Бесплатный фрагмент - Не хлебом единым

Мир изменился. Я чувствую это в воде, чувствую это в земле, ощущаю в воздухе… Многое из того, что было — ушло. И не осталось тех, кто помнит об этом.

Властелин Колец

Джон Р. Р. Толкин

Дорогой читатель!

герои этого повествования вымышлены, а описанные здесь события, хоть и не происходили на самом деле, но вполне могли случиться, ведь земля наша, псковская, богата историей и людьми необычайными, сильными и самобытными, до сих пор хранящими память о тех славных временах, когда сильные духом не только стояли щитом на окраинах Руси, но и хранили знания, пришедшие из глубокой древности.

Наверное, никто не будет спорить, что в жизни каждого человека были моменты, когда он хоть мельком видел проблески других миров. Пусть неясные, неосознанные до конца, они искрами вспыхивали в нашем сознании и заставляли усомниться в реальности, которую мы осознаём ежедневно и ежечасно.

Мир не так прост, как кажется.

Приятного чтения!

Глава первая

Кладоискатели

Осень радовала красками, да и дни стояли на удивление тёплые, солнечные. В старину называли эту осеннюю пору «бабье лето». Не зря, наверное, называли, ибо природа в ожидании зимних холодов как будто поворачивала время вспять и не спешила покрываться сединой первых заморозков.

Подчиняясь этому тысячелетнему ритму, перелётные птицы начинают кочевать к югу, а путешественники пауки, распустив свои паруса-паутины, с попутным ветром кочуют в поисках лучшей жизни или новых охотничьих угодий.

Скоро холода, это чувствуют все и спешат ухватить последний подарок уходящего лета.

Уже исчезли с улиц ласточки и стрижи, не видно аистов и грачей, и первые, ещё редкие вереницы гусей торопят нас доделать оставленное на потом.

Трудовые будни оставляют мало свободного времени. Современный ритм жизни, его неудержимый бег несёт нас всё дальше от истоков, от размеренных природных ритмов и в душе копится обида и злость на самого себя. Никогда не думал, что к двадцати восьми годам мою квартиру не украсит своим присутствием прекрасная половина человечества, не будут радовать детские голоса и утреннюю тишину не нарушит топот детских ножек.

Увы, лёгкость бытия молодости и мимолётные знакомства не способствовали долгим связям.

Лежу возле палатки, смотрю на спокойное голубое небо в редких, словно куски белой ваты, облаках и думаю… Ах, всё-таки во мне говорит обида на свою неустроенность, неухоженность, что ли…

Например, Мария из зоомагазина, была очень даже не прочь разделить со мной крышу над головой, но чем дольше живёшь один, тем больше дичаешь, что ли. Сложнее остепениться и взять ответственность не только за себя, но и за тех, кто рядом, кто живёт с тобою.

Одному намного проще. Никто не зудит, ни под кого не надо подстраиваться, менять образ жизни.

Любовный угар проходит быстро, и часто ему на смену приходят разочарование и холодность, ощущение ошибки. Так бывает, и со мною было.

В общем, одному проще. Да и средства тратишь без особых раздумий на себя любимого, ни забот тебе, ни хлопот. Хочешь, прибор новый купи, хочешь — сорвался с места да и поехал, куда глаза глядят в поисках удачи, приключений и кладоискательского счастья. Вот он, мой закадычный друг Ванька, лежит в палатке, переваривает «завтрак туриста», не задаётся глупыми вопросами, кум королю, брат министру.

Конечно, иногда мы брали с собой знакомых девчонок, всё же в бытовом плане с ними удобнее. Придёшь в лагерь, а тебя ждут горячий обед или ужин да и ночёвка в палатке в соединённых общей молнией спальных мешках-одеялах дарит массу приятных ощущений, но… это извечное «но», всё же без них спокойнее.

Сидишь у костра, перекусываешь чем бог послал, зачёрпывая ложкой из закопчённого котелка или с аппетитом жуя кусок хлеба, сдобренный толстым слоем тушёнки, и тебе хорошо, спокойно, словно ты всё время жил такой вот вольной, кочевой жизнью. И ничто тебя не держит, не лежит на твоих плечах груз ответственности за дом, за семью. Ты спокоен и предоставлен сам себе. Хочешь — ешь, не хочешь — не ешь. Хочешь — мойся, не хочешь — не мойся, ибо иногда сил хватает только лишь на то, чтобы забраться в спальник.

Уже через пару дней обрастёшь щетиной, дым костров пропитает тебя насквозь, манеры твои огрубеют, а чувства обострятся. Незаметно для себя ты станешь ближе к природе, к тому первозданному состоянию, что позволяло человеку выживать со времён Адама и Евы.

И ты неосознанно ищешь этого чувства, этого неясного ощущения, жаждешь его всей душой, стремишься в такую глушь, в такие дебри, куда и дорог уже не осталось, и упиваешься свободой. Ты сам себе хозяин, сам себе голова.

Но отчего такая грусть, уже вполне осознанное недовольство собой, своей холостяцкой жизнью.

Вот дрыхнет Ванька, такой же, как я, волк-одиночка, но абсолютно довольный собой, своей вольницей человек. Мы с ним годки, не разлей вода ещё с институтских времён, квартирных посиделок, клубных тусовок и прочей молодёжной развлекухи. Именно он сподвиг меня заняться приборным поиском, и мы ещё больше сблизились, почти сроднились.

И вот мы здесь, затерянные среди псковских полей и перелесков, вдали от цивилизации, почти одичавшие и отчаявшиеся «могикане» с пустыми карманами. В смысле, почти без находок. Десять дней в поиске и никаких значимых результатов.

Говорят, всё хорошее когда-нибудь кончается, и как нельзя лучше это изречение подходит к отпуску, скоротечному, почти незаметному, не успеешь оглянуться, а уже на работу пора.

Жаль, но ничего не поделаешь, паутина цивилизации, липкая, почти невидимая, но крепко держит, внушая, что без неё тебе не прожить, что работа, а за работу платят, и платят реальные деньги, а не прельщают несбыточными грёзами о кладах.

В общем, пора. Ещё три, максимум четыре дня и всё, прощай, вольница!

Вчера весь вечер спорили, решали, куда и как ехать дальше, в какие места податься, ведь «улов» наш невелик, и хорошо, если отобьёт даже бензин.

Но, как известно, надежда умирает последней, и мы решили положиться на судьбу и ехать куда глаза глядят.

За завтраком снова спорили, куда глаза глядят — понятие растяжимое, к тому же мы смотрели в разные стороны. Увы, так тоже бывает. Утренняя наша вылазка не принесла ничего кроме «бескозырок» — алюминиевых водочных пробок советского периода. Народ, видно, жил здесь пьющий и, не скупясь, засевал поля этим раритетом. Карманы наши были полны остатками винно-водочного производства, «жене от получки привет передай, а сыну вручи бескозырку…».

Разбудил Ваньку. Собрались быстро, пожитков немного, и через час выехали с просёлка на довольно приличную грунтовку.

Ещё через час наша видавшая виды «Нива» жадно принимала в почти пустой бак бензин.

Сельская заправочная станция, больше похожая на нарост на стволе дороги, была одинока и почти безлюдна. Здесь совсем не ощущалась цивилизация.

Небольшой рубленый домик с большим окном, три старые колонки и три цистерны с горючим — всё это обнесено забором с витками колючей проволоки по верху. И всё же место это не напоминало лаконичные пустыри городских заправок. В нём была индивидуальность, чувство, некая задумка хозяина или дизайнера. Этакий уголок отдохновения посреди берёзовой рощи.

Да и домик-операторская скорее похож на сказочный терем-теремок. Белое окно с резными наличниками, высокая крыша, а в окошке девушка с длинной косой, пушистыми ресницами и удивительного цвета глазами. Это видно даже отсюда, от колонки.

А Иван уже ворковал возле окошка. Вот неисправимый ловелас! Смотри-ка, и голос как изменился, стал бархатистый, добавились еле уловимые нотки, оттенки, как голубь воркует. Ему бы в причете петь или дьяконом куда устроиться. Голос сильный, басовитый и так не вяжется с его внешностью. Закроешь глаза, послушаешь так вот, не глядя, и представится тебе этакий богатырь — косая сажень в плечах, с могучей широкой грудью, с удалью во взгляде, а откроешь глаза и увидишь перед собой худенького дрища, смотрящего на мир через толстые стёкла очков. Чудно устроен мир!

— Ты знаешь, как её зовут? — Подошедший Иван смотрел на меня близорукими глазами.

— Как? — Я с интересом посмотрел на девушку за окном.

Явно скучает. Да и немудрено, много ли на этой дороге машин. За то время, что мы здесь, не проехало ни одной.

— Василиса, — Иван вздохнул.

— Прямо как в сказке, Василиса-краса, длинная коса, — не удержался я.

— Ты зря язвишь, имя действительно редкое, да и сама недурна, как посмотришь, так на душе теплеет.

— Уж не влюбился ли ты с первого взгляда, паря!

— Да иди ты… лесом! Я тебе серьёзно говорю, хорошая она, не из тех, что верёвки вьют из мужиков, это точно. С такими глазами… точно, хорошая.

— Ну, ну… — Не согласился я. — Все они одним миром мазаны, дашь палец, руку по локоть отхватят.

— Это ты зря, и хорошие тоже есть, — не сдавался Иван.

— Слушай, не по делу мы. Куда поедем? Надо что-то думать, три дня осталось, — перебил я его.

— Нда… надо что-то думать, — согласился Ваня. Поправил указательным пальцем очки, отрешённо посмотрел вдоль дороги и вдруг оживился. — Смотри, какой раритет едет!

Вдалеке по дороге пылил мотоцикл с коляской, по звуку «Урал» или «Днепр».

— Ну и что? Мотоцикл как мотоцикл, мотоциклов что ли не видел? — не понял я.

— Да, нет, ты на деда посмотри.

Дед, действительно, стоил того, чтобы на него посмотреть.

Длинная седая борода, разделённая встречным ветром пополам, развевалась как флаг. Старый, ещё советских времён шлем дополняли не менее старые мотоциклетные очки и длинные потёртые от времени краги, уже давно не блестевшие лаком. Да и мотоцикл при ближайшем рассмотрении, действительно, оказался раритетом.

— М72 с нижним распредвалом и бак «капелька», — причмокнул губами Иван, — а работает как! Сказка!..

Дед не обращал на нас никакого внимания, толи привык к вниманию других, толи ему было всё равно. Лишь мельком взглянул равнодушно, словно не на живых людей, а на вещь.

Он деловито залил в бак бензина, наполнил две двадцатилитровые канистры и отчалил в обратном направлении так же быстро, как и прибыл.

— Пойдём, узнаем, что за дед, может, мотоцикл продаст, — мечтал Ваня.

— Пойдём, — согласился я. Хотелось поближе посмотреть на девушку, и повод появился.

— Кто это был? — Спросил Иван у Василисы как у старой знакомой.

— Кто? — Не поняла она.

— Ну вот, дед, на мотоцикле, что заправлялся, — пояснил Ваня.

— А, это Фёдорыч, в Заблудовке живёт. А вам зачем? — В свою очередь поинтересовалась девушка и посмотрела на меня с интересом.

Вот ведь женский взгляд, попадёшь под него, как под каток, и где твоя былая удаль, уверенность, где хвалёная независимость? Остановишься на полном ходу, словно о бетонную стену ударился, в одночасье рухнешь на колени, и всё, пропал.

Честно? Я смутился, уж больно хороша была девушка, красива.

Да не то слово красива, было в ней что-то чарующее, необъяснимое, притягивающее, манящее, обещающее нечто, за что ты пошёл бы на край света, помани она тебя пальчиком.

С трудом отвёл взгляд и посмотрел сначала на дорогу, по которой уехал дед, потом на табличку, закреплённую у окна.

На табличке значилось, что заправочная станция — это ни что иное как частное предприятие, принадлежащее некому Кащееву В. А., и носит название «У трёх дорог».

— А может, он мотоцикл продаст. Я бы купил, — ответил Иван, ничуть не смутившись.

— Он не продаст, — уверенно сказала Василиса.

— Почему это? — Не поверил Ваня. — Я бы хорошо заплатил.

В его голове явно уже созрел очередной хитроумный план купи-продай.

— Да не продаст Фёдорыч, не тот это человек.

Василиса упорно смотрела на меня, словно читала мои мысли, словно давно уже поняла, что только дай намёк, и я пропал, как в омуте, с головой.

Не то, чтобы я, как Ванька, волочился за каждой юбкой, но от женского пола не бегал, это точно. И, как мне казалось, был достаточно независимым, чтобы падать на колени перед первой встречной дамой. Тем более, что дамы сами бегали за мною. Не все, конечно, но недостатка в них не было. А тут, на тебе…

Женское чутьё или, может, интуиция, называй как хочешь, ведёт этих странных существ только им одним понятными путями-дорогами. Сколько войн было из-за них, каких мужчин они губили одним своим взглядом. История знает множество примеров…

— Что это твой друг неразговорчивый такой? — Спросила девушка.

