Бесплатный фрагмент - Настоящий негодяй

Настоящий негодяй

— Главное, чтобы никто ничего не знал…

Она прорвалась сквозь их общую дремоту своим приятным грудным голосом. Он ничего ей не отвечал, думал: «Но ведь это ничего не меняет… Она так говорит, словно хочет, чтобы я еще и верил в такую порядочность».

Он не понимал — зачем.

И вот как так?

В квартире живущего с мамой товарища (неопрятной, в центре Питера), с женщиной на двадцать пять, а возможно, и все тридцать лет старше — зачем ему думать, что они не делают ничего плохого?

Она не то чтоб решилась на адюльтер, ей не нужно было решаться. У нее не было «комплексов». У нее была юность в мажорской хипповской тусовке. Однажды она поведала ему, как проходили секс-вечеринки у питерских хиппи из хороших семей. Этот рассказ даже на фоне знакомства с творчеством одной порнозвезды поражал воображение.

Он не запал на нее как на женщину, но притянут был изощренными штучками. Жил в раздвоенности с тех пор. Однозначно в ней нравились, пожалуй, только крупные упругие молочные с постоянно торчащими сосками железы. И все у них происходило пока без наступающего у пар рано или поздно однообразия.

И, надо сказать, произвели впечатление коварство, беспринципность, отсутствие рефлексии. Ее совершенно не смущало то, что этим всем она унизила своего мужа, свою семью, детей, себя. И пошла на это не из-за какой-то безумной любви…

Само собой, молодой человек понимал: для нее это что-то вроде занятия по ОФП. Полезно для здоровья, приятно, одни плюсы, никаких минусов. Главное, она считает, не расстроить кого-то знанием об этой их общей физической подготовке.

Он понимал: не смог бы так. То, что по отношению к нему эта женщина получалась сверхчеловеком, унижало уже его. Но и возбуждало тоже. Какой-то клубок извращенных эмоций…

— Главное, чтобы никто ничего не знал…

Она нежно поцеловала своему любовнику самое интимное, встала с кровати, одновременно успокаивая ладонью суетливые груди.

— Пойдем вместе в ванну?

Там его снова разобрало. Получилось еще дольше и уже совсем мучительно-остро.

«Главное, чтобы никто ничего не знал…» — звучало у него внутри, пока смывали с себя грешные выделения.

В отличие от большинства ровесников, он ни с кем никогда не делился информацией о своей интимной жизни.

Во-первых, особенно и нечем было.

Во-вторых, для него это было чем-то сложным. Психологически. И воспитание…

А она думала: молодой, а парни всегда друг другу без стыда такие вещи рассказывают, небось хвастался, что его женщина ему… Главное, резюмировала, чтобы не называл меня нигде, а «это все» — не так важно…

А он пытался понять, что же она вкладывает в сказанное. Говорит она вот это: «Главное, чтобы никто ничего не знал», — а что вкладывает в эти слова?

Ведь, рассуждал он, многие знают, что она, как сказала бы покойная бабушка, шалашовка. Как минимум — все эти ее подруги, бывшие все… Ну, если называть все своими словами. А если люди этого вслух не произносят, то что ж, она приличная женщина? Нет, конечно. Что, она сама не понимает, кто она? А почему тогда ей спокойно? Потому что она себе разрешила?

Или главное тут в том, что она просто не хочет скандала и убеждает себя?

У нее и так все есть.

А с ним — вприпрыжку бегущим на каждое свидание партнером — весь мир, можно сказать, в кармане.

В любом случае — поведение аморальное.

А зачем ей мораль?..

Они мылись вдвоем под душем.

Она хорошо намылилась, тщательно прошлась мочалкой, теперь смывала с себя все это…

Совершенно, отметил стоя он с ней в ванне, не смущает, что не ее мочалка, все тут не очень чистое, никакой брезгливости. Может быть, она просто небрезгливая?..

Когда все только начиналось, они зашли с ней в общепит на Невском, чуть ли не в тот, где отравился Чайковский, сели за столик, заказали чаю. Она сидела напротив. Его руки скользнули ей под расстегнутое пальто… Увидев удивленные глаза одного из посетителей, отстранился…

Если говорить об этих отношениях, он не просто чувствовал себя неприличным человеком, ощущал себя настоящим негодяем, и ему было интересно, как это вот так она считает себя приличной. Сама об этом сказала. В тех рассуждениях получалось, раз не знают, то и приличная.

«Какие, — думал он, — мы все-таки разные…»

Она осмотрела себя в зеркале — нет ли засосов? Их, впрочем, никогда не оставалось. Потом стояла посреди комнаты в одном лифчике. Выпростала свои груди, отклячила зад — получилась классическая шлюха с игральных карт: ну, как я тебе?

Негодяю уже не хотелось.

