Бесплатный фрагмент - Навстречу Толстому

Как появилась эта книга

Эта книга родилась неожиданно. Всё началось с перевода толстовского сборника «О любви» («On Love») и моей книги «Слова-открытия» («Words of Discovery»). Казалось бы, обычная работа: подобрать точные слова, сохранить интонацию, передать смысл. Но процесс перевода заставил меня взглянуть на Толстого по-новому.

Я начал замечать то, что прежде ускользало. Некоторые его фразы невозможно было просто переложить на другой язык — за ними стоял не только смысл, но и глубокий личный опыт. В каждом слове всё яснее проступал сам Толстой: его способ видеть жизнь, его духовные искания, его удивительная способность одновременно сомневаться и свидетельствовать о жизни.

Так появились «Слова-открытия». Но вскоре стало ясно: этого недостаточно. Работая с текстами Толстого, я чувствовал, что за ними скрывается нечто большее, чем может вместить любой перевод. И тогда возник уже другой вопрос: кто такой Толстой?

Эта книга родилась из попытки ответить на этот вопрос. Поэтому она не является книгой для переводчиков. Перевод оказался лишь неожиданным поводом выйти навстречу Толстому. Мне хотелось не просто «переложить» Толстого на другой язык, а вслушаться в его голос и прикоснуться к опыту, который стоит за его словами

Бывали моменты, когда мне казалось, что я приближаюсь к тайне Толстого. Иногда я ошибался, иногда заходил в тупик, оставляя слово нетронутым, потому что перевод лишь обеднял его. Именно эти ошибки, сомнения и поиски постепенно расширили мой взгляд на Толстого.

Эта книга — третья ступень пути, начавшегося с книги «О любви» и продолжившегося в «Словах-открытиях». В первой книге мы всматривались в Любовь, во второй — в слова, которыми Толстой свидетельствовал о жизни. Здесь же мы попробуем всмотреться в самого Толстого.

Именно поэтому книга называется «Навстречу Толстому». Ведь идти ему навстречу — значит не столько искать ответы о нём, сколько следовать за его словами. От слова — к опыту, от опыта — к тайне.

Кто такой Толстой, если не моралист и не философ?

Признаться, еще несколько лет назад я бы не задумываясь ответил: конечно, Толстой — великий учитель жизни, моралист и философ. Кажется, именно так его принято воспринимать до сих пор: Толстой учит, как надо жить, Толстой дает ответы, Толстой знает истину.

Однако по мере работы над книгами «О Любви» и «Слова-открытия» это представление начало меняться. Сначала на моих глазах рассыпался Толстой-рационалист, затем — Толстой-моралист, а теперь постепенно уходит и образ Толстого-философа. И происходит это не потому, что я узнал о нем что-то новое, а потому, что начал внимательнее вслушиваться в его собственные слова.

Меня всегда поражало одно обстоятельство. Человек, проживший более восьмидесяти лет, прошедший через войну, семейные трагедии и глубочайший духовный кризис, создавший величайшие произведения мировой литературы, пишет в дневнике:

Только теперь… начинаю немного понимать смысл и значение жизни…

Не понял. Не открыл. Не достиг. Начинаю понимать. Рационалист так написать не смог бы.

Еще больше меня поразила запись из «Исповеди»:

Разум работал, но работало и еще что-то другое, что я не могу назвать иначе, как сознанием жизни.

В этих словах скрыт один из главных ключей к пониманию Толстого. Европейский философ XIX века, вероятно, поставил бы точку после слов «разум работал». Но Толстой идет дальше:

…но работало и еще что-то другое…

И совершает почти невозможное для философии:

…что я не могу назвать иначе…

Он не пытается подменить живой опыт готовым определением. Он не называет это ни духом, ни волей, ни Богом, ни интуицией. Он честно признается в своей неспособности дать имя тому, что переживает. И вдруг понимаешь: Толстой почти никогда не учит.

Он свидетельствует.

Это слово стало для меня главным открытием. Раньше я был уверен, что Толстой — учитель жизни, но теперь вижу: это не так. Учитель объясняет, философ определяет, моралист наставляет. Толстой же делает нечто иное. Он говорит: «Посмотри… Мне казалось… Я ошибался… Теперь я начинаю понимать… Не могу назвать иначе…»

Он словно приглашает читателя пройти рядом несколько шагов. Даже его поздние дневники лишены учительства — это тихое свидетельство человека, который до последнего дня не переставал удивляться жизни.