— Я… эм… задумался немного, — промямлил я.

— Да он всегда такой. Всегда о чём-нибудь думает, инженер, одним словом, — щебетал Ваня.

— А ты кто?

— Я? Человек, — удивился Иван.

— Да нет! По профессии кто? — Засмеялась Василиса.

— Программист, — Иван привычно поправил пальцем очки.

— А что, много жителей в Заблудовке? — Дальше ворковал мой товарищ.

— А тебе зачем? — Снова поинтересовалась девушка.

— А, может, там у каждого по такому мотоциклу, — не сдавался Ваня.

— Да никто там не живёт, кроме Фёдорыча да Степаниды его. Два сапога пара. На кривой кобыле не объедешь, в глаза посмотрит, душу на изнанку вывернет, настоящая ведьма.

— Прямо так и ведьма, — не поверил Иван.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, как есть, так и говорю. Взглянет, аж мороз по коже. На прошлой неделе вдвоём приезжали, так у меня до сих пор мурашки по спине бегают. Бабы часто к ней ходят, кому мужика от пьянки заговорит, у кого с детьми не получается, поможет. Да и боятся её, слова никто поперёк не скажет. В прошлом году фельдшерица молодая, Анька, в магазине только и возразила ей, сказала, что наука далеко вперёд шагнула, и народные методы не актуальны. Так Степанида ей и говорит: «Молодая ты, красивая, и бельишко у тебя хорошее, дорогое, иди домой, пусть мужики посмотрят». Ну, и что ты думаешь, вышла Анька из магазина, разделась до нижнего белья и пошла домой. А возле дома, на крыльце оделась. И, главное, ничего не помнила. Весь посёлок видел.

— Да ну, — не поверил Иван.

— Вот тебе и да ну, сама видела, — обиделась Василиса.

— А там и озеро, говорят, есть, мы вот рыбаки, — слукавил мой приятель.

— Да ну! — Съязвила Василиса. — Если вы рыбаки, то я — балерина.

Иван заметно покраснел.

— Ну, мы не совсем рыбаки, — оправдывался он, — но рыбу тоже ловим! А так монеты ищем, вещи разные, в земле. Это тоже как рыбалка, только лучше, интересней.

— Клады, значит, ищите? И много нашли? — Поинтересовалась девушка.

— Ни одного, — признался Ваня.

— Оно и видно, — вновь съязвила Василиса.

— И ничего не видно, — обиделся Иван. — И вообще, мы не с целью наживы, а интереса ради. Азарт! Знаешь, как это интересно! Приходишь на место и словно сливаешься с землёй, прибором слушаешь. Ведь за каждой потерянной монетой, вещью своя история, вот что интересно! Понять, разгадать!

— Ну, если не ради наживы, тогда да, — согласилась девушка. — Только нечего вам в Заблудовке делать, нет там ничего, кроме медведей, и озеро-призрак, сказка, даже из местных его никто не видел.

— Но я читал! — Не сдавался Иван.

— Писано у лысого, печатано у плешатого, — пошутила Василиса. — Мало ли что где пишут, сказки всё это, выдумки. Едьте в Сусельницу, там и озеро настоящее, даже судак водится, и деревня была до войны. Может, там и клад свой найдёте.

— А где эта Сусельница? — Поинтересовался я. — Далеко отсюда?

Она посмотрела на меня, ресницы чуть вздрогнули, улыбнулась.

— Смотрите-ка, молчун наш заговорил, а я думала, у него языка нет!

— Как туда проехать? — Перехватил инициативу Ваня.

— Да вот по этой дороге. Там развилка будет, камень здоровый лежит, направо — в Сусельницу.

Низко над заправочной станцией пролетел ворон, большой, седой словно лунь. Огласил округу гортанным своим криком.

Кра-а…

— Вспомни нечистого, он тут как тут, — Василиса поёжилась и тоскливо посмотрела на дорогу.

Мы сели в машину.

— Что думаешь? — Спросил я Ваню.

— А чёрт его знает.

Он снял очки, достал платок и начал медленно протирать стёкла.

— С одной стороны, слухи на пустом месте не рождаются, а с другой, может и враки всё это, просто от дороги хотят отвернуть. А про озеро я читал в старой губернской газете. Там оно тоже как местная легенда упоминалось. Вот я и подумал, место легендарное, может там и поселуха ранняя была или крепость какая. Интересно же найти. А то полторы недели в порожняк, считай, отъездили.

Что верно, то верно, не поспоришь.

Порожняк, конечно, был не совсем порожняком. Так, по мелочам поднимали. В основном советики, да пробки бутылочные. Чернину не брали, не навозишься сдавать, бензина больше сожжёшь и время потратишь, а две недели отпуска не так и много.

Находки наши — по сотне монет, негусто, прямо скажем. И это за полторы недели, раньше за день столько поднять могли.

И дело даже не в меркантильном интересе, здесь я полностью с Ваней согласен, дело в азарте, в надежде, жажде утолить свою страсть к приключениям.

И Заблудовка почему-то притягивала нас, как тянул остров сокровищ героев романа Стивенсона.

— Ну, что, поехали? — Спросил я, поворачивая ключ зажигания.

— Поехали, — согласился Иван.

Мотор чуть слышно заурчал, «Нива» послушно тронулась с места.

Глава вторая

Заблудовка

Для настоящего шофёра машина перестаёт быть неодушевлённым предметом, она обретает душу, становится живой. Как в старину всадник становился одним целым с нёсшим его скакуном, так и сейчас ты ощущаешь некое родство с несущим тебя четырёхколесным железным конём. Нежно касаясь рычага переключения передач, плавно нажимая педали, уверенной рукой направляешь машину туда, куда тебе нужно. И она послушна твоей воле, и ты понимаешь её, кормишь лучшим из того, что есть, моешь, чистишь, холишь и лелеешь. И она отвечает взаимностью, никогда не откажет в неподходящий момент, не подведёт.

Пыльная грунтовка упёрлась в развилку, дорога разделилась на три. На обочине лежал огромный валун — подарок ледника, тысячи лет назад брюхом своим пахавшим поверхность планеты.

— Смотри, как в сказке, — направо поедешь — богатому быть, прямо — коня потеряешь, налево — убитому быть, — пошутил Иван.

И словно в подтверждение его слов на камень опустился ворон. Быть может, даже тот, что пролетал над заправкой. Посмотрел на нас, чуть наклонив голову, своим глазом-бусиной.

Кра-а-а… гортанный звук заставил вздрогнуть. А ворон присел, оттолкнулся от камня, взмахнул крыльями и полетел вдоль дороги налево.

«Судьба», — подумал я.

И, словно вторя моим мыслям, Иван как эхо повторил:

— Судьба…

Указатель на развилке обозначал только два направления: направо — озеро Сусельницкое, прямо — посёлок Новостройка.

Налево указателя не было, и мы поехали туда, навстречу судьбе.

Солнце вот-вот должно было коснуться горизонта, а мы всё ещё блуждали по полям в поисках проезда в Заблудовку.

Грунтовка, по которой мы ехали, вела нас километров пять, не более, а дальше поля да перелески, иссечённые вдоль и поперёк тракторными следами.

Трактор, известное дело, где наставил, там и поехал.

А поля, давно уже не паханные, осенью щетинятся только жнивьём от скошенной травы, да зеленеют отавой, выкошенной пятнами, видимо, на корм скоту, местным населением. Пойди, разберись в этой паутине дорог-однодневок.

Перспектива заночевать в открытом поле нас не пугала, привыкли, а вот потратить вхолостую ещё один день совсем не радовала.

Иван по-всякому крутил карту, и всё никак не мог привязаться к местности. На ум пришёл старый анекдот: «Смотри, военные карту разглядывают, сейчас дорогу спрашивать будут».

Наша карта РККА, пятисотметровка начала тридцатых годов, хоть и была точна в плане местоположения деревень и хуторов, но оказалась далека от современных реалий. А современность — это поля с видимостью не более двухсот метров, по краям густо заросшие непроглядными кустами да ольшанником.

Поля большие, поля маленькие, и всё это разделено канавами, расчерчено дорогами. Мы уже не знали, с какой стороны приехали. В общем, конкретно сели на мель. А самое интересное в том, что современные технологии подложили нам хорошую свинью, ни один наш смартфон не регистрировал сети и не видел спутники. К этому мы были не готовы.

И как это часто бывает, в час, когда отчаяние уже коснётся твоего сердца, судьба вдруг сжалится над тобой.

Вдалеке послышался шум работающего тракторного мотора, а потом мы увидели и сам трактор. Он словно вынырнул из другого измерения, откуда-то со стороны, из густых зарослей лозняка.

Трактор ехал в нашу сторону неторопливо и уверенно. Большая кабина-аквариум была битком набита народом.

Он остановился, из кабины, как горох, посыпались девчата. Последним спустился коренастый, плотный парень.

Промасленные джинсы заправлены в кирзовые сапоги, лёгкая рубаха, завязанная узлом на поясе, не скрывала хорошо развитые мышцы. Картину дополняла кепка, залихватски сдвинутая на затылок.

— Здорово, мужики! — Он поздоровался с нами за руку.

Чувствовались в нём сила, уверенность в самом себе, его осознание того, что он здесь хозяин, что всё это его. Эти поля, эта земля, небо и даже эти девчата, что стояли рядом.

— Заблудились?

— Да вот, как-то потеряли направление…

— Бывает. А куда ехали-то?

— Заблудовку ищем…

— Значит, про вас Василиса говорила.

— А что она про нас говорила, — поинтересовался Иван.

— Да, говорит, малохольные какие-то, клады ищут. Правда что ли, ищете?

— Да… понимаешь, — начал было Иван.

— Я-то понимаю, что тут не понимать. Делать, наверное, вам больше нечего. Да ладно, — махнул он рукой, — не моего ума это дело, чем бы дитя не тешилось, только б не плакало. Там Фёдоровича вотчина. Если примет, считай, повезло.

— А если нет? — Поинтересовался я.

— Ну, если нет, то дорогу назад сами найдёте, как пить дать, только пятки сверкать будут. Звать-то как?

Мы представились.

— А меня Сергей, значит, Волков.

Мы снова пожали друг другу руки.

— Поехали лучше к нам, в Пятешкино, у меня поживёте. Вон, какие девчата у нас, с крепким телом, ты их в дверь, они в окно! Правда, девчонки!

Девушки засмеялись.

— А что, может и пригрели бы! Про клады свои забыли бы! — Пошутила, наверное, самая бойкая, и они опять засмеялись.

— Может, как в другой раз, — вежливо отказал Иван.

— Ну как знаете, моё дело предложить, ваше право отказаться. В общем, давайте за мной, километра через два развилка будет, мне направо, вам налево. Там до Заблудовки километра полтора, не больше, дорога хорошая, не заблудитесь. Да, мало ли Катьку увидите, привет передавайте от меня, скажите, Серый Волк передаёт.

Через полчаса дороги наши разбежались, с полей мы выехали на приличную обрывную грунтовку, с двух сторон густо заросшую березняком, и действительно километра через полтора выехали на довольно большую прогалину с остатками садов, парой-тройкой толстых лип и несколькими дубами, обхвата в два, если не больше, толщиной.

Чуть в стороне, на взгорке стоял крепкий пятистенок, рубленый из брёвен сантиметров в пятьдесят, не меньше, толщиной, с высоким крыльцом, широким коридором вдоль боковой стены, примыкающим к приличного размера шатровому двору.

Неподалеку виднелась баня, а под большим навесом, у дома, стоял уже знакомый нам мотоцикл.

Залаяла собака, и на крыльцо вышел дед. У своего дома он казался выше и крепче, а в движениях не было и намёка на старость.

Хозяин пристально, с прищуром, посмотрел на нас и махнул рукой, мол, заходите, давайте.

— Вроде не так тут и страшно, как нам рассказывали, — Ваня сказал это как-то неуверенно.

— Да, вроде ничего, — согласился я.

Дед ещё раз махнул рукой. Мы вышли из машины и тут же, откуда-то из-за угла дома вышла приличного размера собака. Села рядом с крыльцом и злобно оскалилась. Мы переглянулись.

— Не бойтесь, не тронет, — сказал дед, и уже обращаясь к собаке. — Свои, Кусай, свои!

Собака недовольна заворчала.

Мы бочком, бочком подошли к крыльцу.

— Давайте в дом, сейчас вечерять будем, — повернулся дед и вошёл в сенцы, оставив дверь открытой.

Мы вновь переглянулись, и с опаской глядя на собаку, поднялись на крыльцо.