Первый раз у них случилось у окна. Потом он подумал: их могли видеть из дома напротив. А ее, кажется, мало что смущало. Он, когда вспоминал, удивлялся: обычно я не такой, а тут такое… У него (голодный во всех смыслах курсант) женщин до этой была одна всего. Да и та — лимитчица из трамвайного депо, грязная и глупая. Один стыд.

— В четверг смогу.

Он — вуаля! — сделал руками жест светского француза: готов!

Они вышли из квартиры, он быстро запер дверь — нужно было постараться ни с кем на площадке не столкнуться, по лестнице спустились, избегая заминок, четко, словно диверсанты.

На улице напустила серьезность, вид стал совсем не такой, как в квартире. Если б кто-то из знакомых встретил… Этот? Подсказала дорогу, курсант, не знал, как к метро пройти…

Уже не вытягиваясь к нему, почти сухо, напомнила:

— Главное, чтобы никто ничего не знал…

Юркнула на заднее сиденье ждущего автомобиля.

(Он, подтянув молнию уставной куртки, поглядывая наискось и поверх воротника, шел к метро.)

Глядя вперед серьезным, но пока еще сохранившим остатки веселости взглядом, скомандовала:

— Выезжай на Суворовский, а там я, может быть, пройдусь немного…

Ужин либерала

Звезда советского рокабилли Агогов раздраженно тряхнул тщательно набриолиненным в семь утра коком. Последовали — эффект домино — другие движения, звуки… Брякнули о полированную столешницу молнии косухи, купленной в магазине на Оксфорд-стрит (носил зимой и летом, в помещении не снимал). Ковбойский сапог задел пустые пивные — звякнули — бутылки под столом… Текст ведущего, который предстояло произнести в эфире, представлял собой безобразный черновик: тетрадный лист, исчерканный шариковой ручкой…

Накануне развала СССР и Югославии у ансамбля, в котором Агогов выполнял функции лихого контрабасиста, периодически запрыгивающего на инструмент и так на нем играющего, в Загребе вышла пластинка, в записи которой участвовал знаменитый Оркестр Народной Республики Албания. Будущее десятилетие обещало студийную работу в Мемфисе, концерты в Будапеште и Киеве…

В лихие девяностые на родине рокабилльщикам и по отдаленной провинции чес не предлагали. Намечавшуюся запись в Мемфисе отменили.

Агогов делал на радио программу — чем еще заняться! Глядишь, не вся публика забудет, да и повод с музыкантами, продюсерами, которые в основном на поприще низкопробной попсы теперь подвязались, пообщаться. Верилось, лет-то еще не очень много, будут концерты, альбомы…

Вещала радиостанция — начало девяностых — на территорию всего бывшего СССР. Сочиняя текст, который произнесет в микрофон на записи своей программы, Агогов разбирал каракули многочисленных радиослушателей.

Тут же внештатный корреспондент Олег, заспанный и непричесанный (минувшую ночь коротал на редакционной раскладушке), в новом с вещевого рынка китайском свитере накручивал диск одного из пяти телефонов, бубнил что-то в трубку…

Агогов прислушался — обсуждал с потенциальными арендодателями и агентами нюансы сдаваемого жилья.

— Шестьдесят долларов в месяц? Метро… Какое? Четыре остановки? На электричке?! Я думал, метро там рядом…

Только Агогов заносил авторучку, чтобы что-то написать, как слышал:

— Залог — еще шестьдесят?! А нельзя потом?..

Агогов косился на литровую бутылку рома, загороженную от любопытных глаз раскрытой энциклопедией советского рокабилли за авторством Бульбонского. «Вчера, — соображал он, — содержимое чуть ниже верхнего края этикетки было. А сегодня на сантиметр целый ниже. Олег этот отпил, скорее всего. Не спалось на раскладушке…»

— Слуште, у меня только шестьдесят.

На другом конце провода, похоже, категорически отвергали компромисс.

— Да… Но через неделю будут и на залог баксы…

Внештатник стукал трубкой об аппарат, в горячке телефонных бесед забыв про Агогу, сокрушался:

— Вот суки…

Ему хотелось курить, но сигареты кончились.

— Блин, шестьдесят баксов им мало…

«Кто ему декадный пропуск выписывает? Евгенич, что ли? Ну и шел бы к ним…» — Агогов закипал…

Внештатник от соседства тоже не был в восторге. Он собирался, пока никого нет, с утра пораньше обзвонить по объявлениям о сдаче всякие варианты, а потом съездить посмотреть, ему надо было срочно куда-то заселиться, а этот нормально поговорить не дает — ерзает, кряхтит, да и слушает все, что он, Олег, говорит по телефону.

