили, — пробормотал я. — Может, кто-то выходил курить.

Я сам не поверил в это объяснение. Соседи не шоркают по моей двери. И звук был как будто ближе. Гораздо ближе.

Я вернулся в спальню. Лёг. Барон не сводил глаз с двери. Я смотрел в потолок и слушал. Тишина. Только ветер за окном. И где-то далеко, на лестничной клетке, хлопнула дверь — кто-то вышел курить. А может, просто по своим делам.

Я не помню, как дожил до утра. Кажется, я не спал вообще. Просто лежал и смотрел на дверь, пока серый рассвет не заполз в окно. Фитнес-браслет утром показал: глубокий сон — восемнадцать минут.

Восемнадцать минут за всю ночь.

Может, мне кажется? Может, в эти восемнадцать минут мне приснился кошмар? Пока не понимаю.

Днём я попытался успокоить себя рациональными объяснениями. В старых домах гуляет ветер. В вентиляции могут жить птицы. У соседей сверху могла быть кошка. Или собака. Или ребёнок, который ползает по полу. Звуки в многоэтажках идут не только по прямой — они резонируют, отражаются от стен, поднимаются по трубам.

Я даже поднялся на пятый этаж. Квартира надо мной, шестьдесят девятая, пустовала — это я знал от Лидии Петровны. «Там никто не живёт уже года три, — сказала она как-то при встрече. — Хозяин умер, наследники сейчас всё делят». Я проверил. Дверь опечатана. Пломба цела. Никто не входил и не выходил.

Спускаясь обратно, я наткнулся на Олега. Он курил на лестничной клетке, выпуская дым в приоткрытое окно. Крупный, с красным лицом и вечной щетиной. На нём была растянутая тельняшка, открывавшая синюю наколку на предплечье — слона с поднятым хоботом.

— Здорово, сосед, — буркнул он. — Чё бродишь по подъезду?

— Да так, — я замялся. — Проверял кое-что.

Олег затянулся, сощурился.

— Проверял? Ну-ну, — он выдохнул дым. — Смотри, парень, не заигрывайся. Дом старый, всякое бывает.

— В каком смысле?

— В прямом. Трубы поют, половицы скрипят. Не прислушивайся сильно — спать лучше будешь.

Он потушил сигарету о подоконник и ушёл к себе. Я остался стоять на лестнице. «Не прислушивайся сильно». Хороший совет. Наверное, он прав. В любом случае — я попробую.

Вечером я вернулся в квартиру. Барон сидел у двери. Я запер замок. Проверил дважды. Потом придвинул к двери табуретку. Сам не знаю зачем.

Ночью я лежал и слушал. Шорканье вернулось. С той стороны. Мягкое, шаркающее. Как будто проводят пальцами по двери.

И дыхание. Влажное. Сиплое. Прямо за дверью.

Глава 3. Олег

Днём одиннадцатого января я купил в хозяйственном лампочку на сто ватт и вкрутил её в прихожей. Свет стал резким, напоминал больничный — он выбеливал углы, не оставляя теней. Под этим светом квартира выглядела почти нормальной. Почти. Я всё ещё замечал странности — например, зеркало в прихожей было чистым, хотя я ни разу его не мыл, — но старался не придавать этому значения. Дом старый. Может, материал такой. Может, не пылится. Мне же лучше.

Барон потихоньку осваивался. Уже так долго не сидел у двери — он спал в кресле, вылизывался, ел. Иногда замирал посреди комнаты и подолгу смотрел в коридор. Но коты вообще странные создания. Я говорил себе это каждый день. И каждый день почти верил в это.

Двенадцатого января я вышел на прогулку. Волгоград лежал под снегом, серый и тихий. Во дворе мальчишки достраивали снежную крепость — видимо, готовились к снежковой битве. Рядом девочка в розовом пуховике лепила снеговика. Я смотрел на них и думал: вот она, нормальная жизнь. Простая. Понятная. Беззаботная.

Прошёл мимо «ВинтажЪ» — маленького антикварного магазина на углу. Витрина была тёмной, за стеклом угадывались очертания старой мебели. Я даже не замедлил шаг. В тот день мне не хотелось думать ни о чём, кроме сна.

Ночью долго ворочался, мысли не давали покоя. В итоге включил себе белый шум в наушниках — запись дождя — и проспал до утра как убитый. Впервые за всё это время. Браслет показал три часа глубокого сна. Я начал чувствовать себя человеком. Даже улыбнулся, чистя зубы. Барон тёрся о ноги и урчал. Всё налаживалось. Видимо, мне и правда всё это казалось. Один, на новом месте, в двухкомнатной квартире, в другом городе. Всякое может мне померещиться. Наверное, стресс.

Тринадцатого января — понедельник. Офис гудел. После праздников народ окончательно втянулся в работу. Тимур громко смеялся у кулера, рассказывая, как его младший сын разбил телевизор. Марина угощала пирожками с капустой. Эдуардыч ворчал над сломавшимся сервером, ругался шёпотом и грозил кому-то увольнением. Я сидел за столом и чувствовал, как отпускает напряжение. Вот оно — нормальное течение жизни. Задачи. Дедлайны. Вкусный обед в столовой.

— Соболев, ты вроде получше выглядишь, — сказала Алиса, проходя мимо с чашкой кофе.

— Отоспался.

— Правильно. А то ходил как зомби.

— Зомби? — я усмехнулся. — Сильное сравнение.

— Ну а что? Бледный, молчаливый, взгляд стеклянный. Я уж думала, ты заболел.

— Переезд. Сама понимаешь.

— Понимаю, — она кивнула. — Сама, когда в прошлом году переезжала, месяц не могла привыкнуть к новому району. Всё казалось чужим. Даже стены пахли иначе.

— Стены — ладно. У меня половицы скрипят.

— Привыкнешь. Это ерунда!

Она ушла, а я задумался. «Ерунда». Наверное, так и есть. Я действительно начинал привыкать.

Вечером я задержался в офисе дольше обычного. Доделывал смету. В половине восьмого в кабинете остались только я и Эдуардыч. Он копался в серверной, периодически выглядывая и ругаясь на «кривые руки предыдущего админа». Я собрал вещи и уже взялся за куртку, когда он окликнул меня.

— Слушай, Соболев.

— А?

— Ты же на Чкалова живёшь?

— Ну да.

— Тринадцатый дом?

— Да. А что?