Знакомство заняло не более пяти минут. Деда звали Валентин Фёдорович, а его супругу, довольно приятную дородную женщину неопределённого возраста Степанида Александровна. Бабкой её назвать язык не поворачивался, если и была она на самом деле бабкой, то выглядела очень моложаво и казалась младше хозяина лет эдак на тридцать. Ну, если не на тридцать, то на пятнадцать точно.

Мы были усажены за стол, возражения не принимались.

— Сейчас, сейчас, гости дорогие, трапезничать будем.

Откуда-то с припечка на плечо Степаниды слетел попугай, большой, белый, наверное, какаду какой-нибудь.

— Смотри, как у Джона Сильвера, — шепнул мне на ухо Иван, — сейчас как закричит: «Пиастры! Пиастры!»

— Иван-дурак, — изрёк попугай.

Прозвучало это так неожиданно, что мы вздрогнули.

— Это внучки нашей птичка. Надоел ей в городе, зачем только заводила. Вы же, городские, всё, что не нужно, в деревню везёте. А мы люди не гордые, не отказываемся. Как говорится, доброму вору всё в пору. А что с именем угадал, так был у неё такой же, как ты, Иван-дурак, очкарик с ветром в голове.

Ваня покраснел.

— Говорила я ей, не будет толку, не трать время. Мы же для вас, для молодых, теперь не авторитет. Свои глаза есть, смотреть не хотела, ведь видно было, пустой он, не настоящий, ничего кроме своих компьютеров, побери их… видеть не хотел. Приедут, бывало, а он и на улицу не выйдет, уткнётся в свой… нубук, тьфу, язык сломаешь, и сидит полный день.

Ваня был уже пунцово-красный, казалось, что даже кончики ушей у него светились.

А Степанида вроде как и не замечала этого, а может, ей доставляло удовольствие нажимать на любимую мозоль Вани. Права была Василиса, глаз у неё в самую душу смотрит, а язык как бритва.

— Ей бы мужика толкового, с головой да с руками, чтоб из правильного места росли. Ведь не потехи ради люди сходятся, хотя сейчас, кто его знает, — вздохнула хозяйка. — Жить надо, а не играть в жизнь, чтобы и в доме всё было и на душе радость. Жизнь-то, вот она, снаружи, выйди да бери, сколько хочешь, на всех хватит. Да и много ли надо? Чтобы дети были здоровые да красивые, чтоб самим в кулак не кашлять, а всё остальное наносное, от лукавого.

А что в ваших городах! Как в тюрьме живёте. Ни солнца вволю, ни воздуха чистого, ни минуты свободной. Да и на что там смотреть-то, стены одни…

— Не скажите, — начал было Иван.

— А я вот скажу! — Не унималась Степанида. — Повидала я вволю, насмотрелась. И жизнь повидала, уж поболе тебя, поверь мне.

Попугай слетел с её плеча, уселся на подоконник, почесал лапой клюв, подумал, наклонил голову, уставился одним глазом куда-то в потолок и изрёк:

— Одни мы с тобой, Рома, одни… орёл молодой… ну поцелуй, поцелуй, — и защёлкал клювом.

От сказанного попугаем повеяло тоской и одиночеством. Сразу представил свою квартиру. Пустая, холодная, холостяцкая. Кто там меня ждёт? Социальные сети? Рыбки в аквариуме? Пустое всё, никчёмное… Господи! Для чего живу?!

Степанида пристально посмотрела на меня, словно прочла мои мысли, глаза её потеплели.

— Не хлебом единым жив человек, — она открыла дверь в сени, неожиданно молодым сильным голосом крикнула, — Отец! Иди, ужинать будем.

Трапеза наша была по-деревенски простой, непритязательной. Квас с грибами да перловой крупой, густой, душистой вприкуску с горячей, вареной в мундирах, картошкой.

Повеяло давно забытым, деревней повеяло. Вспомнилась бабушка — в белом платке, в цветастом фартуке, добрая и ласковая. Вспомнился и большой деревянной квасник в сенях, квасной ароматный хлеб из солодовой пророщенный ржи. Она пекла его в русской печи, и аромат этого хлеба, сладковатый, яркий, наполнял горницу. Как я любил этот хлеб! Как же давно это было!

Совсем неожиданно по щеке прокатилась слезинка. Фёдорович посмотрел на меня ясными, светлыми глазами, улыбка чуть тронула его губы.

А Ваня ел и нахваливал. Он всегда любил поесть, но, как говорят в народе, не в коня корм, оставался тощим, неприглядным на вид.

Природа наделила его цепким, быстрым умом, но обидела статью, быть может потому, что с детства он предпочитал умственные занятия физическим, в отличие от меня. Он никогда не тушевался, был уверен в себе и любил говорить: «Идеальных людей не бывает». Наверное, был прав, у каждого из нас свои тараканы в голове.

— Большое спасибо, всё было очень вкусно, — Иван сиял как медный пятак, — давно так не кушал.

— Не за что.

— Благодарю за хлеб, за соль, — в свою очередь сказал я давно заготовленную фразу и почему-то покраснел.

Степанида лукаво улыбнулась.

И здесь Ванька меня обскакал! Всё время впереди, всё время его мысль опережает мою. Хотя нет, не так, его язык опережает мой. Вот так будет правильно. Про таких говорят: наш пострел везде поспел. И он поспевал везде и всегда. Жизнь казалась ему удивительно лёгкой и ясной, без заморочек, как он часто говорил. Он никогда особо не задумывался, не задавался философскими вопросами. Наверное, так и надо жить, просто и ясно. И это нравилось в нём людям, с ним действительно было хорошо. И девчонки, даже удивительно, не особо на него обижались, когда он как мотылёк улетал к очередной пассии. Наверное, они изначально видели в Ване человека-перекати поле, и относились к нему несерьёзно, а иногда подставляли его, осознанно и жестоко. Не раз приходилось мне вступаться за своего приятеля, когда очередной парень пытался вытрясти из него душу, выясняя отношения и не понимая, что это такой же пострадавший от очередной «проверки» чувств, устроенной их общей знакомой.

На третьем курсе он увёл у меня Таньку, а ведь знал, что та нравится мне, но, я сам виноват, долго думал, что тут поделаешь. И всё равно, несмотря ни на что он был и остаётся лучшим моим товарищем. Мы явно дополняем друг друга, наши темпераменты, соединившись, неизменно находятся в равновесии. И это здорово.

— Ну, коли так, то и ладно, — сказал Фёдорович. — В наших краях что забыли?

Кривить душой не имело смысла, и я, не задумываясь, сказал:

— Монеты мы ищем.

— Монеты? Денег у вас что ли нет?

— Потерянные, старые монеты, в земле которые, — встрепенулся Иван. — Сейчас принесу!

Он чуть ли не бегом выскочил на улицу. Зарычал Кусай, хлопнула дверца машины.

— Ишь ты, взбалмошный какой, — улыбнулась Степанида, — тощий да вёрткий!

Прошло не больше трёх минут, и Иван внёс в горницу наш «улов», всё уместилось в литровой банке.

— Вот, смотрите…

Богатство наше имело вид непрезентабельный: чуть помытое и почищенное, оно однако было грязное. Иван, не задумываясь, стал вытряхивать всё это на стол.

— Что же ты делаешь, окаянный, грязь на стол трясёшь! — Степанида сверкнула глазами, не церемонясь, стеганула Ивана по спине рушником.

— Ой… извините, — фальцетом пискнул виновник.

— Я вот тебе извиню, мало не покажется, — не унималась хозяйка, — убирай, давай!

Иван послушно сгрёб всё назад в банку.

Степанида вытерла стол, постелила газету.

— Вот теперь сыпь, посмотрим на ваше золото, серебро.

Среди нашего богатства почти не было серебра, около десятка билонов на две сотни монет, не так уж и много, ну а про золото вообще говорить не стоило. Впрочем, в основной своей массе находки наши состояли из «золота партии» — сталинской алюминиевой бронзы.

Извлечённые из влажной земли они действительно блестели золотом, но стоило только им обсохнуть и жирный золотой блеск пропадал. Но, что не говори, а сохранность этих разменных монет радовала: умели раньше и, наверное, хотели делать изделия, достойные называться звонкой монетой, не чета теперешним, за полгода лежания в земле превращающимся в ржавые кружочки.

Был среди наших находок и, так сказать, бриллиант, серебряный полтинник 1922 года, со звездой, гордо красующейся по центру почти не затёртой монеты. Её Иван достал из коробочки, именуемой у поисковиков хабарницей. Там же лежал и полтинник Николая II с почти стёртым рельефом, пара чешуин-клёпанок времён Ивана Грозного и рубль «50 лет Советской власти» с Лениным.

Пятикопеечники, трёхкопеечники, монеты в одну и две копейки, разбавленные редкими щитовичками и прочими медно-никелевыми, довольно затёртыми монетами. Десятка полтора царских двухкопеечников тоже не произвели большого впечатления.

Хозяева без особого интереса осмотрели наши находки, повертели в руках серебро. На этом осмотр закончился. Монеты были убраны и унесены в машину.

А на улице начинался дождь. Небо затянуло тучами, довольно приличный ветер трепал макушки деревьев.

Мы уже собирались устраиваться на ночлег в машине, палатку ставить по такой погоде не хотелось, когда Фёдорович с крыльца вновь позвал нас в дом.

— Куда вы на такой погоде? Хороший хозяин собаку не выпустит. Пойдёмте со мной, — и провёл нас в чуланчик. — Переночуете тут, а там видно будет.

В чуланчике, освещённом тусклой лампочкой Ильича, на дощатых полатях и раскладушке, поставленной у стены, лежало постельное, пара подушек и нетолстых одеял. Отказываться не стали, погода действительно была нелётная, и перспектива спать в тесной «Ниве» не прельщала.

Поблагодарили за гостеприимство и стали собираться ко сну.

Какое это блаженство растянуться в полный рост, раскинуться на кровати, пусть и дощатой, но устланной тюфяком, укрытой настоящим одеялом, и с мягкой подушкой под головой. Это вам не тесный спальник, ограничивающий тебя своим коконом.

Иван спорить не стал и занял раскладушку, прогнувшуюся под ним почти до пола, да и по росту она ему была маловата. Но он худее, и это ложе его не особо стесняло.

Чуланчик украшали пучки трав и небольшое оконце, по которому дробно стучали дождинки, дождь разошёлся не на шутку.

Поговорили о том, о сём, о планах на завтра и о хозяевах, показавшихся нам довольно приятными. Да и что дурного о них можно было сказать: напоили, накормили, спать уложили совсем незнакомых людей, пришлых, со стороны. Наверное, это только в такой глуши и осталось, исконное хлебосольство постепенно пропадает на просторах нашей страны. Чем ближе к городам, тем его меньше.

Говорят, на новом месте человек спит плохо. Не знаю, я обычно спал хорошо. Да и Иван на сон никогда не жаловался. Вот и сейчас, можно сказать, на полуслове он засопел и через пару минут повернулся на бок, укрывшись с головой.

А мне не спалось. Тусклая лампочка красноватым светом освещала чуланчик, висящие под потолком пучки трав причудливым тенями украшали стены. Смотрел на них и думал о непредсказуемости судьбы и о том, что мы даже предположить не можем, что ждёт нас впереди. Разве думали мы утром, что будем вот так спать, напоенные, накормленные совсем незнакомыми людьми, на чистом постельном, под крышей. Да, хозяева чудаковаты на первый взгляд, а кто из нас без тараканов в голове? У нас свои, копательские, тараканы, у них свои.

Ваня почмокал губами, пробормотал что-то и засопел размеренно, безмятежно. Везёт…

А я всё не мог заснуть, проваливался в дрёму и опять просыпался. Бесцельно водил взглядом по брёвнам стены, трогал туго вбитый в пазы мох, разглядывал капельку смолы, слюдой поблёскивающую на еловом бревне.

Вот так, в детстве, в деревне у бабушки летними ночами я спал на чердаке, увешанном вениками. Этот запах берёзовых листьев и парное молоко, и мёд… Здесь тоже пахнет, но по-другому: мятой и мелиссой, и ещё чем-то, чуть горьковатым и пряным. Запах ромашки и полыни… Да, полыни…

Стена напротив, та у которой спал Иван, дощатая, плотная, оклеена газетами, а по ним цветными, яркими постерами и страницами журналов, целыми и обрезанными. Актёры и актрисы, музыкальные группы и исполнители, географические карты и репродукции картин, страницы из журналов мод. Наши хозяева вряд ли бы стали заниматься таким художеством. Явно, они не были поклонниками Цоя, Ди Каприо или Джонни Деппа. Наверное, здесь в юности жила их внучка. Как же её звали… нет, точно, Степанида имени не называла. Да и не всё ли равно, как её зовут, неважно это, нам с ней детей не крестить.