«Все равно, — думал, — хер с ним», — и снова снимал трубку и крутил диск редакционного телефона…

— Здравствуйте. Вы сда…

— Может, хватит?! — Агогов резко развернулся и сидел теперь вполоборота. — Мне программу записывать через двадцать минут.

Олег знал, что Агога вписан Бульбонским в энциклопедию советского рокабилли как основатель направления, а также что у контрабасиста самая популярная программа на радиостанции.

— Извини. — Олег аккуратно положил трубку на телефонный аппарат и вспомнил, что на прошлой неделе Агогов в ярости порвал паспорт внештатнику Курсикову: чтобы подольше не смог выписать декадный пропуск на радиостанцию.

Олег вышел из комнаты и пошел к лифтам, чтобы подняться на этаж, где находились монтажные. В этот час уже мог появиться Дмитриев.

Уборщица приходит в шесть утра, накануне все разошлись после ночного эфира в половине второго. Внештатник не выспался, не ел, давно хотел курить.

Те два глотка, что он тайком отпил из бутылки Агогова, его не столько наполнили благодарностью к звезде советского рокабилли, сколько заставили испытать негодование: нечем закусить крепкое и довольно противное пойло! Роль закуски играли радийный магнитофон и бобина с альбомом «Капитал» Тэда Тэгского. Слушал Олег одну-единственную нравившуюся ему в те дни песню «Либерал». Когда в комнате никого не было, а ночью и не было никого, он под нее двигался — между стульями и столами — в ритме, иногда подпрыгивая.

Гитарное соло Тэгского бодрило.

Олег настраивал себя на успех, на победу.

Две недели назад Евгенич пообещал скорое зачисление в штат.

…После армии приехал Олег восстанавливаться в своем Химико-технологическом. За день до визита в деканат встречался с одним из сослуживцев по фамилии Дмитриев. Того, выяснилось, родственник устроил монтажером на радио: оказалось, там и уметь ничего не надо, а деньги какие-то платят.

Дмитриев выписал Олегу пропуск: тому стало интересно, как и что на знаменитой радиостанции, которую с раннего детства посредством домашней радиоточки слушал. В монтажной один из корреспондентов выпил с ними водки и сказал интересовавшемуся радийной жизнью Олегу, что тот может подойти на следующий день к их начальнику Евгеничу; возможно, предложит что-то поделать на внештатной основе. «Так, — резюмировал корреспондент, — здесь многие начинают». Оказалось, даже среди штатных сотрудников хватает людей без высшего образования — кто-то еще учится, а кто-то — даже не собирается.

Вот с тех пор — еще с лета, всю осень, зима началась — Олег и записывал по заданию редактора для утренних и дневных эфиров пленки. Стоял с «суперсовременным» диктофоном (одна компакт-кассета, а весит почти два кило), скажем, возле церкви, что на Кулишках, и, борясь с собственной глупой улыбкой, спрашивал, что думают граждане о победе рынка; в итоге бодро рапортовал: капитализму быть, все станут богатыми и счастливыми… Кайф! Хотя на копеечные радийные гонорары жить в Москве, снимая комнату, получалось не очень.

И вот надо ж такому случиться, когда все сдвинулось с мертвой точки, карьера пошла в гору, перестали сдавать комнату в Медведкове.

А тут еще Элька…

Две недели назад Олег готов был оставить Москву, вернуться в родительский дом с окнами, выходящими на химкомбинат.

Теперь об этом не могло быть речи. Он очень хотел на столичное радио.

В монтажных, в студиях работало несколько человек, у которых можно было настрелять сигарет, а то и занять денег. Скоро мог появиться приходящий мастерить джинглы внештатник Курсиков, которого Олег недавно угостил в буфете! Кофе да пара сиг за бодрой беседой — самое то, чтобы приглушить голод, прогнать сон…

Почти неделю Олег ночевал по знакомым или на радиостанции. Уже несколько дней не принимал душ и, стыдно сказать, носил не очень свежее белье.

Из редакционного окна виднелся кусок заснеженной площади с ларьками, в одном из которых Олег днем раньше заприметил прозрачный пластиковый цилиндр с трусами знаменитого бренда.

Сверх шестидесяти баксов — у него было как раз на эту покупку и на проезд до Эльки. Если, конечно, на автобусе ехать зайцем.

Выпив буфетного кофе, вытянув из пачки две сигареты, — в следующий раз, Ольга Михайловна, угощаю! — Олег ощутил прилив бодрости. Вышел — и купил фирменное, хоть и китайского производства, нижнее белье.

Вечером Олег рассказывал Эльке про Агогова.

Да кому вообще это рокабилли нужно!..

Намеренно проигнорировал известный ему факт: агоговская программа — единственная на радиостанции, в которую пишут.

Радиоведущие часто вспоминают про корреспонденцию, что-то из той цитируют, но это, конечно, в основном ими же самими и созданный «антураж». Как и очень часто звонки в прямой эфир. Агогову же действительно приходили мешки писем.

