Бесплатный фрагмент - Настоящая любовь

Настоящая любовь

Я ж такие ей песни заказывал!

А в конце заказал «Журавли».

Высоцкий, «Городской романс»

Продавали Солжа — мягкая обложка, без иллюстраций, — проехав две станции — на «Менделеевской», стоя в переходе на «Новослободскую». Продав, шли в общагу пешком, минут пятнадцать ходу.

Придумал этот бизнес Артем. Ничего такого особенного тут городить и не пришлось. Схема простая как три рубля. Он заприметил черную железную дверь за кинотеатром «Россия». Или нет. Ему кто-то про нее сказал. Зевака (как мы) или провокатор из тех, что толпились тогда перед вывешенными за стеклом номерами газеты «Московские новости». И почему-то мы не подумали тогда, что там же, на Пухе, в одном из переходов между «Пушкинской», «Чеховской» и тогда еще «Горьковской» (а то и на крыльце «Московских новостей»), еще лучше будут покупать.

Как-то это было уж совсем — выйти и тут же продавать. Все-таки совесть для бизнесмена — серьезная помеха.

Купив на половину стипендии — остального хватало на льготный проездной и крупу-макароны — разрешенную горбачевской перестройкой антисоветчину, везли недорогие в мягкой обложке литшедевры на «Менделеевскую». Это нас в наших собственных глазах немного оправдывало. Иногда капитал тут же удваивался. Но чаще уходило два-три «Архипелага» да один «Иван Денисович». Остатки распродавались на следующих торговых сессиях.

Сами-то мы такое не читали. Я терзал номера «Юности» с «Чонкиным». Артем нашел «Науку и религию» с Кастанедой; заинтересованно погружался в мистические опыты… Мы слушали тяжрок и психоделику. Нас тянуло к модному молодежному чтиву.

Ни разу никто не шуганул нас там (вегетарианские времена), но все равно торговали вдвоем: веселее и не так боязно. А потом, мы с Артемом тогда учились в параллельных группах, жили в одной общаге.

Прошло очень много лет с тех пор. Уже совершенно другое здание, да с иными внутренностями, стоит там, где размещалась редакция «Московских новостей». Никто под этими окнами не приводит в качестве аргумента в споре пример из абсолютно идеальной западной демократии. Русский, бывший советский, человек успел очароваться Западом, разочароваться в Западе…

Давно раздаются призывы убрать из всех учебных программ десятилетиями триумфально шествовавшего Солжа, а также требования переименовать улицу его имени обратно — в Большую Коммунистическую. Кастанеду, мне кажется, забыли. Он писал слишком объемные вещи, чтобы поколение айфона их читало.

В конце восьмидесятых много говорили о том, что «рынок все поправит», о «честной конкуренции», все с энтузиазмом смотрели американское кино про лихих индивидуалистов, а очередь в свежесооруженный «Макдо», как говорят в Париже, только недавно перестала опоясывать Новопушкинский сквер и сосредоточилась у фасада заведения.

Артем продолжает придерживаться «молодежного» стиля в одежде — джинсы, олимпийки.

— Ты тогда из Москвы уехал, — стремясь, кажется, втягивать выпирающий под принтом Black Sabbath живот, — сетует он. — А я тут выживал — без прописки, без квартиры. Все время фирмы эти почему-то закрывались. Не успеешь привыкнуть к какой-никакой стабильности — снова нужно что-то искать. Но, с другой стороны, жил надеждой. Я ж, типа, молодой — мне 23, 24, 25… И, кстати, фигура у меня была не то, что сейчас. Живот плоский, любую одежду мог носить. Сейчас — это я еще схуднул. Чуток жирок с живота ушел, пресс подкачал — и теперь могу вспомнить, как это без пуза было. Жил впроголодь. Звенящая пустота в животе! Даже если деньги имелись — готовить, как правило, неохота…

Не удержавшись, спрашиваю:

— Но теперь у тебя все в порядке, женат, дети. Ты, Артем, доволен своей жизнью?

— Доволен…

Слово зависло в окружающем шуме-гаме.

После затянувшейся паузы Артем продолжает:

— На Плющихе, помню…

— Где три тополя? — Мне хочется уйти в шутливый тон.

Артем отмахивается: а-а, прекрати!

— Даже кровати у меня не было. Спал на постеленном прямо на полу матрасе. Однажды вижу, из подъезда дома напротив какие-то вещи выносят. Освобождали квартиру; может, кто умер. Родственники наводили порядок. Как это у нас бывает… Барахло какое-то выбрасывают. Что-то из мебели выносят… Времена такие были, что люди даже не потрудились свой мусор на помойку отнести. Свалили во дворе.

— До лучших времен?

Артем не реагирует.