А впрочем, интересно. Мы вольно или невольно, но вторглись в её мир, мир грёз и фантазий, детский, непосредственный, не затуманенный условностями, наивный и чистый. Она здесь жила, мечтала, может, даже была влюблена в какого-нибудь поселкового парня. Хотя вряд ли, с такой бабушкой не забалуешь… А я вот был влюблён, кто в шестнадцать лет не влюблялся! Было. Сейчас уже как в другой жизни, как будто не со мной. Сейчас уже не так, без розовых очков, всё проще. Ты знаешь, что ждать от встреч, и чем это обычно заканчивается. Цинизм взрослой жизни. Это и пугает. Хочется романтики и любви… с большой буквы. Но пока не нашёл, не встретил, увы. И жизнь не устроена, холодно, однообразно. Наверное, я стал циником. И когда только успел…

Н-да… Скорее бы заснуть, забыться сладким сном, а завтра встать бодрым, полным сил и не думать. Ни о чём не думать. Просто жить и всё.

Вот, спит мой дружок Ванька, уткнувшись носом в задницу какой-то модели. Улыбнуло… Приятных снов тебе, Ваня! А я не сплю.

А у девчонки явно есть и чувство юмора, и вкус. Это сочетание старых газет, наклеенных, на первый взгляд, в беспорядке, очень даже гармонирует с остальным. Титаник таранит не айсберг, а газету «Правда», Цой стоит на бежевой «Ниве» и смотрит на Ледовое побоище, где крестоносцы гибнут, проваливаясь под лёд. И всё это на фоне ярко восходящего солнца, освещающего многоэтажки современного мегаполиса.

А вот Ди Каприо смотрит на заголовок на пожелтевшей от времени газетной бумаге «Правда жизни», а Джонни Депп стоит лицом к лицу с Брежневым на фоне египетских пирамид. А ещё картины Пикассо, Да Винчи и, по-моему, Врубеля. И надпись, аккуратно вырезанная, веером приклеенная над головой «Мыслителя» — «Сон разума рождает чудовищ». Веки отяжелели, усталость дня украдкой прикрывает глаза. По телу прокатилась волна тепла, подушка стала мягче, а ложе моё уютнее.

На стене напротив фотография в журнальный разворот. Длинные волосы, мягкая улыбка. Глаза… Какие знакомые глаза… Где я их видел…

Глава третья

Сон

Глаза. Они манят, притягивают, растворяют… Или я растворяюсь в них… Сознание словно в туман погружается или из тумана выходит… Не пойму… Я вижу её… Не ту, что на фотографии, другую. Я вижу её лицо всё яснее, всё чётче. Вижу уже её фигуру. Она словно соткана из зыбкого, неясного света. Всё уплотняясь, становится осязаемей, доступней.

Я же сплю… А это же сон… Вот Иван, я его вижу. И чуланчик. Может, я не сплю… Тогда кто она и как сюда попала? Я же вижу её, вот она стоит, смеётся, в длинной рубахе… Или платье такое… Пояс… И это, на голове… как же оно называется… по-моему, очелье… И кольца от висков почти до плеч.

Если это и сон, то очень ясный.

Интересно, я буду его помнить, когда проснусь…

Она протянула руку.

— Пойдём со мной.

— Куда?

— Пойдём…

Я словно под гипнозом, лишённый воли и мыслей, послушно даю свою руку и иду… в пустоту.

А внизу Заблудовка, и дом, и липы, и дубы. Я вижу это чётко и ясно. Она смеётся и тянет меня за собой. И мы несёмся словно единое целое, неведомо куда, всё быстрее и быстрее.

Азарт, её смех, непередаваемо сладостное ощущение свободы — всё это вместе взятое разлилось по телу приятный теплотой, переходящей в жар. И я горел, горел вместе с ней, и мы неслись к звёздам и падали вниз. Ночь наполнилась волшебством, леса светились как безбрежный океан, лесные поляны зажигались тысячами искр, которые то вспыхивали, то гасли. Всё это крутилось и вертелось в бешеном танце, и это новое чувство пьянило. Чувство свободы, воли, сладкое, неизведанное, неизвестное до этого момента, словно скинул непомерный груз, что нёс на себе всю жизнь. Он ушёл, растворился, ты словно скинул оковы и не зависишь ни от кого и ни от чего, вольному — воля! Хотелось кричать это что было сил.

Лесная поляна, родник, словно струи света бьют из-под земли, и она, прекрасная незнакомка, ступает босыми ногами по искрам росы и поит из своих рук этим светом родника. И я пью, и наполняюсь им, и мне хорошо, спокойно и ясно.

— Пей! Пей! — Тонкие пальцы сложены лодочкой.

Вода кажется густой и блестящей как ртуть.

Но ведь это сон, здесь всё возможно, здесь невозможного нет!

Ах… если бы нет… Если бы это было на самом деле, если бы не было сном! Сейчас я всё отдал бы за это, ничего не жалко.

Смеётся.

Травы, покрытые миллионами капелек ночной росы, бриллиантами сверкают в свете полной луны. Её ноги почти не касаются земли, и необитые росы всё также сверкают в лунном свете. Она смеётся и поит меня, и я счастлив как никогда…

Удары сердца отозвались дрожью земли, видение словно дым начало таять, рассеиваться, становясь всё прозрачнее. Сознание начало путаться, погружаясь в зыбкий туман. И в этом тумане тонули моё счастье, моя свобода и воля. Из последних сил я цеплялся за них, пытался удержать её образ, а она звала откуда-то из этой пустоты, и я слышал — не уходи!

А земля дрожала, и я не в силах был сопротивляться её могучему дыханию.

И вот я не сплю, то, что ещё минуту назад безраздельно владело моим существом, исчезло, испарилось, словно и не было никогда. Реальность казалась блёклой, предсказуемой и унылой.

Иван тряс меня за плечо.

— Никит! Никит! Проснись же ты, бугай здоровый!

Не сразу очнулся, что-то не отпускало, сознание всё ещё цеплялось за ночную сказку, прекрасную, волшебную сказку свободы, неограниченности и силы. Её голос ещё звучал в моих ушах, её смех колокольчиком бередил душу. Так не хотелось открывать глаза.

— Ванька, ты чего?

— Чего, чего! Ты дрыхнешь как конь, а меня чуть кондратий не хватил!

— Какой кондратий, — не понял я.

— Какой, какой, обыкновенный. Всю ночь спать не давал, смеялся как припадочный, бубнил что-то. А под утро, смотрю, по стене лезет, вот тут вот, прямо.

— Кто лезет? — Соображалось плохо.

— Мужик лезет! В сапогах, в косоворотке, кушаком подпоясан, а сам во какой, — Ваня показал руками, — сантиметров сорок, не больше!

От волнения у него даже очки запотели.

— Я, знаешь ли, струхнул малость, не каждый день такое увидишь, — признался мой приятель. — Со страху и говорю ему, мол, куда лезешь?!

— Ну! — Искренне удивился я.

— Вот тебе и ну! А он мне: «Небось, не к тебе лезу». Спрыгнул на пол, и вот туда, в угол пошлёпал, вон к тому венику.

Иван показал пальцем на берёзовой голик, стоящий в углу, слева от двери.

— Я туда, а там никого!

— А ты, как идиот, во сне смеёшься, зовёшь кого-то, и дед с утра на мотоцикле куда-то упёрся, — на одном дыхании выпалил мой приятель.

— Бывает, — почти равнодушно сказал я.

Меня всё ещё не покидало послевкусие от увиденного во сне. Или пригрезившегося наяву… Я не был уверен ни в том, ни в другом. Но я боялся утратить, забыть всё это, и повторял про себя как мантру, пытаясь запомнить, закрепить в сознании образы.

Было о чём жалеть. Такой свободы, такого чувства независимости от земного бытия, такого счастья я не испытывал никогда, и я не знал, испытаю ли когда-нибудь снова. Вся жизнь моя до этой ночи казалось серой, унылой и никчёмной. Чувство утраты крепло с каждой секундой, и я уже знал, что не смогу жить так, как раньше, я буду искать это чувство в себе, я не смогу жить просто так, изо дня в день, без надежды на новую встречу… с этой сказкой… или с ней…

Это пугало.

А дом жил своей жизнью, открывались и закрывались двери, скрипели половицы. Жизнь продолжалась, реальность заставляла трезво смотреть на вещи.

Умыться, смыть с себя остатки ночных видений!

Прошёл по коридору, вышел на улицу.

Небо ещё серело, на востоке, за лесом только появилась светлая полоска, солнце не спешило явить свой лик миру. Всё-таки осень. Холодает. Приморозков ещё нет, но лист уже сыпется, опадает.

Прохладный воздух быстро приводит в чувство. Спустился с крыльца, подошёл к бочке с дождевой водой. Жёлтый, берёзовый лист корабликом лежал на воде. Погонял его пальцем, а потом зачерпнул прозрачной, отстоявшейся воды и плеснул на лицо. И ещё раз, и ещё.

Отёр лицо ладонями, фыркнул как морж.

Сходил к машине, она блестела выпавшей росой. Капли словно бисер украсили её неповторимым узором. А луна, действительно, полная, круглая, цвета старого золота, утренняя бледность ещё не коснулась её лика, она ещё высоко висит над горизонтом.

Кусай внимательно следил за мной из-под стола под навесом, но не ворчал и не лаял.

Постоял ещё немного и пошёл в дом. В сенях встретился со Степанидой.

— Доброе утро!

— Доброе утро. Умылся? Давай к столу, Иван уже ложкой стучит, байками про домовых пугает.

В горнице пахло пирогами.

— Внучку жду, дед на станцию поехал встречать, — в голосе Степаниды чувствовалась теплота.

— А мне не сказала, — на ухо шепнул мне Иван.

— Поди уж год не видела, забываете нас, стариков, забываете, — продолжала она, — ешь — потей, работай — мёрзни!

Поставила передо мной тарелку горячей перловой каши с бобами.

— Щи да каша пища наша, — Степанида утёрла руки рушником, висящим на плече, — а разносолы к обеду, уж не судите строго.

Засиживаться за столом не хотелось, и так благодарность хозяевам, низкий поклон. Напоили, накормили, спать уложили, пора и честь знать. Вот найдём сегодня хутор, встанем лагерем, пару дней походим и домой. Всё! Баста! Время выходит.

Горячий ароматный травяной чай с только что снятыми с противня витушками, такие бабушка пекла.

— Дед едет, — снова на ухо шепнул Иван.

Действительно, вдалеке послышался звук мотоцикла.

— Эх, жаль, не продаёт, мотор как часики работает.

Друг мой всё никак не мог успокоиться.

Степанида поспешила на улицу.

— Слушай, Никит, что-то неохота мне тут больше ночевать, давай лагерем где-нибудь встанем.

— Я тоже думал об этом, — согласился я.

— Я хозяйке про мужика на стене рассказал, а она не верит, смеётся, привиделось, говорит, тебе.

— Может, и правда привиделось.

— Да иди ты! Что я, по-твоему, галлюцинацию от реальности отличить не могу?

— А я вот не могу, — вспомнил я свой сон.

— Хорош издеваться, — обиделся Иван.

Между тем дедов мотоцикл остановился в заулке. Послышались причитания Степаниды и звонкий девичий смех.

— Засиделись мы с тобой, Ваня, пойдём, пора и честь знать, чужие мы здесь, не будем мешать.

Выйти не успели, дверь отворилась, вошёл дед, поставил у порога внушительную сумку. Вошла и хозяйка, глаза блестели от проступившей влаги. Следом за хозяйкой вошла девушка. Волосы цвета золотистой соломы, приятное, открытое лицо, глаза как два огонька.

— Здравствуйте! — Поздоровалась громко.

— Внучка наша, Катя, — представила её Степанида.

— Здравствуйте! Очень приятно, — встал и поздоровался Иван.

Улыбнуло. Сейчас и ручку поцелует, а в голове почему-то пронеслось «Очень приятно, царь!», как в фильме про Ивана Васильевича.

— Здравствуйте! — В свою очередь поздоровался я.

— Здравствуйте! А вы шутник, — улыбнулась девушка.

Меня как кипятком обдало, что она, мысли читает что ли?

В эту минуту вдруг появился неизвестно где до этого скрывавшийся попугай. Ловко приземлился на плечо девушке, защёлкал зацокал и выдал: «Ну, поцелуй, ну, поцелуй!».

— Ромка! Живой, обормот! — Она явно обрадовалась ему.

Вслед за попугаем появился здоровенный пушистый дымчатый кот. Заходил, хвост трубой, затёрся о её ноги.

— Баюн! И ты здесь!

— А где ж ему быть, тут. Старый уже. Снюхались с твоим Ромкой, по полдня на печке сидят, байки друг другу травят, — Фёдорович погладил бороду рукой.

— Ну а вы сегодня куда? — Спросил уже у нас.

— Хотим хутор поискать, на карте он где-то здесь, рядом, — сказал Иван.

— На карте, говоришь…

— Да, по карте, сейчас покажу, — сбегал в чуланчик за картой.