Элька, в отличие от Олега, имевшая в домашней фонотеке югославский винил, записанный при участии Оркестра Народной Республики Албания, реагировала неожиданно: ого, Агогов…

— Ого-аго… — передразнил Олег.

— Поставить? — Элька дернулась к стереосистеме.

— Да ну его!

— В восемьдесят… э-э… каком же году?.. — вспоминала Элька. — Они перед C.C. Cats играли…

Стали пить мексиканское пиво, которого у Эльки в холодильнике оказалось аж восемь бутылок. Она почему-то любила это слабенькое пивко в бутылочках с вытянутым горлом. Так вытягивал шею впавший в импровизационный экстаз контрабасист Агогов. Впрочем, Олег совершенно не интересовался рокабилли.

— Сам, сам… как его? Э-э… Ну… главный их кисоид. Прикинь? — У нее появилась мечтательность во взоре. — Сказал Агоге: «Ты — лэджэнд оф Раша, шоу твое кул. Ибо крейзи мэн ты…»

— Точно хоть цитируешь? — Олег недовольно стукнул дном мексиканской бутылки по паркету.

— Олежек в своем Кологриве все пропустил. — Эльке захотелось позлить Олега. — Даже телевизора там не было? По телеку показывали, как они братаются, как… Блин, как же его? Ну, кисыч этот их… Короче, на Агогу бутылку сидра вылил. А Агога…

Олег вежливо кивнул по поводу того, как эффектно самовыразился Агога, и предложил сходить за продававшимся в ту пору в каждом ларьке ликером. Потратил в результате на сладкую гадость — фак! — что-то из шестидесяти баксов.

Вечер вечерел не так, как планировалось, но еще верилось в хорошее.

Забористый поддельный ликер усваивался молодыми постперестроечными организмами, а Олега не отпускала досада.

«Просто рокабилльная групи какая-то наша Элька-спелька. Да еще — смотрите-ка! — с телевизором…» — пронеслось сначала у Олега в голове, а потом он произнес это вслух.

— Да иди ты! — обиделась пьяная Элька.

Олег хотел уйти, но ночь, мороз…

Проснулся поздно. На кухонном столе, под которым скучала пустая бутылка из-под ликера, лежала записка: «Запрешь квартиру, брось ключ в почтовый ящик».

Хотелось уехать из Москвы.

Вот прям плюнуть на все — и из Элькиной квартиры ехать на вокзал. За вещами, которые он уж и сам толком не помнил где, — потом как-нибудь. Подумаешь, нажил имущество. Пишмашинка допотопная. Все самое необходимое при нем — в рюкзачке из искусственной кожи. Прикинул, плацкартный билет — пятнадцать баксов, на вокзале у касс обменник есть, еще тридцать-сорок долларов останется. Чем на сдающих жилье москвичей-халявщиков тратить — лучше на продукты «в Кологриве».

Перед выходом набрал номер редактора; слушая гудки, думал: «Если опять что-то невнятное, уеду… Надоели…»

Евгений Евгеньевич, похоже, выдыхал табачный дым в микрофон телефонной трубки, слова перемежались специфическим «фуф»:

— Быстро… фуф… быстро приезжай оформляться, пока Степанна — фуф — на месте!

«Чего это он вдруг?» — недоумевал Олег, покачиваясь в вагоне метро от слабости и качки.

Олегу тогда казалось, он стоит на пороге большой и в целом значимой жизни. Работая на радиостанции, полагал, станет парламентским корреспондентом, потом уйдет на телевидение вести авторскую программу, комментировать международную политику, само собой — поездки по миру, после сорока — депутатство. У человека, который регулярно появляется на одном из главных телеканалов, все, Олег не сомневался, будет по высшему разряду.

Вольнодумству новых mass media обыватель в пережившем развал СССР довольно быстро перестал придавать значение. Привык, да и не до того. Другая история — сотрудники разных СМИ. Будучи начинающим, еще до журфака, корреспондентом, и потом, став спецкором, ведущим программ, тот же Олег довольно долго с энтузиазмом паясничал. В нулевых демонстрировал более солидный стиль, но продолжал гнуть выстраданную линию, про которую лучше, чем процитировав — Liberte Toujours — слоган французских сигарет, не скажешь…

С телевидением и парламентом не сложилось, головокружительной карьеры не сделал, а все эти годы Олег работал на радиостанции, на которой начинал, на которую его взял давно ушедший в мир иной Евгений Евгеньевич. Кое-что из того, о чем мечтал, сбылось: к примеру, довольно часто Олег ездил на разные, проходящие в основном в Евросоюзе, мероприятия. И девяностые, он считал, удались. Таких сумасшедших скандальных эфиров, когда казалось, творишь историю страны, потом уже не было.