Постепенно менялся и мой взгляд на его «слова-открытия». Сначала я думал, что это просто термины его духовного словаря. Потом — что это выражение личного опыта. Но и это неточно. Слова Толстого ничего не объясняют, они лишь указывают. Именно поэтому они так часто непереводимы:

• Pravda — не слово.

• Toska — не чувство.

• Probuzdenie — не событие.

• Nichto — не философская категория.

• Lubov’ — не абстрактная идея.

Каждое из них — лишь указатель на пережитый опыт. Проблема их перевода оказалась вовсе не филологической: я всё это время думал, что переводил слова, а на деле пытался перевести опыт.

Менялось и понимание самого Толстого. Раньше мне представлялось, что он идет к Любви. Потом — что Любовь идет ему навстречу. Теперь я не уверен даже в этом. Любовь никуда не идет. Она просто есть. И тогда оказывается, что Правда, Радость, Совесть, Тоска, Пробуждение и Исполнение — это всё Любовь. Даже Ничто — лишь последняя иллюзия перед встречей с ней.

Возникает еще одно открытие: главный герой духовных исканий Толстого — не он сам и даже не Любовь как понятие. Главный герой — сама Жизнь. Та самая, которую он называл «сознанием жизни». Пожалуй, это самое прекрасное и самое «толстовское» его определение.

Если бы меня спросили сегодня, кто такой Лев Толстой, я бы не назвал его ни моралистом, ни философом, ни учителем. Эти слова слишком тесны.

Толстой — свидетель Жизни.

И, возможно, именно поэтому он остается нашим современником. Свидетель ничего не навязывает. Он лишь говорит: «Я это увидел. Посмотри и ты».

А само открытие всегда остается за читателем.

— P.S. —

В этом и заключается парадокс Толстого: чем меньше он претендует на роль пророка, тем более пророческим становится его голос. Мы привыкли искать в его текстах догмы, правила и систему, но, отбросив их, мы обнаруживаем нечто гораздо более ценное — живое присутствие.

Толстой — это не тот, кто указывает путь, а тот, кто подсвечивает дорогу, по которой мы уже идем, но которую не замечаем из-за суеты ума. Его «учительство» — это лишь форма, в которую он пытался облечь свое изумление перед фактом существования. Но за этой формой всегда пульсирует нечто большее: чистое, не замутненное концепциями «сознание жизни».

Когда мы перестаем требовать от него ответов, он перестает быть «великим писателем» или «сложным мыслителем» и становится тем, кем он был на самом деле — нашим спутником. Он не возвышается над нами с высоты своего гения, он стоит рядом, вглядываясь в ту же темноту, в которую вглядываемся мы, и тихо говорит: «Смотри, как здесь светло».

И в этот момент исчезает дистанция. Исчезает Толстой-икона, Толстой-памятник, Толстой-учебник. Остается только человек, который до последнего вздоха был влюблен в саму возможность быть, чувствовать и осознавать.

Возможно, именно в этом и заключается его главное завещание: не «знать», как жить, а «быть» в жизни настолько полно, чтобы само это присутствие стало ответом на все вопросы. Он не оставил нам инструкцию. Он оставил нам приглашение к пробуждению. И это приглашение остается открытым для каждого, кто готов отложить в сторону свои ожидания и просто, как он, начать понимать.

Навстречу Толстому

От слова к опыту, к тайне

Почему появилась «Pravda»

Когда я начинал работу над английской версией книги «Слова-открытия», решение оставить слово Pravda непереведённым казалось чисто техническим. Английское truth не вмещало в себя того объёма, который открывался в толстовском слове. Но постепенно стало ясно: вопрос гораздо глубже.

Pravda появилась не потому, что я не нашёл удачного эквивалента. Она появилась потому, что Толстой не всегда говорит о truth.

Для англоязычного читателя truth — это прежде всего истина как противоположность заблуждению. Это слово из мира мысли; оно отвечает на вопрос: «Что истинно?». Толстой же почти никогда не начинает с этого вопроса. Его Правда рождается раньше всякого рассуждения. Она узнаётся человеком прежде, чем становится мыслью. Именно поэтому после Арзамасской ночи он пишет не о том, что «понял истину», а о том, что почувствовал невозможность жить прежней жизнью. Совесть ещё не нашла слов, но уже знает дорогу.