Втроём вышли на улицу, под навес. Фёдорович посмотрел карту, мы показали ему место, которое собирались найти.

— Не, мальцы, ничего у вас не выйдет.

— Почему? — Удивился Иван.

— А потому, что сейчас там карьер, не стало хутора Баркан, вывезли на дорогу, давно, в пятьдесят седьмом году.

Мы раскисли. Может, действительно стоило ехать в Сусельницу. Потеряли время. Если ехать сейчас, то пока собираемся, пока едем, пока место найдём, лагерем станем, и останется один день на поиски. Потеряли два дня. Невезуха…

Всё остальное, по карте, не так уж и близко, не в шаговой доступности. Если до бывшего хутора, ставшего карьером, было километра полтора, то всё остальное — в пяти-шести километрах, и это без дорог. Было бы время, а так оно того не стоит. Да и связи здесь, можно сказать, что и нет. И спутники регистрируются через раз. Заколдованное место.

На крыльцо вышла Катерина, подошла к нам под навес.

По нашим унылым лицам было понятно, что мы не особо рады такому повороту событий. Все наши планы, надежды рухнули в одночасье. Мы думали об этом хуторе ещё позавчера. На генштабовской карте обозначено три двора, хутор довольно большой. На царской, 1886 года, — однодворок, но значился он и на планах генерального межевания, а это уже надежда на хорошие находки. Плюсом было и то, что дорог к нему, по крайней мере, на современных картах не было, поэтому была надежда, что он ещё не тронут поисковиками. Там, куда можно подъехать, по старым деревням выбивается уже не один год, находок почти не осталось. А здесь была надежда, но она погасла как огарок свечи.

Ну, что же, выше головы не прыгнешь, соберёмся и отчалим. По дороге назад заедем на мызу Грехово, некогда барскую усадьбу, местным колхозом превращённую в поля, километрах в пятидесяти отсюда, походим там напоследок, вдруг повезёт. Два года назад поисковики там подняли клад николаевских рублей, растащенный плугами метров на семьдесят, при том, что место это выбивалось не один год. Как говорится, кому повезёт, у того и петух яйцо снесёт.

Фёдорович, видя наши унылые лица, сказал как-то обыденно и просто:

— Ходите здесь, в Заблудовке, может, что и найдёте. Только, чтобы не как кабаны, за собой закапывать!

— Конечно, — встрепенулся Иван, — всё будет закопано как в лучших домах Лондона и Парижа!

— А с вами можно? — Спросила Катерина.

— Конечно, можно, — Ваня только что не взбрыкивал. — Сейчас приборчики соберём и в бой!

Глава четвёртая

Находки

От Заблудовки, некогда большой деревни, на карте 1886 года значились шестнадцать дворов, остались только домовые ямы, заросшие крапивой да малинником. Дом, в котором жили Фёдорович со Степанидой, можно не считать, он одиноко стоял в метрах двухста на небольшом взгорке среди древних дубов и раскидистых лип, которыми, по обыкновению, раньше метили границы поселений.

Народ во все времена уважал и побаивался знахарок да ведунов, незримо отделяясь от них невидимой стеною некоего отчуждения. Но в то же время считалось большой удачей, если они поблизости жили.

Может, кто-то скажет, что народ был дремуч, закован неграмотностью и суевериями, оторван от просвещённого мира. Но как тогда объяснить его, народа, могучую силу, жизнеспособность, органичность соединения с природой. Конечно, кто-то возразит, что сейчас, при современном развитии науки и медицины всё это кажется смешным, не нужным, но вот ведь штука, почему-то врачи, те, что поумнее, когда болеют, сами едут за сотни, а иногда за тысячи километров к таким вот дремучим знахарям. Да, собственно, и само слово «врач» говорит за себя. Народ приметлив, а иногда и злоязычен, но всегда точен. Что приходит на ум от произнесения слова «врач»? Вот именно! Не в бровь, а в глаз! Раньше были лекари, а теперь врачи.

Или взять хотя бы повитух, ими не становились, ими рождались, а посему их было мало, и, наверное, они светились любовью, ведь все, что они делали, шло от сердца.

Где теперь всё это? Сгинуло, кануло в лету. Забыто, заброшено, уничтожено теми, кто знает, как и куда вести народ. Лишить памяти, корней, согнать в концлагеря-города и дать хлеба и зрелищ. А потом можно диктовать всё, что угодно. В беспамятстве своём за кусок хлеба мы сами себя уничтожим на радость тем, кто знает, кто наверху.

— Никита, о чём задумался?

Ванькин голос словно вытолкнул из небытия. А реальность вернулась, вот она, Заблудовка, заросшая травою да бурьяном выше плеча, начавшими уже дичать садами в яблоках. Вот они, ешь не хочу. Без всякой платы, без химии. Лесные братья уже натоптали целые улицы, тропинки. Еноты, кабаны, медведи, кого здесь только не было. Кусты смородины и крыжовника давно уже обклеваны дроздами. Мерзость запустения коснулось не только земли, она коснулась наших сердец.

— Кать, показывай, где тут что было, — Иван аж пританцовывал от нетерпения, перед ним лежала некопаная деревня.

— А что здесь показывать. Когда я была маленькая, здесь жила баба Фёкла, вот там, — Катерина показала рукой на остатки дома с провалившейся щеповой крышей. Неприглядное зрелище.

— А вот там дедушка Тимофей жил, на краю. Я возле его дома, вот под этой липой любила играть. Он добрый был и пчёл держал, всегда меня угощал. А баба Фёкла всё больше молчала. Выйдет на улицу, даже летом в валенках, сядет на лавочку возле забора и смотрит куда-то вдаль. Вся в морщинах, старенькая была. Ей, наверное, лет сто было, не меньше. Я её боялась. Дедушка говорил, что после войны сюда почти никто не вернулся. Заблудовка и есть Заблудовка, сами видите, домов десять было, не больше. Это до войны. А в войну немцы спалили деревню, партизан боялись.

Так после войны и не отстроилась. Кто живой был, в Пятешкино перебрались, там и школа, и правление колхоза, и сельсовет.

— Это хорошо, — не унимался Иван, — значит, проволоки алюминиевой меньше.

Мне кажется, компьютерные программы, которыми жил Ваня, сделали его несколько суховатым, прагматичным, может быть, даже немного циничным. Как-то всё это звучало, не к месту что ли.

Взглянул на Катерину, как она отреагировала. Всё же человек только что рассказывал о своём детстве, о людях, которые здесь жили. И вот сразу — проволоки меньше.

Каждый раз, когда я прихожу на место старого поселения, деревни, хутора, меня всегда охватывает чувство печали. Ведь здесь жили, о чём-то мечтали, трудились, любили, растили детей, а теперь пусто, безлюдно, будто и не было ничего.

Последний раз, когда я приезжал к бабушке, мы вместе насчитали восемь деревень, в которых уже никто не живёт. И это только за последние пятнадцать-двадцать лет. Кое-где остались ещё стоять дома, а где-то и домов уже нет.

— Эх, сюда бы весной приехать, как снег сойдёт, — не унимался Иван, — снегом как катком всё прикатало бы, а сейчас крапива да бурьян, толком и не походишь, заросло.

— Дедушка разрешил по покосу походить, по огороду, и в саду можно, -Катерина показала рукой, — только ямки хорошо закапывать надо.

— Это мы всегда, — обрадовался Иван, — за нами не заржавеет.

Ваня чуть не галопом побежал к зеленеющему отавой участку на месте бывших деревенских огородов.

— А мы что же, пойдёмте, — Катерина потянула меня за руку, — а то без нас всё найдут.

И почему-то вздохнулось, со мной на вы, с Ванькой на ты.

— Пойдёмте…

Иван уже отстроил прибор от грунта и прошёл добрых пятнадцать метров, помахивая прибором.

Мой металлоискатель отстраивать не надо, включил и пошёл. Лёгкий, почти невесомый, с хорошим откликом, надёжный, как танк, идеальный для разведки и шурфа. Чуть переделал под себя этого жёлтенького цыплёнка, прозванного в народе Аськой. Возможно, кто-то со мною и поспорит, но за пять лет он ни разу меня не подвёл. К тому же, как и у многих, это мой первый прибор. Первая любовь, так сказать.

Вторым металлоискателем был у меня Трахтор, тяжёлый, медленный, но глубокий. «Пылесос», им я добивал участки начисто, даже Ванькина Дуся после ничего не находила. Оба моих старичка заслужили себе достойную «пенсию» и всегда были у меня в машине.

Ванька брал азартом и быстротой. Вот и сейчас он несся впереди как лихая гнедая лошадь, и я не сомневался, что первая монета будет его. У нас всегда так, все сливки ему.

А я вдруг, сам того от себя не ожидая, сказал:

— Хотите походить?

— Хочу, покажите как.

— Да вот так, берёте, и вот так вот водите катушкой над землёй. Если что-то есть, то будет сигнал. Они разные, на каждый тип металла. Я на дискриминаторе только железо убрал. Если сигнал длинный, то что-то большое, если короткий, то маленькое, на монетах — звук колокольчика, — я провёл монетой перед катушкой.

— А если совсем большое, — поднёс катушку к лопате, — будет перегрузка.

— Поняла. А вы разве не хотите искать?

— Побуду на лопате, отдохну сегодня. И вам покажу и как искать, и как копать, здесь тоже есть свои секреты. Сделаем из вас профессионала.

Мне было приятно находиться рядом с этой девушкой. Я ощущал спокойствие и умиротворение, как будто купался в лучах солнца, тёплого, весеннего, долгожданного.

— Иван, кажется, что-то нашёл, — Катерина показала на стоящего на коленях Ваню.

— Есть, первая моя, — Ванька радостно подбежал к нам. — Смотрите!

На его ладони лежали пять копеек 1924 года, не самая частая монета. Коп вроде обещает быть удачным.

Иван убежал к брошенному в азарте прибору.

— А у меня тоже что-то есть, вот, — Катерина провела катушкой. — Как будто сигнал короткий, но вроде их три, есть, нет и есть. Надо копать?

Я привычно лопатой обрезал вокруг сигнала дёрн, выкинул землю.

Путём нехитрого отсева перед катушкой был найден сначала кованый гвоздь, а потом блеснуло белым боком серебро. Аккуратно пальцами счистил землю, и на ладони осталась лежать серёжка, сделанная из десятикопеечной царской монеты. Припаяли дужку, и получилось нехитрое украшение.

— Серебро, — спросила Катерина.

— Серебро, — подтвердил я.

— А у нас серебро, — крикнула Катя.

Иван в мгновение ока оказался рядом. Повертел в руках нашу находку.

— Повезло! Будет нам сегодня удача, чувствую, — и снова умчался на свой край поля.

Катерина оказалась азартным человеком, мгновенно освоила прибор, и к концу дня почти безошибочно угадывала, что под катушкой. Она по чистоте тона, по отсутствию или присутствию поскрипывания или похрюкивания, а не только по тону, уже могла разделять металлы и отличала ржавое железо и осколки чугунков от цветнины, что довольно трудно, исходя из класса прибора. Но природное чутьё или, может быть, музыкальный слух позволял ей почти всегда правильно определять то, что под катушкой. Но всё равно мы выкапывали все сигналы, ведь известно, что лучший дискриминатор — лопата.

Мы были довольны. За неполный день поиска у нас было по два с лишним десятка монет, из них четвёртая часть, а если точнее, двенадцать штук — серебро. Это действительно была удача.

Среди серебра было три советских полтинника, полтина 1826 года, 20 копеек 1905 года, остальные билоны советского периода разного номинала.

На самой границе покоса был найден серебряный женский крестик, две чешуины времён Ивана III и две копейки 1756 года времён Елизаветы Петровны. Недалеко от двухкопеечника девушка подняла пять копеек Екатерины II.

Иван и тут сокрушался, говорил, что самое интересное осталось на некошенном, заросшем бурьяном и малинником участке. А мы были довольны. Вернее, я был рад, что Катерина была рада.

Для меня важен сам процесс поиска, а, положив находку в карман, я почти сразу терял к ней интерес. Поэтому все наши совместные находки оставались у Ивана. Он их чистил, хранил, продавал на аукционах и форумах, и моя доля в звонкой монете превращалась в бензин, запчасти и новые металлоискатели. Приборы я любил и менял часто, сказывались, наверное, инженерный ум и желание познать что-то новое, найти совершенный аппарат. Но постепенно я пришёл к выводу, что ищет человек, а не прибор, и что количество и качество находок больше зависит от удачи, везения, чем от металлоискателя. И да, чем проще прибор в настройках, тем количество находок может быть больше. Не каждому дано понять многочисленные настройки, разобраться в них и хорошо ориентироваться, понимать, что на что и как влияет.

Но сегодня находки Катерины останутся у неё — это её удача, успех, моя была только лопата.