…В Копенгагене Олег встретил Курсикова.

Тридцать с лишним лет назад виделись последний раз.

Сначала за спинами толкущихся у входа в клуб проституток, которых принял за обычных посетительниц, заприметил афишу, на которой тот упоминался, а потом — и самого Курсика случайно на Стрёгет обнаружил.

Признав знакомого, торопившийся Курс уделил целую минуту своего драгоценного времени.

Узнав, что Олег занимается радиожурнализмом, не стараясь быть деликатным, заметил: «Делать тебе нечего».

Оказалось, Курсиков стал в узких, но невероятно продвинутых кругах диджеем и композитором. Имея за плечами образование «средняя школа», не умея играть ни на одном музыкальном инструменте, не зная нот… Щелкая всем, чем можно щелкать у макбука, Курсик «писал композиции» для «электронной сцены».

Вероятно, гениальные, раз для них ни нот, ни навыков музицирования не требовалось.

Курс был уж не молод, перевалило ему за полтос, но он щеголял крашеными — цвета макбука — ногтями, самого последнего писка креативными принтами на футболках и одновременно имел такой вид, словно до сих пор не уверен, удастся ли ему пройти по району, не получив от местных гопников поджопник.

Впрочем, смотрел весело. В чьем-то понимании — профессиональный композитор, релизы которого стоят сколько-то евро и даже иногда покупаются, не знающий при этом элементарных музыкальных основ, — отличный повод посмеяться.

Курсиков поселился в Копенгагене, поскольку с некоторых пор в этой среде считалось: в идеале жить и творить честный человек должен в стране, где все по-настоящему свободны.

Это почему-то не входило вразрез с тем, что зарабатывали свободные художники по-прежнему в основном в России. Курсик из российских клубов, в которых культивировались электронные музыкальные стили, попросту не вылезал. Благо, они появились в огромном количестве. Если бы не его регулярные диджейские сеты в обеих российских столицах, в Екатеринбурге, в Уфе, в Сочи, в Казани, не смог бы жить в дорогой Дании человечек с накрашенными ногтями. В том же Копене выступления Курсика случались редко и, как правило, в достаточно сомнительных заведениях.

Расставшись с «композитором», Олег шел по Стрёгет, удивлялся тому, что на протяжении всей пешеходной улицы работают наперсточники, которых в Москве в последний раз видел в девяностых на платформах пригородных поездов.

«А что, интересно, — подумал вдруг, — с Элькой?»

Вместе учились в МГУ, стали дипломированными журналистами. Она потом пошла работать в газету.

За последние двадцать лет — Олег специально мониторил — ни одной публикации. В Интернете ничего за авторством Эльки, да хоть бы и аккаунтов в соцсетях, не находилось. А в конце девяностых она в больших газетах работала, до сих пор висели в безвоздушном пространстве Мировой Паутины некоторые Элькины тексты. Даже с учетом декретных отпусков и тому подобного — профессиональная журналистка должна ж была хоть что-то за весь этот огромный период написать, опубликовать!.. «Может, с ума сошла, уже и тогда-то, кажется, безумие проглядывало, — грустно подумал Олег. — Шляется по трем вокзалам? Уехала, как грозилась, в Литву и в качестве счастливой домохозяйки там прозябает?»

Он как-то встретил Элькину лучшую подругу. В студенческие времена они трое, еще несколько парней и девушек общались, были компанией, иногда пили в Александровском саду пиво, куда-то вместе ездили… Поговорили с той однокурсницей из прошлого за жизнь, и та без всякого смущения призналась: занималась — а что такого! — проституцией.

В период обучения на журфаке преподаватель по «Истории зарубежной литературы» про малочитабельный для современника роман «Гаргантюа и Пантагрюэль» объяснял им: высмеивается «прежняя» мораль, воспевается «самодостаточность»… «От Рабле у студентов одно раблезианство осталось, вот Солж, — размышлял Олег, — тот да, мощно акценты расставил». Прежним поколениям студентов, какое чудовище Советский Союз, в университетских аудиториях не объясняли. Им — ему и Эльке (в частности) — посчастливилось стать первыми подопытными в той новой российской высшей школе. Позднее разные источники неоднократно замечали: цифры в книге Солженицына сильно завышены — «чудовищность» преувеличена. Но стереотип у тогдашней молодежи сформировался железобетонный. Вот хоть бы и Олега взять. Он тридцать лет делал интервью с политиками разного уровня. Прекрасно владея английским — и с зарубежными беседовал. Знал немало нюансов, связанных с политической жизнью Европейского союза и его институтов. Однако, как до армии на митинге Демсоюза с хедлайнером Новодворской завертелся в его сознании вихрь о «правах человека», как втемяшилось потом в университете, благодаря Солженицыну, «СССР — зло», так без малейшей рефлексии и продолжал Олег в подобном духе думать, говорить… Видя в той же Дании, даже и преуспевающей по сравнению с большинством членов ЕС, массу вопиющих, неразрешимых при существующей системе проблем, не сомневался: России следует у этой страны учиться, учиться, учиться.