— И там была кровать — железная сетка с деревянными спинками. Как в общежитии у нас… И я такой… Все ж лучше, чем на полу! Будет-будет и у меня теперь кровать! Поздний вечер был, зима. Я и не разглядел, в каком кровать состоянии. Дотащил до своего подъезда, поднялся с этой хреновиной по лестнице на свой четвертый этаж, занес в квартиру. По ходу несколько раз стукнул железякой об углы, перила. Пока карабкался. А при этом боялся, соседи заинтересуются. Я ж лишний раз там ни с кем не контактировал, да и вообще не контактировал: зашел — вышел. Жил-то без прописки. Втащил кровать — и только тогда разглядел… Из деревянной спинки мелкие гниды там и сям выглядывают. Червячки, мокрицы, хрен их знает, что за гадость там поселилась. Выковыряю, подумал, сколько их там — три, четыре… Оказалось, обе спинки кишат этой дрянью. Противно стало… И тащить вот так же — силы закончились. Хотел в окно выбросить. Хорошо, одумался. Или рамы там старые просто не открывались, а то и метнул бы со всей дурацкой мочи. В те времена я мог такое отчебучить. Четвертый этаж. Короче, опять тащил по лестнице, стукаясь это гнидской кроватью об углы. Бросил внизу возле подъезда. Наутро выхожу. Два сугроба, между ними кровать эта дурацкая: на сетке какой-то пацан, как на батуте, прыгает…

За соседним столиком оживленно, хотя и приглушая голоса, укрывшись в тени кафешного зонта, переговариваются трое военных. Обращаю внимание, что пьют охлажденное белое. Закусывают салатами. Для московской жары — то, что надо.

Женщина с увеличенными губами и пониженной социальной ответственностью, до сих пор просто сидевшая за пустым соседним столиком, никак не привлекавшая внимание, вдруг обращается к военным с просьбой налить вина: мучает похмелье. Один из них, посмотрев на часы, половина пятого, констатирует: для опохмела поздновато. И проститутке:

— Мать, дай пообщаться.

Допив кофе, берем по бокалу вина. Такого же. Артем свой приканчивает быстро. Заказывает второй, но его пьет медленно. Во время рассказа о вине забывает.

— Мы с ней в институте не обращали внимания друг на друга. А тут случайно на «Баррикадной» встретились. Несколько раз по телефону «о жизни» говорили. Раз я к ней как-то на работу приехал. Она официанткой трудилась. С дипломом инженера не так просто, оказалось, устроиться, как мы все тогда поняли. Даже у нее с пропиской-квартирой далеко не сразу получилось.

Получив, как и Артем, вначале девяностых диплом, я в отличие от него уехал в родной Омск. Рассказываемая трепетная история — как раз из того послеинститутского периода.

— Я понимал, — продолжает Артем, — у нее были мужчины. Но подумал тогда: ерунда…

Мы с Артемом в институте были металлистами. После увлечение быстро сошло на нет. До сих пор, правда, ни он, ни я не выбросили выпущенные SNC и AnTrop грампластинки в потрепанных конвертах.

— Увидев, точнее — разглядев, тогда Светку, решил, что вот оно, то самое. — Артем, все более увлекаясь своим рассказом, вспоминает детали. — А как я мерз тогда в съемной квартире в Люберцах — плохо отапливаемой с не заклеенными окнами!

Проститутка из-за соседнего столика, придумав, возможно, где ей сейчас нальют, громко отодвинув стул, встает. Вспоминает про вьютоновскую сумку, лежавшую у ног, подхватывает эту свою гордость, пошатываясь, разглядывая поизносившийся педикюр — ах, мои пальчики! — идет к выходу…

— Поверил вдруг в… настоящую любовь…

Один из военных хлопает ладонью по столу. На мгновение мне кажется, он прислушивается к нашему разговору. Но они говорят о своем:

— Хорошо, Валентиныч, дома!

И дальше — в духе «покурить бы — да здесь не курят».

Я снова подключаюсь к каналу, на котором вещает мой собеседник.

— Думал, мы проживем целую эпопею чудесных тонких эмоций. — Артем медленно рвет на две части бумажную салфетку. — До всего…

Не перебиваю его, изредка отпиваю из бокала, слушаю, в общем-то, внимательно. Мне, честно говоря, даже интересно.

— Я позвонил довольно рано, в одиннадцатом часу, а она вдруг говорит: приезжай!

Передо мной был тот самый Артем…

Как-то, узнав об одном из митингов в поддержку Ельцина, мы с ним аккуратно вывели тушью на большом листе ватмана призыв ко всем героям идти туда стройными рядами.

Захватив канцелярские кнопки, поехали в центр, чтобы повесить на видном месте. На Пухе прикнопить было не к чему, пошли, высматривая подходящую поверхность, по Тверскому бульвару.

Примерно в середине Твербуля нарисовался, иначе не скажешь, приземистый парнишка.

— Сигарету дай, — приказал низким и, как показалось, натужно зловещим голосом.

Я, вежливый, вытянул из пачки сигарету.