Мы сидели у дома, под навесом, разложив свои находки на столе из гладко выструганных плотных, словно чем пропитанных досок. Иван помнил наставление Степаниды, и под находки была постелена клеёнка.

Как и всегда, больше всего было «золота партии» — советских монет. Было довольно много пластика, десяток крестиков, из них один серебряный, кусочек энколпиона, маленькая нательная иконка, устье ножен, и лишь два небольших кусочка алюминиевой проволоки.

Находки наши осмотрели и Фёдорович со Степанидой. Без особого интереса, как баловство, как говорится, чем бы дитя не тешилось…

Жизнь деревенская идёт своим чередом. Здесь всё время что-то надо делать, хозяйство есть хозяйство. И даже если оно невелико, оно требует внимания и прилежания.

Скоро под навесом остался один Ваня, Степанида с Катериной ушли в дом, Фёдорович, сняв с жерди в сеннике косу, пошёл косить отаву: как известно молоко у коровы на языке. И я пошёл с ним, не привык жить на дармовщинку, долг платежом красен.

Выпросил косу, и как давно, с дедушкой, утром на покосе…

Скошенная трава шаром катилась за косой, сбивалась в плотный вал, тело ещё не забыло и такт, и ритм косьбы. Мышцы разогрелись и просили ещё, но корзина была полна. Фёдорович был доволен, его глаза светились добротой.

— Деревенский?

— Можно сказать и так, у бабушки жил.

— Ишь ты… И косить научился?

— Помогать-то надо было.

— Не каждый городской будет учиться.

— Мне деревня больше нравится.

— А что же тогда в городе живёшь?

— Работы нет. Да и молодёжи нет, как семью создашь.

— Не женатый, значит…

— Пока нет.

— Ну, это дело нехитрое, наживное.

— Может и так, только возраст уже, время уходит.

— Что ж в городах девок нет?

— Полно, сердце молчит.

— Вон оно как… Не встретил значит ещё любовь.

— Не встретил.

— Придёт время, всё будет. А что сердце слушаешь, молодец. Сейчас многие про него забыли, выгоды ищут, а того не понимают, что душа плачет, а потом вообще замолкает, а внутри пустота и болезни. Ну, а так, верно, пора уже.

Ужин как в кругу большой семьи- пять человек вокруг стола. Свой хлеб, ржаной, в мелкую ноздрю, пироги: творожные, капустные и с рисом. Суточные щи, топлёное молоко и травяной терпкий чай, с лёгкой кислинкой, на выбор. Царский стол!

Я сидел напротив Катерины, и мне было приятно смотреть на неё.

Иван порывался поговорить, эмоции прожитого дня всё ещё бурлили в нём, но Степанида погрозила ему пальцем: «Когда я ем, я глух и нем». И он замолчал, в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Поблагодарили хозяев и пошли в свой чуланчик.

Устроились каждый на своём месте.

Иван говорил без остановки, все перипетии прожитых суток, эмоции били у него ключом. Он уже не думал об отъезде, не вспоминал о том, что утром собирался ночевать в поле, а не под крышей этого дома, уже не боялся домового. Он строил планы на завтрашний день, мечтал о том, что Фёдорович даст косу, и я выкошу тот участок, на котором пошли находки 14 века. Я спросил, почему косить должен я? И он, как само собой разумеющееся, ответил:

— Ну ты же умеешь косить, а я нет, мы с Катериной искать будем.

Всё легко и просто у человека, незнающего и не знакомого с этим трудом. Коси себе и всё, что тут сложного.

Спорить я не хотел, утро вечера мудренее. Но для себя решил, что добьём завтра покос, походим по саду и шабаш, послезавтра в дорогу, домой. И так завершение сезона считаю удачным.

Я уже не слушал Ивана, смотрел на доски перегородки, оклеенные газетами и постерами, ярким цветным веером, заходящие на большую географическую карту, вперемешку с вырезками из журналов мод, цветными графиками, репродукциями картин. Вся эта мозаика невольно притягивала взгляд, я старался понять логику этих пазлов, и не мог уловить связь, например, Брэда Питта с ледоколом, ломающим лёд. Всё было замысловато, и в то же время находилось в некоем равновесии, гармонии, притягивало взгляд.

Иван уже сопел. Его очки лежали поверх сложенной на табуретке одежды.

Я погасил свет, лежал и думал, что, наверное, на этом самом месте, на полатях, в юности лежала Катерина, и что этот пазл на стене создан ею. Что он выражал? Какие чувства, мечты она вложила, пыталась выразить… Словно застывший во времени кусочек её душевного мира…

Глава пятая

Снова сон. Второй день копаем в Заблудовке

Закинул руки за голову, не идёт сон. Весь прожитый день перед глазами. Захотелось в деревню к бабушке. Пожить месяц, может больше. Как в детстве. Спать на печке и чердаке, не думать о дне завтрашнем. Как было хорошо! Утром, чуть свет, на пруд ловить карасей, а потом полдня на речке. Беззаботно было и радостно. Оказался здесь, и что-то всколыхнулось в душе.

Повернулся к стене и вроде как задремал.

И вновь Она, стоит, смотрит. Глаза светятся как будто изнутри, волосы собраны в тугую косу, на голове очелье.

— Пойдём со мной, пойдём, — тянет за руку.

Я встаю, вижу Ивана, спящего на раскладушке, пучки трав, подвешенные к потолку. И почему-то нет ночной темноты, нет осенней прохлады.

И вновь чувство полёта и ликования! Восторг от свободы от сковывавших тебя ограничений бренного мира.

Мы на поляне у родника, снова она поит меня из своих рук. Смеётся.

— Пойдём со мной, пойдём, — тянет за собой.

И я иду, и мы словно не касаемся земли, в наших телах нет веса, нет тяжести бытия, нет давления долга, ответственности, что лежит на плечах, пригибает к земле. Я чувствую, что могу всё! Могу мчаться наперегонки с ветром, могу лететь к звёздам, могу познать непознаваемое… но не хочу. Не хочу покидать её, давшую мне эту свободу, это ощущение счастья, полёта и радости.

И я иду за ней, доверившись, с благодарностью, с чувством, что должен идти. И мне легко и беззаботно.

Лесное озеро, круглое как блюдце. Костёр яркой звездой на берегу. Я словно издалека приближаюсь и вижу её, она выходит из озера, обнажённая, прекрасная, как сказочная фея. Вода слюдой блестит на её коже, светится, сияет как сказочный доспех, в ней пляшут отражения языков пламени костра.

В её руках бубен. Чуть ударяет по нему, прислушивается и бьёт сильнее.

Бум…

И озеро ответило — бум…

Бум… бум… бум…

Глухие удары превратились в рокот, воздух завибрировал…

Озеро вторило её ударам, и это вибрация, могучая, неподвластная ни сознанию, ни времени, волнами прокатывалась по телу, освобождая, очищая от всего наносного, ненужного, суетного. Озеро звучит, оно вибрирует, наполняя своей мощью. И весь мир отвечает ему, и травы по берегам светятся и пульсируют, и старые дубы сияют и переливаются как сказочные существа, и ты вибрируешь вместе с ними.

И я всё ближе, и ощущение радости и очищения всё четче и яснее.

Я заворожён, околдован гибкостью и силой моей незнакомки, её грацией и красотой. Я не в силах оторвать взгляд от её тела, весь мир для меня в её глазах, он притягивает меня, поглощает, и я не могу оторваться…

Последний удар, и сознание устремилось ввысь, не подчиняясь моему желанию остаться. Глаза и родинка звездой над левой грудью, всё, что успел запомнить, ухватить, унести с собой.

Проснулся резко, словно окатили холодной водой. Глаза… и родинка… или звезда…

Словно клубок ниток разматывал воспоминания. Повторял эти образы, пытался запомнить, закрепить в сознании, воссоздать увиденное, двигаясь всё дальше и дальше от момента пробуждения. Вспомнил и поляну, и озеро, и бубен, и её, знакомую незнакомку.

И вдруг, словно от неожиданной потери давнего дорогого друга навернулись слёзы… Я плакал беззвучно, сглатывал комок, подступивший к горлу, меня трясло…

Иван мирно спал, видимо, домовой его сегодня не беспокоил. Всё было на своих местах, но всё было как будто другое. Тихо встал и вышел.

Солнце только начало окрашивать светлой полосой лес с востока, обильная роса блестела на траве и листьях.

Из-за дома вышел Фёдорович:

— Что, не спится?

— Не спится.

— Бывает, — Фёдорович быстро из-под бровей блеснул лукавым взглядом.

— Да, бывает…

— Что это ты? Как не в себе.

— Родину вспомнил, деревню.

— Родина, да, тянет, корни-то там остались, тянут назад. Да ты, паря, не тушуйся, места у нас заветные, здесь шелуха с души слетает, всё в человеке обостряется, каждый своё получает, кто лучше становится, чище, а кто и нутро своё тёмное показывает, всяк по-разному.

— А я какой…

— Ты-то? А поживём, увидим. Всему своё время. Да ты иди в дом-то, там Катерина печку топит.

Катя сидела на табурете, смотрела на огонь в печи. Потёртые джинсы, лёгкий свитер. На плече попугай, а на коленях кот. Она гладила его рукой, а тот громко пел ей свою колыбельную песню. Попугай лишь взглянул на меня и снова зажмурился, посоловел.

Дрова уже прогорели, и крупные угли были сграблены в кучу. Они мерцали, переливались оттенками от раскалённо белых до красных с синевой. Языки голубоватого пламени словно живые пробегали по углям. Печь дышала жаром, огонь притягивал взгляд.

— Доброе утро!

— Доброе утро. Можно присесть?

— Да, пожалуйста, — взял табурет и присел рядом.

Мы сидели, смотрели на угли и молчали. Подумалось, так бы и сидел, смотрел на огонь и молчал, не думая ни о чём.

— Я люблю смотреть на огонь, — первой нарушила молчание Катерина, — а вы?

— На огонь можно смотреть вечно. Здесь, в Заблудовке, я вспоминаю бабушку, запах хлеба и пирогов. Этого в городе нет. Почему-то вспоминается именно это.

— Вы любите её?

— Люблю, конечно, и огорчаю, и огорчал постоянно.

— У вас грустные мысли.

— Откуда вы знаете?

— Я чувствую это, — она кинула щепотку соли на угли, и внимательно посмотрела прямо в глаза. — Давайте на ты, а то как-то неловко, что ли. Мы ведь почти ровесники. Мне так кажется… Ваш друг попроще будет, а к вам не знаешь, с какой стороны подойти.

— Почему это? — Удивился я.

— Душа у вас старая, большая, добрая. Бабушка это сразу заметила, а вы боитесь её открыть, боитесь довериться, даже самому себе. Вот и получается большой, добрый, сильный, а неприступный, закрытый. Нельзя к человеку в душу вломиться, если сам не пустит. Так, на ты?

— Конечно, на ты! А зачем ты соль в огонь кинула?

— Соединила две стихии, землю и огонь. Люблю вот так сидеть и смотреть. В тишине. А вы надолго?

— Уже надоели?

— Да нет, просто интересно.

— Я думаю, завтра уедем.

— Так быстро!

— На работу надо, отпуск кончается.

Она снова взглянула мне в глаза. И мне показалось что-то знакомое в них.

— А как сюда добрались?

— Заблудились сначала, а потом нас Сергей вывел. Да… он привет тебе передавал. Сказал, от Серого Волка… Я совсем забыл…

— А, Серый… Как он?

— Вроде ничего, с девчонками ехал на тракторе.

— А… А то, что дороги не нашли, так это вас леший водил. Он здесь серьёзный.

— Ты, что, серьёзно, что ли?

— Конечно, — она улыбнулась, — не понравитесь, так он вас в трёх соснах закружит. Работу свою делает, лес бережёт. Сюда просто так не проедешь, край заветный, заговорённый.

Решил не спорить, у каждого свои тараканы в голове, у нас, поисковиков, тоже их хватает, и тараканов, и примет.

Она снова улыбнулась.

— Не веришь мне?

— Ну, почему, верю. А ты надолго? — Решил сменить тему.

— Неделю, наверное, пробуду. Устала от города, от суеты. Тишины захотела, потянуло сюда.

— А тут мы…

— Я знала, что кто-то есть, чувствовала и сон видела. Ты знаешь, бывает такое чувство, что надо ехать, что пришло время и откладывать нельзя.

— Я редко себя слушаю и часто жалею об этом.

— Это верно, мы редко себя слушаем и потом жалеем.

— Можно задать вопрос?

— Попробуй.

— А ты не знаешь случайно, есть здесь в лесу озеро, совсем маленькое, круглое, как блюдце.

Катерина внимательно посмотрела мне в глаза, и снова мне почудилось что-то неуловимо знакомое.

— А откуда ты о нём знаешь?

— Приснилось. Дай думаю, спрошу, вдруг и правда есть. На картах то его нет, и со спутника не видно.