Конечно, любой человек неизбежно в той или иной степени становится жертвой идеологии и пропаганды. Но ведь, получается, не верившие в построение коммунистического общества советские партийные бюрократы адекватнее были! На партсобраниях говорили о скорой победе коммунизма, но, как минимум, себе отдавали отчет: ой, не скоро еще цель будет достигнута.

Олег вспомнил, что жила Элька в Крылатском. С тех пор, как они тогда повздорили на ровном месте, он не бывал в тех краях — в нескольких автобусных остановках от метро «Крылатское». Он забыл Элькин домашний телефон, номер квартиры. Мог, кажется, найти дом. Подумал: «А вдруг возле метро встречу? А если она там в компании местных синяков вот так вот как-то?! Прилечу в Москву — и в тот же день поеду в Крылатское. Поищу у метро, а потом возле дома, где она жила, поспрашиваю, позвоню в дверь, если вспомню или узнаю у кого-то номер квартиры…»

Такие, казалось бы, странные мысли.

Но не такие уж и странные.

Накануне возле вокзала, за велопаркингом, обратил Олег внимание на компанию викингов, опухших от вечного своего пива в зеленых банках: позволяет твердый доход — выплаты на содержание четвероногих — сто крон в день за тузика.

В компашке обутых в кеды пирсингованно-татуированных хорошо за сорок юношей и девушек мелькнуло лицо Эльки…

Олег еще подумал: «Что Россия, что Дания, что Германия, — везде одно и то же. Всюду возле вокзалов и станций метро группы таких личностей — почти обязательный элемент».

Думая, о том, что «найдет Эльку», Олег уже понимал: вряд ли; просто всколыхнулось что-то внутри, но уже и улеглось. Все равно не найдет, а если вдруг встретит где-то, Элька — вероятнее всего — посмотрит на него, как на идиота. «Еще неизвестно, кого больше спасать надо, — думал Олег. — Я сам на грани. Все, вообще все сводится к тому, что есть более и менее ушлые люди. Вот Курсиков — он более ушлый. Вот я — менее ушлый…»

Олег подумал, что все-таки он вполне успешен. Начинал с пишущей машинки, а теперь в его распоряжении новая немецкая тачка, американский телефон последней модели и квадратные метры в подмосковном таунхаусе… Да, он не стал некой фигурой в медиапространстве. Хотя бы как Агогов. Но ведь и Агогова уже забыли. «Ну, побыл бы я какое-то время селебрити, человеком из телевизора — год, два, пусть даже пять… Все одно: исчезает физиономия с экрана — и на следующий день о ней уже никто не помнит. Суета сует, томление духа», — утешил себя Олег.

Он никогда не был женат. Сначала считал, нужно чуток разбогатеть и обзавестись жилплощадью. Купив двухэтажную квартиру, боялся, что останется — в результате женитьбы, как это с очень многими не потянувшими семейной жизни ровесниками происходило, — с тем же, с чем и до покупки. Подруги у Олега иногда появлялись, но он так боялся беременности партнерши, что отношения длились, как правило, не больше нескольких недель.

Минут через десять после встречи с Курсиковым оказавшись на Ратушной площади, решив купить пару хот-догов и большую колу, Олег бодро — ща поедим! — направился к местному стритфуду.

Понимал: сейчас надо; хоть и ненадолго, но плотный с большим количеством быстрых углеводов «ужин» отвлечет от мешающих наслаждаться жизнью мыслей…

В метре проехали две велосипедистки. Одна восседала на дорогом шоссейнике, другая — на ситибайке с корзиной на руле. Первая тряхнула подкрашенным хвостом, вторая продавила пару раз скрипучие педали…

Горькости детства

Какой-то голос мне скомандовал тогда:

─ Арль!

И вроде как этим все было сказано: что Арль, почему Арль…

Я прожил в нем несколько месяцев. Из моего окна были видны крыши старинных домов и даже краешек древнего римского амфитеатра. Осенью 1888 года Гоген — известный эпизод — два месяца жил в «желтом доме», в «мастерской юга» Ван Гога. Оба художника намеренно выбирали одни и те же сюжеты: проверяли таким образом разные теории.

Это можно увидеть на полотнах Гогена и Ван Гога, запечатлевших виноградник, ночное кафе, один из самых красивых и старых христианских некрополей.