Правда у Толстого обладает удивительным свойством: она никогда не бывает только философской или нравственной категорией. Она одновременно является истиной, совестью, жизнью, любовью и внутренней верностью самому существованию. Поэтому она оказывается гораздо ближе к слову «дом», чем к слову «идея».

Здесь и возникло первое искушение переводчика. Можно было бы написать truth — и читатель понял бы очень многое. Но одновременно он потерял бы самое важное: он перестал бы удивляться.

Мне кажется, в этом одна из главных бед перевода: иногда он оказывается слишком понятным. Читатель получает готовый ответ раньше, чем успевает задать вопрос. Толстой же никогда не спешит объяснять самого себя.

И всё же Правда появляется у него не сразу. Более того, в книге «О любви» («On Love») она несколько раз исчезает из английского текста.

Когда Толстой вспоминает смерть брата Николая, он пишет:

Правду он говаривал, что хуже смерти ничего нет.

В переводе это звучит так:

He used to say that nothing is worse than death.

Правда исчезла. Ошибочен ли этот перевод? Думаю, нет. В тот момент Толстой ещё не говорит о Правде как о явлении. Это просто живая интонация русской речи. Если бы мы написали «Pravda, he used to say…», это было бы насилием над текстом.

То же самое происходит с князем Андреем:

При такой одинокой, с одним Богом жизни, правда, нет уж побуждений к добрым поступкам ради славы людской…

Я перевожу:

In such a solitary life, alone with God, there are indeed no longer any motives…

И здесь Правда снова исчезает. Совершенно справедливо: она выполняет лишь служебную функцию. Это ещё не толстовская Правда.

Но вот появляется Анна Каренина:

А когда видишь правду, что же делать?

В книге «On Love» я перевожу это как:

But when one sees the truth, what is one to do?

И сегодня я считаю этот перевод верным. Переводить здесь Pravda было бы преждевременно. Анна ещё не встретилась с той Правдой, которая откроется нам позднее. Она находится внутри собственного разрушенного мира и пытается понять происходящее умом. Она начинает видеть правду о самой себе, о своей жизни, о невозможности вернуться назад. Это правда её сознания, правда её ума. Поэтому truth здесь — удивительно точное слово.

Но книга «Слова-открытия» задаёт другой вопрос: а какую правду увидела Анна?

И тогда происходит нечто удивительное. Мы возвращаемся к уже переведённому тексту и обнаруживаем, что перевод был верен, но не был окончательным. Пожалуй, здесь проявляется важный принцип: перевод — это не всегда окончательный ответ. Иногда это лишь первое прочтение. И это не изъян, а неизбежное следствие самого толстовского пути.

— P.S. —

Если мы признаем, что перевод — это живой процесс, а не застывший памятник, то «неточность» перестает быть ошибкой. Она становится приглашением к диалогу. Мы оставляем читателю пространство, в котором он может сам дорасти до того смысла, который Толстой закладывал в свое слово постепенно, шаг за шагом.

В конечном счете, Pravda в английском тексте — это не просто транслитерация. Это маркер того момента, когда слово перестает быть инструментом описания и становится самим явлением. Это точка, в которой переводчик отступает в сторону, позволяя читателю встретиться с Толстым напрямую, без посредничества привычных понятий.

И если в какой-то момент читатель вдруг остановится, встретившись с непривычным словом и спросит себя: «Почему здесь не truth?», — значит, перевод достиг своей цели. Он заставил читателя не просто прочитать текст, а пережить его вместе с автором.

Ведь и сам Толстой никогда не приходил к своим словам-открытиям сразу. В книге «О Любви» сначала рождалась Радость. Затем — Совесть, Тоска, Ничто, Пробуждение. И только в конце пути выяснялось, что всё это время речь шла об одном и том же.

Мне кажется, с Pravda произошло именно это.

Книга «О любви» стала нашим первым знакомством с Толстым. «Слова-открытия» предлагают прочесть его заново. И тогда становится ясно, почему некоторые понятия сопротивляются переводу. Не потому, что они непереводимы филологически, а потому, что они еще не до конца раскрылись перед нами самими.