— Озеро есть, но оно как мираж, то появится, то пропадёт. Говорят, что кто увидел его, кому оно показалось, или потеряет всё, или обретёт. Старики его Бубен называли.

— А во сне увидишь, это не считается?

— Я не знаю. Наверное, как к этому будешь относиться, поверишь, значит, так и будет.

В коридоре хлопнула дверь, посиделки наши закончились.

Выбитых мест не бывает, в этом убеждаешься раз за разом. Стоит прийти с другим прибором, в другом настроении, или пройти ранее выбитый участок под другим углом или в другое время года, и результат будет. Тем более, что благодаря любезности хозяев, один только покос с выпасом был больше полутора гектаров, плюс сад ещё соток тридцать, так что без находок мы не должны были остаться.

Сегодня «работали» по отдельности, Катерина за вчерашний день вполне освоилась с металлоискателем и с удовольствием приняла предложение ходить самостоятельно, ну а мы с Иваном как старые закалённые в битвах пираты, охотники прибора и лопаты, давно уже томились от нетерпения. И если вчера была разведка боем — быстрее пробежать участок, локализовать места концентрации находок, то сегодня предстояло вдумчиво исследовать понравившиеся точки.

Ваня со своим Деусом отправился к месту, где была найдена чешуя, Катерина — туда, где мы нашли пятак Екатерины и двухкопеечник Елизаветы, а я к месту, где попадались крестики и был найден оплавок иконы, то есть ближе к саду. Металлопластика — моя слабость, я люблю её, не знаю почему. А ещё я коллекционировал монеты Елизаветы облачный серии, они тоже казались мне особенными, и наверное, именно поэтому редко попадались. У меня их было всего пять штук, в хорошем сохране, если считать вчерашнюю, отданную мне Катей.

А её поразил пятикопеечник Екатерины II своим размером и весом. Мы ещё шутили: Катя нашла Катю. Она весь вечер не расставалась с этой монетой.

Ну и, конечно, серебро. Его приятно держать в руках, оно почти всегда без окислов и наслоений, и даже если затёртое, дарит массу приятных эмоций. Нашли серебро — удача!

Про золото я не говорю. Оно редко. За десять лет поиска мне попалось всего два кольца, одно — с камнем, и пятирублёвик Николая II.

Впрочем, я к этим находкам, к удивлению Ивана, отнёсся холодно, без особых эмоций и отдал ему на реализацию.

Удача сопутствовала нам и сегодня. Ещё до обеда Иван поднял шесть чешуин всё того же Ивана III, ещё одну часть энколпиона и около десятка монет советского периода, из них — два билона по 10 и 15 копеек 1922 года.

Катерина не отставала. И хоть её прибор был начального уровня, но крупную медь чувствовал хорошо, и у неё в кармане уже лежали два двухкопеечника Павла 1810 и 1806 годов, две копейки Екатерины, четыре монеты советского периода, из них один щитовичок. А самое главное, она была довольна.

Мои находки были скромнее, мне почему-то сегодня попадались немецкие гильзы и советские монеты. Я уже поглядывал на просторы, где резвились Иван и Катя. Но не сдавался, ходил вдоль и поперёк, обошёл каждую яблоню, каждый куст по нескольку раз, разговаривал с прибором, взывал к его совести. Всё бесполезно. Удача, видимо, перекочевала к моим товарищам по копу. Сначала Иван запрыгал от радости, его старания не пропали даром, и мы все помогали ему собирать вывернутую лопатой с глубины двух штыков пригоршню чешуи, всего насчитали 82 штуки, этакий мини-кладик. Это был триумф! Он был счастлив.

Потом настала очередь Катерины. Она долго копалась, стояла на коленях и наконец её радостные крики возвестили об очередном успехе. В руках был слипшийся, оплавившийся в огне столбик из 12 серебряных полтинников.

Невозможно передать эмоции, их вряд ли поймут те, кто не находил подобное. Это чувство счастья, вдруг вспыхнувшее в тебе от того, что птица удачи осенила тебя своим крылом. Потом уже, после первого всплеска эмоций, каждый оценивает эту удачу по-своему, кто-то подсчитывает доход, а кто-то сохранит находку, потому что, глядя на неё, потом вновь переживёт этот подъём, эти эмоции. Она, эта находка, как точка входа, возврата в этот день и в этот час, и этим дорога. И что дороже, каждый решает сам.

К концу дня я поднял мундирную гербовую пуговицу с позолотой, остатки карманных часов, пять крестиков и около трёх десятков гильз. Советские монеты я не считал, наверное, около десятка, или чуть более того. Я уже собирался выключать прибор, когда зацепил неясный, спорный сигнал. Почти с трёх штыков вывернул ком земли, и прибор запел чисто и звонко.

Аккуратно разломил ком, и руки мои затряслись — складень… В эмалях… Небольшой, сантиметров шесть на восемь, толстый. Как я его не повредил лопатой, не знаю! Сероватого цвета, массивные створки. По весу явно больше ста грамм. Аккуратно потёр пальцем, снизу створок увидел пробу и печати с орлом, сердце забилось. Всё это дополняло клеймо мастера — «Сазиковъ». Попробовал раскрыть створки. Они легко разошлись.

На левой — икона Владимирская Божья Матерь, на правой — Господь Вседержитель. Складень был великолепен. Резной узор и эмали снаружи и внутри, сохран — идеальный. Такой удачи у меня ещё не было!

Подошедший Иван изрёк:

— Серебро. Красота. Тысяч сто, не меньше…

Катерина тоже отдала должное моей находке:

— Ничего себе! И я по всему этому всё детство бегала! Эта яблоня, папировка, была самая моя любимая!

От эмоций тоже устают. Мы ужинали молча, сосредоточенно, каждый думал о своём.

Здесь мы уже были как свои: и Степанида, и Фёдорович и Екатерина относились к нам с теплотой. Эмоции и переживания как будто сроднили нас. Я был благодарен за приём, за нашу встречу, за чудеса и подарки, отданные нам землёй. И после ужина сходил в чуланчик, взял складень и в горнице отдал хозяйке.

— Возьмите.

— Не жалко? — Она внимательно посмотрела мне в глаза.

— Возьмите. От чистого сердца. За всё, — и на глаза почему-то навернулись слезы.

Степанида перекрестилась, взяла подарок, поставила в божницу, снова перекрестилась.

— Храни тебя Бог, сынок…

Она тоже расчувствовалась, тайком смахнула слезинку, глаза её блестели.

Глава шестая

Я снова вижу сон. Отъезд

Мы улеглись в уже ставшем привычным чуланчике. Сон не шёл. Иван долго ворочался, потом сказал:

— Ты хорошо подумал? Я в интернете посмотрел, не меньше ста двадцати тысяч.

— Хорошо.

— За еду и жильё мы и так бы заплатили.

— Спи, Ваня, спи, не в деньгах счастье.

— Ну, как знаешь, тебе виднее.

А мне не спалось. Я лежал, заложив руки за голову, и был счастлив. На душе были лёгкость и чувство правильности от сделанного. Что, в конце концов, означали деньги? Они сегодня есть, а завтра их нет. А чувство обладания? Как царь Кощей над златом чахнет… Нет, это не для меня. Я не хочу такой кабалы.

Казалось, я не сплю. Я всё видел и ощущал, но тот момент, когда появилась Она, я не осознавал. Я просто увидел её сидящей на моём ложе. Она смотрела, чуть склонив голову набок. Глаза казались глубокими и в то же время как будто светились изнутри. Во взгляде не было прежнего лукавства, в нём читалось грусть.

— Пойдём со мною, пойдём…

И снова всё закрутилось, завертелось, в ушах зазвенело. Словно погружался внутрь самого себя. Никогда не представлял такой глубины и объёма.

А потом увидел свет — вначале неясный, расплывчатый, он уплотнился, приобрёл чёткие границы, и меня потянуло к нему. Видение становилось больше и яснее, и вот уже я увидел деревеньку, дворов десять, не больше. Она словно притаилась среди лесов возле неширокого ручья. Домики приземистые, будто вросшие в землю. Босоногая детвора муравьями носилась по улице.

Был день, и солнце высоко стояло над вершинами соснового бора.

И вдруг я увидел Её. Я точно знал, что это она, хотя видел гибкую девушку с русыми волосами, заплетёнными в длинную косу, с берестяным очельем на голове. На ней была сорочица, расшитая по вороту, рукавам и подолу.

— Дарка, далеко не уходи, — говорила ей женщина с малышом на руках.

— Я недалеко, так, пройдусь немного.

Она бежала легко, будто была невесома, казалось, ноги её не касались земли. Едва заметная тропинка в редкой, лесной траве, пробивающейся через хвою, вела её по лесу.

Я узнал это озеро, я видел его в снах!

По берегу Дарка шла неторопливо, словно прислушиваясь к чему-то. Остановилась, присела у воды.

— Выходи, Стоян, я тебя чувствую.

— Эка ты, Дарка, всеведа…

Высокий широкоплечий юноша показался из-за старого, обхвата в три дуба.

Холщовая серая рубаха свободного кроя, опоясанная кожаным поясом, штаны заправлены в кожаные же сапоги, на поясе длинный узкий нож.

— Скоро расстанемся, — Дарка смотрела вдаль, — насовсем.

— С чего ты взяла?

— Я знаю, я видела.

— Что ты видела, Дарка?

— Враги придут, крови много будет.

— А я хотел замуж тебя звать, к матери твоей, Мирославе, хотел идти. Только тебя хотел сначала спросить…

— Не судьба нам с тобой быть, Стоянушка, не вижу я нас вместе, да и Вельмудр союз не осветит, я ведь вещая, сам знаешь.

— Знаю, — Стоян помрачнел.

— Ты приходи сюда ночью, Стоянушка, я спою тебе песню любви…

— А как же мать, а Вельмудр?

— Вельмудр на капище хозяин, а я сама себе хозяйка. Я вижу далеко вперёд, и знай, если не сегодня, значит, никогда. Судьбу нашу вершат боги, а не люди, и только им мы подвластны, — Дарка встала, подошла к Стояну, пристально посмотрела в глаза. — Придёшь?

— Приду…

— Для тебя я расплету свою косу, для тебя спою песню, для тебя вспыхнет во мне огонь. Знаю судьбу и твою, и мою, не думай больше ни о чём.

И день сменился ночью, и свет костра отражался в воде. Я видел Дарку, видел, как она била в бубен, и как вода в озере колыхалась в такт ударам. Видел, как она расплетала косу и отдавалась любимому яростно и неудержимо, словно пламя бушевало, испепеляя всё вокруг. Я видел, как упала звезда, и вспыхнула новая жизнь. Видел родинку над левой грудью, и видел, как пламя любви в глазах сменилось горечью предвидения скорой утраты…

Ураганом перед глазами пролетели года. Я видел сражения и гибель, и кровь, павших в боях и Стояна на погребальном костре. Видел Дарку и её дочь — голубоглазое чудо.

Дарка смотрела мне в глаза:

— Найди меня. Века ничто перед любовью. Найди…

Ведения погасли. Я словно оказался в безвременье, в пустоте, гулкой и бесконечной.

На удивление мысли мои были быстры, ясны и чётки. Я несколько раз повторил увиденное, стараясь запомнить каждую деталь.

Пробуждение было быстрым, я просто открыл глаза, словно и не спал. Утро уже серело за небольшим окном чуланчика. Вставать не хотелось. В голове эхом звучали имена: Дарка, Стоян, Мирослава…

Честно? Уезжать не хотелось. Я уже прижился здесь, для меня всё словно родное. И даже попугай за завтраком сел мне на плечо. Сидел, раскачивался и заглядывал в лицо.

В дорогу собирались недолго, вещей немного, переодёвка, лопаты да приборы.

Семейство прощалось с нами на крыльце. Кусай бегал вокруг машины, заглядывал в багажник, крутился под ногами и уже не рычал, привык. Степанида оделила нас пирогами в дорогу, Фёдорович крепко пожал руку.

А я, повинуюсь какому-то непонятному импульсу, взял Аську, поднялся на крыльцо и отдал Катерине.

— На память.

Она взяла, а в глазах читалось: не уезжай.

— Не поминайте лихом, — и, сам не ожидая, поклонился.

— С богом, с богом, сынок, — перекрестила Степанида.

Отъехали молча.

Смотрел в зеркало заднего вида, пока за поворотом не скрылась Заблудовка. Дорогу назад не теряли, видимо, суровый здешний лешак не хотел нас задерживать.

Минут сорок петляли по полям да пролескам и, наконец, показалась грунтовка.

Молчавший до этого Иван вдруг сказал:

— Дурак ты, Никита, и не лечишься.

— Что так? — Удивился я.

— Я же вижу, нравится она тебе, и ты ей нравишься, днями от тебя не отходила, а ты ж у нас кремень, неприступная крепость. Дурак, короче.

— Понимаешь… я не уверен.