Кажется, я хорошо представлял себе, какими глазами смотрели обыватели провансальского захолустья на художников вроде Винсента Ван Гога и Поля Гогена, — плохо одетые и скверно питающиеся бродяги, живущие неустроенной бессемейной жизнью, — я и сам примерил эту шкуру. На живописцев часто смотрят с недоверием и легким презрением. Взрослые, занимающиеся чем-то несерьезным, мужики.

Немало я прошел километров по окрестностям Арля. Несколько раз в жарком полуденном зное, идя по полю, встречал испуганного чем-то Ван Гога. Как-то обогнал бредущую по пыльной обочине массивную фигуру Гогена.

С Ивом Рэнглером я познакомился в Арле, охотясь с этюдником за пейзажами.

Вдохновленный его оценкой моих работ, после нескольких трудовых месяцев в Провансе, перебрался в Париж, где вместе с мольбертом и ноутбуком законсервировался в квартирке эмигрантского Сен-Дени.

Под окнами — восточный базар. Но я там, как правило, редко из дома выходил. За хлебом, молоком, сигаретами в супермаркет наведался — и все.

Ко мне в Сен-Дени кроме Рэнглера никто никогда не приезжал. Да и мне было неловко в неряшливую и неуютную квартиру приглашать знакомых девиц. Хотя их у меня тогда и не было. К тому же я был влюблен в начинающую актрису Летицию.

Ив Рэнглер (ему хорошо за сорок) — из тех, о ком говорят: метр с кепкой. Настоящая фамилия Мартен. Неряшливым размашистым почерком живописец на каждой своей картине оставляет фирменный росчерк: Yves Wrangler.

Когда-то, из-за того, что он постоянно спорил, отчаянные бойцы-фанаты — hools футбольного клуба «Манчестер Юнайтед» — прозвали художника Рэнглером.

Вчера мы сидели в студии Ива на площади Альма за двенадцатилетним односолодовым виски. Бледно-голубой фон огромного окна, возле которого мы устроились, рассекала светло-коричневая Эйфелева башня. Художник, уловив неподдельное внимание, неспешный интерес, которых так мало осталось в мегаполисах, рассказывал о своей жизни.

Детство выросшего по другую сторону Ла-Манша француза прошло в семидесятые годы в Манчестере. Отчим-англичанин — человек недалекий и грубый, когда, по его мнению, пасынок был виноват, награждал того тумаками. По словам моего старшего друга, за свой крайне низкий рост спасибо он может сказать именно отчиму. Впрочем, и матери — тоже.

Натянув заляпанный масляными красками берет с пятиконечной звездой, делавший Рэнглера похожим на известного латиноамериканского камрада, художник курил бесконечную трубку. Когда табак в ней гас, Ив щелкал специальной зажигалкой, затягивался и на время про трубку забывал.

От матери, по словам Рэнглера, он тоже получил немало оплеух.

─ Они с отчимом словно соревновались, — откровенничал художник. — Не знаю, хотела ли она намеренно подавить мое «я». «Шелковый у меня будешь!» — слышал от нее регулярно. Не раз, не два в кабинетах манчестерских педиатров матери обо мне говорили: «Он у вас вялый». А мать, кажется, недоумевала: с чего бы это? Как будто могло быть иначе!

Слушая Рэнглера, вспоминаю, как моя мать о шалопае Юлеке из моего класса говорила:

─ Ужас, Яцек, за ним родители совсем не смотрят!

Я же, глядя на самодовольного, словно звезда Голливуда, Юлека, не мог не прийти к кощунственному выводу. Да, его мать и отец занимают куда более скромное положение на социальной лестнице, чем мои, да, у меня намного лучше с успеваемостью, — но все это не мешает Юлеку стабильно демонстрировать веселую рожу…

За окном стемнело. Надо было возвращаться к себе, на улицу Шато д`О, где я с недавних пор жил.

─ Да побудь еще, Жак! — Обращаясь ко мне Ив использовал французский эквивалент моего имени. — Хочешь кофе? У меня еще круассаны остались.

Покидать уютное ателье Рэнглера, выходить на шумные парижские улицы, брести до станции метро — не очень-то и хотелось…

─ Отчим, — рассказывал Ив, ставя передо мной двойной эспрессо, — замахиваясь и видя, что я сжался и дрожу, всегда обязательно жестко, резюмировал: «У-у, трус!» Удара могло и не последовать. Я был как дрессированная собачка. Получив ранее бессчетное количество затрещин и пинков, теперь пугливо реагировал уже на один только замах. А отчим непременно констатировал: «Трус». Я привык к мысли о своей ущербности, та вросла в меня своими корнями. Если бы не мой сосед, мой друг, с которым я стал ходить на футбольные матчи «Юнайтед», драться с фанатами других команд, — Ив неосознанно провел указательным пальцем по длинному, берущему начало на подбородке, шраму, — так, скорее всего, с этим ощущением и жил бы. Я раздавил этот страх окончательно в той драке, когда толпа «синих» нас четверых волтузила по тротуарной плитке недалеко от их поганого «Стэмфорд Бридж». Достаточно сказать, Жак, что из нашей четверки тогда живым остался только я. Это была скорее случайность. Очнулся в больнице только на четвертый день. И один час всего был в сознании. Потом еще дня два без сознания…

─ А что твой отец?