Мне нравится мысль, что Pravda не появилась в книге «О любви». Она словно ждала своей собственной книги. И в этом есть что-то глубоко толстовское: читатель проходит путь Любви, чтобы однажды вернуться назад и обнаружить слова, глубины которых он прежде не замечал.

Тогда понимаешь: truth не было ошибкой перевода. Это была лишь первая встреча. А Pravda — это уже продолжение разговора.

Самое удивительное открытие ждало меня впереди. Оказалось, что слово Pravda открывает не только само себя — оно открывает самого Толстого. Того Толстого, которого невозможно загнать в рамки моралиста, рационалиста или философа. Толстого, который всю жизнь не столько искал ответы, сколько учился узнавать Правду прежде, чем она облекалась в слова.

Наверное, поэтому Pravda и появилась в «Словах-открытиях» («Words of Discovery») и, как продолжение, в этой книге. Некоторые слова заслуживают того, чтобы быть не переведенными, а услышанными впервые.

Почему появилась «not-Pravda»

История not-Pravda оказалась для меня даже интереснее истории самой Pravda. Cлово «Pravda» я в какой-то момент начал узнавать, а вот слово «not-Pravda» мне пришлось сначала потерять, чтобы обрести вновь.

Когда я работал над книгой «On Love», слово «неправда» не вызывало вопросов. Оно казалось прозрачным и легко переводилось на английский привычными эквивалентами. Вспомним последние мысли Анны Карениной:

Все неправда, все ложь, все обман, все зло!..

Тогда я перевел это как:

Everything is untrue, everything is a lie, everything is deception, everything is evil…

Или возьмем более поздние записи Толстого:

Сатану нельзя изгнать сатаною, неправду нельзя очистить неправдою… — Falsehood cannot be cleansed by falsehood…

Эти переводы казались верными, но лишь на поверхностном уровне. Все изменилось, когда я начал работу над «Words of Discovery». Вглядываясь в слово «Правда», я заметил важную деталь: Толстой противопоставляет не истину и ложь, а именно Правду и нeПравду. Это принципиально иная логика. В обычном понимании ложь — лишь отрицание истины. У Толстого же — нeПравда понятие гораздо более широкое. Ложь, обман и зло — лишь её частные проявления. Сама же нeПравда — это не просто набор ложных высказываний; это способ существования, целый мир, который кажется подлинным, но постепенно обнаруживает свою подмену.

Именно поэтому меня остановили мысли Анны. В русском тексте она перечисляет: «Все неправда, все ложь, все обман, все зло…». Если перевести начало фразы как «Everything is untrue», возникает странный эффект: остальные слова — ложь, обман, зло — звучат сильнее, а untrue просто растворяется среди них.

Тогда я задался вопросом: что, если Анна увидела не falsehood? Что, если она увидела отсутствие Правды?

Так родилось решение: not-Pravda.

Сначала оно казалось непривычным, но чем дольше я в него вчитывался, тем точнее оно звучало. Not-Pravda не подменяет толстовское слово английским эквивалентом, а сохраняет связь с первоисточником, указывая на зияющую пустоту там, где должна быть Pravda. Это не просто ошибка или заблуждение — это именно отсутствие Pravda.

По-новому зазвучала и фраза: «Неправду нельзя очистить неправдою». Если раньше я переводил её как «Falsehood cannot be cleansed by falsehood», то теперь слышу иной, более глубокий слой: Толстой говорит о мире not-Pravda, который невозможно исцелить средствами самого этого мира. Not-Pravda способна лишь воспроизводить себя — подобно тому, как зло порождает зло, а насилие — насилие.

Самое удивительное произошло, когда Pravda и not-Pravda оказались рядом. В этот момент оба слова перестали быть просто переводом и стали открытиями. Читателю больше не нужно объяснять их до конца. Пройдя путь через Радость, Совесть, Тоску, Ничто, Пробуждение, мы обрели способность встретиться с Pravda и not-Pravda напрямую.

Стало ясно: not-Pravda появилась не потому, что английскому языку не хватило слов. Она появилась потому, что Толстой говорил о чем-то большем, чем falsehood. И единственный способ сохранить это открытие — не переводить его до конца.

В этом «непереводе» и кроется ключ к тому, как Толстой работает с языком. Он не просто использует слова — он их пробуждает.

— P.S. —