— А что тут понимать, замутил интрижку, а там видно будет, потом поймёшь.

— Не могу я так. С ней не могу. Не такая она, чистая. Понимаешь…

— Все они чистые, пока рога не наставят.

— Зря ты так…

— Как есть, так и говорю.

— Есть же верные…

— Может, где-то и есть, а я не встречал, поманишь пальцем, и уже на шею тебе вешается.

— Бабник ты, Ванька, бабник.

— А я и не спорю, люблю женщин, сам знаешь. А что тут плохого?

— Наверное, ничего, — возразить было нечего, — только несерьёзно всё это как-то.

— А что тут серьёзного, помнишь, как в кино: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего зря время терять».

— Вот я и говорю, надо уже остепениться.

— Куй железо, пока горячо. Сам то женатый? Семеро по лавкам?

— И мне тоже пора.

— Слушай, Никит, давай замнём для ясности. Я сказал, ты услышал, чего из пустого в порожнее переливать.

До заправки ехали молча.

Заправочная станция-теремок была на прежнем месте, и в окошке всё так же скучала Василиса.

— Ну что, кладоискатели, нашли свой клад?

— Клада не нашли. А ты своё счастье встретила? — Съязвил Иван.

— Встретишь тут. Сидишь полный день, смотришь в окно на вашего брата, и хоть бы один нормальный попался.

— А мы что же, ненормальные? — Удивился Иван.

— Все вы одинаковые, только одно на уме. Серьёзного никого нет.

— Я серьёзный, — не унимался мой приятель.

— Балабол ты! Вот с другом твоим я попытала бы счастье, настоящий, серьёзный.

— Зато я весёлый, — нашёлся Иван.

— Ветер у тебя в голове, ты как перекати поле, сегодня здесь, завтра там, так что твою весёлость ни к чему не приклеишь. Поматросил и бросил. Видели таких, знаем.

— И ничего подобного, — не сдавался Ваня.

— Не нагулялся ты ещё, Иван, не знаю, как по батюшке. Было бы мне шестнадцать, может и пошла бы с тобой, а мне двадцать семь, и уже приключений не хочется. Хочется, чтобы как за каменной стеной, надёжно и спокойно.

— Ну, насильно мил не будешь. Прощай, Василиса Премудрая!

— Прощай, Иван Царевич, — ответила девушка.

Всю дорогу до города Иван молчал. Подвёз его к дому, помог перенести вещи на третий этаж и поехал в гараж.

Холостяцкая квартира встретила прохладой. Заглянула соседка, Света, миловидная брюнетка возрастом к тридцати годам, такая же неустроенная и одинокая, как и я. Отдала ключи от квартиры.

— Ну как? Удачно съездили? Я тут и рыбок кормила, и цветы поливала. Всё в порядке. Может, зайдёшь с дороги? У меня как раз суп горячий и блины с вареньем.

— А что, зайду, поем горячего.

— Ну, я тогда дверь закрывать не буду, заходи.

— Минут… через полчасика забегу.

— Давай, я жду.

Переоделся, умылся, побрился и пошёл в гости, вещи разберу потом.

Я ел горячий наваристый суп, а она сидела напротив, подперев голову руками, и смотрела.

Доел. Засуетилась. Убрала тарелку, на столе появились стопка тонких ажурных блинов, варенье в блюдце.

— Чай с жасмином пойдёт?

— Пойдёт, спасибо. Что сама-то не ешь?

— Я уже пообедала. Люблю смотреть, как едят мужчины.

Вздохнула.

— Неустроенные мы с тобой какие-то, всё одни да одни. Вроде и не уродина, а замуж никто не зовёт.

— Ну, что ты, Свет, будет и на твоей улице праздник.

— Может, и будет… Только женская красота не вечна, ещё немного, и ни детей, ни семьи… Это у вас, мужиков, чем старше, тем брутальней, а мы отцвели и завяли… А для утехи не хочу, уж лучше одной.

— Ой, что это мы с тобой, начали за здравие, а окончили за упокой. Ты-то как? Удачно съездил?

— Можно сказать, что удачно. Кладов не нашли, но отдохнули хорошо, душевно.

— Интересно, наверное. Покажешь, что нашёл?

— Да я в гараже оставил. Ничего интересного. Потом принесу.

— А может, и мне с вами, когда-нибудь. Может, понравится, а то всё в четырёх стенах да у компьютера. Хоть воздухом подышу. Вон ты какой приехал, загорелый, свежий.

— А что, давай. Если не передумаешь, в следующий раз возьмём с собой. Только кто будет за цветами приглядывать?

— Ничего, день другой переживут.

На том и распрощались, разошлись.

Ах, как не хотелось утром вставать. Спал бы и спал. И сны были приятные. Снилась Катерина. Мы с ней что-то искали или шли куда-то… Но её помнил чётко, словно рядом стояла. Появилась горечь утраты, словно что-то не сделал или не доделал. И от этого пришло ощущение неправильности, незавершённости.

Шёл на работу, а в душе всё росло и крепло это чувство. Хотелось всё бросить, уехать куда-нибудь подальше и идти в неведомое в поисках самого себя.

На работе был рассеян и угрюм. А к вечеру зашёл в кабинет к начальнику и выпросил неделю за свой счёт. Долго просить не пришлось, видимо, весь мой вид, вся решимость говорили сами за себя.

Вечером ходил из угла в угол, никак было не найти места. Зашёл к Свете, отдал запасные ключи, сказал, что надо уехать. Больше ничего объяснять не стал.

Засыпал плохо. Возбуждение всё никак не могло улечься, словно впереди меня ждало что-то очень важное, необходимое.

Глава седьмая

Возвращение

Ехал и думал, как будет выглядеть моё возвращение, что скажу, как примут, и примут ли?

Знакомая заправочная станция. Иду к окошку.

— Молчун? Быстро ты. Потерял что ли что?

— Потерял.

— Что? Если не секрет.

— Себя.

— Вон как тебя прижало… Если в Заблудовке потерял, вряд ли найдёшь, — Василиса посмотрела с сожалением.

— Может, и найду.

— Может, и найдёшь, кто знает, вдруг повезёт.

Камень у трёх дорог. Трактор «Беларусь» с телегой, на телеге дрова. Вокруг телеги ходит знакомый тракторист Сергей. Остановился возле него, вышел, поздоровался.

— Здоров, здоров… Понравилось в наших краях?

— Понравилось.

— То-то я смотрю, зачастил, позавчера уехал, сегодня назад приехал. В Заблудовку опять?

Кивнул.

— Не иначе Катюха приворожила. Вся в бабку, в Степаниду. Пропадёшь ты, паря, как в омут головой.

— А что так?

— Да вот так. Сила в них неимоверная, в глазах утонуть можно. Не захотят, не уйдёшь. Участковый три дня по лесам ездил, выехать не мог. Если бы не я, так дороги и не нашёл бы.

— А ты как же?

— А что я? Я здесь свой, навроде того лешака, что народ кругами водит. Он водит, а я вывожу.

— Как так?

— А так. Мы с ним вроде как родня, — Сергей засмеялся. — Я же волк, к тому же серый.

Он опять рассмеялся.

— Да ты не парься, здесь больше разговоров, чем правды. У страха, сам знаешь, глаза велики. А если не боишься, то сам чёрт тебе не страшен. А к Катьке приглядись, девка хорошая. Только не обижай её, она мне как сестра. Ну, всё, давай, поеду. Мне ещё рейс надо сделать, — и уже из кабины, — ни пуха тебе!

На этот раз я не плутал, словно вёл меня кто. Доехал быстро, без приключений.

Ещё на подъезде увидел Катерину. Ходила с металлоискателем. Остановился, вышел.

— А я боялась, что ты не приедешь. Смотри, что нашла, — на её ладони блеснула серебряная полтина.

А мне хотелось её обнять, прижать к себе, еле сдержался и почти спокойно сказал:

— Повезло, значит. А я вот… У меня ещё неделя отпуска образовалась.

— Как хорошо! Покопаем вместе?

— А я вам ещё не надоел?

— Да нет, что ты, бабушка будет рада, и дедушка тоже, — добавила она. — И мне нескучно будет, у меня ещё три дня.

— А я вот, — снова промямлил, — потянуло что-то сюда.

— Так бывает. Чувствуешь внутри, вот здесь, — показала на грудь, — что надо, и делаешь.

— Мне неудобно, просто… если можно я в палатке… у меня палатка…

— И не думай даже. Чуланчик свободный, мы как чувствовали, не разбирали его даже. Подвезёшь до дома? Как раз к обеду.

Подъехали почти к самому крыльцу. Из-за дома выбежал Кусай, деловито обнюхал нас и машину.

— Ну, что, Кусаюшка… Скучал? — Катерина погладила его по голове.

Кусай прижался к её ногам, поглядел умными глазами.

— Он у нас старенький, ещё в школу со мной бегал.

Действительно, морда у собаки была в подпалинах седины, но пёс был не по возрасту жив и подвижен.

На крыльцо вышла Степанида:

— А, Никита, вернулся, значит, — она смотрела добрыми с озорным блеском глазами. — Катерина все глаза в окно проглядела.

— Бабушка! — Катя смутилась.

— Что, бабушка, или неправду говорю? Давайте в дом, полдничать будем. Деда ждать не стоит, он в Загорье ушёл, кобыла там захромала.

На этот раз я не хотел кушать на дармовщинку. Что купить, не знал, поэтому привёз муки, крупы, подсолнечного и оливкового масла.

Степанида всё это приняла без лишних вопросов.

Ели молча. Каждый думал о своём.

Я — о том, что в прошлый раз мы оказались здесь случайно, и у нас была цель, а в этот раз я приехал: здравствуйте, я ваша тётя, и даже не могу для самого себя обосновать свой приезд. И это странно.

Пил чай с капустным пирогом и посматривал на Катю.

После обеда мы сидели возле дома, под навесом, она показывала свои находки, рассказывала, где, что нашла, а я молчал и думал, что не знаю о ней ничего. Ни где живёт и работает, ни где училась или учится — всё как в тумане.

Пожалуй, про меня они знают почти всё, а её жизнь — сплошное белое пятно. Что я знаю? Что Степанида отнюдь не проста, в округе её считают сильной знахаркой, а некоторые кличут и ведьмой. А Валентин Фёдорович? Этот вроде больше со зверьём, местные зовут его лешаком. А о Екатерине я вообще ничего не знаю.

И словно прочтя мои мысли:

— Я живу недалеко от Ярославля. Закончила физфак МГУ, но это не делает меня сухой и чёрствой, — она улыбнулась. — Работаю я не по специальности, училась для того, чтобы понять.

— Что понять?

— Вот это, — она взяла найденную ею алюминиевую ложку, положила на ребро ладони. Ложка словно восковая потеряла форму и повисла на руке. Она взяла её и словно пластилиновую скатала в комок.

— На, — протянула его мне.

Я не верил своим глазам

— Это что, фокус такой?

— Это я такая. Боишься меня? — Посмотрела прямо в глаза.

— Я не боюсь, это просто неожиданно как-то.

— В университете я не нашла того, что искала. Сейчас я преподаю цигун. Училась в Китае.

Вот тебе и поворот… Вот это приехали…

Катерина вздохнула:

— У нас это по роду, по женской линии передаётся. Люди боятся того, что не могут понять или объяснить.

— Да, это понятно.

— На самом деле устаёшь быть другой. Это тяжело, если не принять всё как есть. Мама не приняла, ушла рано из жизни.

Катерина опять вздохнула.

— Приходится быть сильной и независимой. Это мало кому нравится, или боятся и уходят, или не принимают и всё равно уходят. Но я такая, как есть, не переделаешь.

Поэтому преподаю цигун. Он учит контролю и пониманию движения энергии. У мастеров эти знания традиционны, они не противоречат их картине мира, а мы слишком погрязли в материальном, разучились доверять себе.

И вообще люди привыкли к чудесам, которые демонстрирует мастера, и не требуют объяснений, принимают как есть. Так легче жить, не приходится быть белой вороной.

Немного помолчала.

— Я тебе открылась потому, что вижу твою большую душу. Она чистая, словно вода из родника. Такие люди встречаются нечасто, они как дети, незамутнённые корыстью или самомнением, и это не от лукавого, я так вижу.

Я почему-то принял её откровенность сразу и безоговорочно, словно это само собой разумеющееся, словно так оно всегда было и будет.

В голове не было вопросов и сомнений. Пустота… Мысли ещё не родились, кристаллы вопросов ещё не приняли форму, не были огранены.

Катерина смотрела куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то.

Кусай сидел рядом, положив голову на её колени.

Я тоже молчал. Я вернулся сюда в попытке найти себя и вот окончательно потерялся. Вопросов не было, но не было и ответов.

— Если хочешь, я завтра тебе кое-что покажу. Но это далеко отсюда, километров шесть или семь.

— Хочу, конечно.