─ Он — француз. Живет в Лондоне. Я бывал у него дома, когда он уже бросил мать. Жил у папаши несколько раз неделю-другую… Когда сбегал из Манчестера от отчима с матерью. Когда на матч с «Вест Хэм» приезжал… От моей матери он периодически получал подзатыльники — буквально, Жак! — и бросил ее, что вполне объяснимо. Однажды, еще в девяностых, отец, имевший тогда маленькое агентство недвижимости, приезжал в Париж, чтобы убедить меня расстаться с «богемной жизнью». Предлагал работу в своем лондонском офисе. Помню, шли с ним по Елисейским полям. Разговаривали, молчали. Я пил на ходу из банки пиво, курил сигарету — и услышал от него что-то на тему здорового образа жизни… Меня прорвало. Про его подкаблучничество, про его бегство, про то, что обязательно стану, вопреки всем его сомнениям, большим художником, — все разом на него вывалил. Прохожие — мы, кажется, подходили к Триумфальной арке — смотрели на нас, как на психов. На площади Этуаль он сел в такси и укатил.

Я заглянул в опустевшую кофейную чашку.

─ Ив, я поеду.

─ Ты же теперь на бульваре Мажента живешь? Недалеко от Северного вокзала?

─ Ближе к площади Республики. Уже в любом случае очень поздно. — Направляюсь к двери.

─ Жак! Забыл сказать… По-моему, ты зря бросил живопись. У тебя в последнее время стало получаться что-то свое…

Меня довольно долго доставал Юлек, предлагал подраться и выяснить, кто сильнее. Я не мог отказаться от этой дуэли. Мой классный рейтинг и так в ту пору сильно упал. Юлек не был сильнее меня. Задиристее, но не сильнее.

Я принял вызов. Дрались после уроков без секундантов недалеко от школы, в переулке. Состоялся обмен синяками. Юлек получил не меньше моего и задирать меня в будущем явно расхотел. На следующий день ему предстояло выдержать вал насмешек в связи с «фонарем», который я поставил. Мой находившийся на катастрофических уровнях рейтинг, похоже, существенно подрос.

В глубине души надеялся: мать не станет ругать за то, что я защищал свою честь. Дома, однако, ждало разочарование. Увидев на моем лице синяк, пропуская мимо ушей мои разъяснения, родительница наподдала еще. Пришедший с работы отец разбираться, почему я дрался, что произошло, не стал. Может быть, это была очень тонкая внутрисемейная дипломатия. Возможно, отец подумал: «Получил от матери по шее? Значит, было за что».

Однажды мы с моей подругой — француженкой Симоной — и матерью гуляли по Иерусалимской улице, говорили о разном.

─ Они с Малгожатой, — сказала мать, обращаясь к Симоне и имея в виду меня и мою сестру, — думают, что, если бы я их мягче воспитывала, они б в жизни лучше устроились.

Потом уже тише и вроде бы невпопад добавила:

─ Да я и не наказывала почти. Не помню…

К тому времени я уже давно понимал, что мама очень хотела мне добра, невероятно много делала для своих детей, ей часто было действительно трудно, при этом она не всегда понимала, что перегибает со строгостью. С одной стороны, просто не знала о том, что перед ней чувствительные, ранимые ребятишки. С другой, мама выросла в такой среде, в которой тычки и ругань в отношении детей — какой-то особенной грубостью и не считались. Отец же, наоборот, был слишком мягким человеком.

Однажды — мне семь, Малгожате одиннадцать — мать как-то наказала сестру. Маленькая блондинка рыдала. Мне было ее очень жаль. У меня у самого полились слезы. Я по-детски неловко обнял Малгожату. Гладил по голове, по блестящим на солнце волосам сказочной принцессы, утешал:

─ Когда вырасту, я на тебе женюсь.

Рыдая, Малгожата дала взвешенный комментарий:

─ Братья и сестры не женятся.

…Возвращаюсь из Бове, был у сестры. В гостях подкрепился журеком, голубцами и порцией фирменного скепсиса Малгожаты.

Через два дня экзамен, а я беспечно езжу по гостям. Вчера у Ива за разговорами день прошел. Вернувшись из его студии, засел за учебники на всю ночь. Утром поехал в Бове. Сейчас 14:25, хочется спать… Скоро будет Северный вокзал, минут через десять, не больше, выходить, а я проваливаюсь в сон…