— Одну, — вместо спасибо сказал прохожий, — можешь оставить себе.

Гражданин СССР, который один средь бела дня подходит в центре еще советской Москвы к незнакомым слегка, может быть, и рахитичным и инфантильным, но все-таки высоким юным парням с таким запросом, не может не напугать. Во всяком случае — меня…

Книжно-домашний Артем не курил, но выглядел, кажется, еще дистрофичнее меня, разве что — такой же высокий, длинноногий. Уловив, что мгновение — и я протяну гопнику пачку, шедший с другой стороны Артем приостановился и, приготовившись огреть свернутым в рулон приглашением на ельцинский митинг, зарядил коммуникабельному наглецу громкий поджопник. Шлепок, словно кто-то из редких в этот час на Твербуле пешеходов затеял выбивание пыльного ковра — о-о-о-оп!! — прорвался сквозь шум авто и затих в кроне двухсотлетнего пушкинского дуба…

Я знал, Артем способен на подобные эскапады.

Он был такой вот, эмоциональный очень.

Пошла перебранка в духе «чо ты? а чо ты?», я тоже, наконец, включил агрессию, приняв боксерскую стойку, — и забредший на бульварное кольцо гопарь, скорчив физиономию по типу «плевать на вас хотел», удалился в сторону МХАТ им. Горького.

— Она, — продолжает Артем, — налила, а это было, напомню, в полдень, в чайную чашку пива. Отказаться? Ну… как-то это не очень вежливо получилось бы… Предложила сесть рядом на диван. Ждала, что полезу обнимать, целоваться…

— В звании повысили! — доносится из-за соседнего, офицерского, столика.

Артем ищет взглядом что-то на краях зонта, под которым мы прятались от июльской жары. Кажется — что-то надежное, на чем можно зафиксировать взгляд. Продолжает:

— Хлебнул пива и у меня вдруг резко поменялся настрой. Всю мою романтику ветром сдуло. «О чем ты вообще думал, думаешь? Это же совсем другое…» Подумал, надо как-то завершить все, не обидев ее. Но я плохо умел врать. Да и не очень старался. Она поняла…

Артем умолкает. Кажется — это вся его история, все вот это его щемящее накатившее навязчивое, похоже, воспоминание, от которого он хочет избавиться. Полагаю, щадящей для самолюбия Светки версией стала такая: Артем — странный, что включает в себя много чего, если подумать, или просто импотент. Имелась, само собой, и другая трактовка событий: она недостаточно привлекательна.

— Кстати, — прерывает затянувшуюся паузу Артем, — у нее тоже стоял холод.

Плохо отапливалось мосжилье в девяностых.

— Она нарядилась как-то… Носки шерстяные, кофта…

Он одним махом опрокидывает в себя почти полный бокал нагревшегося вина.

Бах!

С хлопком разбивается, упав, задетый, уже другой, впрочем, бокал — за все тем же соседним столиком.

А мне, я уже прям чувствую раздражение, маленько поднадоели мемориальные сопли бывшего металлиста.

— Артем, помнишь, в каком-то фильме. Персонаж говорит: «Надо проверить секс». Типа… Зачем городить отношения, очаровываться, надеяться, ведь в итоге возможна элементарная несовместимость в постели. А тут железный в своей логике алгоритм: если физически все гармонично, можно влюбляться! А бабы наши и тогда и теперь — феминистки. Какие-то более, какие-то менее. Они как мужики вот так вот и рассуждают. Современная женская логика. А ты, прости… действительно странно себя повел. Клевая чувиха, я ее помню, можно сказать, оказала честь…

— Ну, про то, что у нее может быть ЗППП. — Артем чешет нос. — Врать не буду, не подумал тогда.

В принципе, я понимаю Артема. Маловато чистоты, даже понятия о чистоте в современном-то мире! Причем это касается в первую очередь как раз женщин. Но такова реальность, не домострой, не патриархальная деревня, совсем иные времена и нравы. Мегаполисы верят в анонимность. Да и не нужна она почти никому: нынешние девки кичатся своим обширным опытом. Будущие, как бы, невесты проверяют потенциального, как бы, жениха на совместимость; часто же дают просто потому, что симпатичный, угостил, пригласил, рассмешил… А «жених»? Что ему остается? Отказываться?

Артем держит ножку пустого бокала так, словно это авторучка.

— Представь, тогда я считал такое отношение к женщине — жениться надо на девственнице — дремучей дикостью. Сейчас так не считаю.

Еще молодой Артем, возможно, сочиняет (по типу некоторых моих пожилых родственниц) комфортные для психики представления о прошлом, которые путем аутотренинга превращает в якобы реальное прошлое. Основной принцип их — все делалось правильно, достойно, безупречно.

Сам я в отличие от Артема недостатка в женском внимании не испытывал. И проявлял повышенный интерес к привлекательным особям. Да и вообще. Меня занимала проблема количества. Я вел счет. Я был, что называется, сексуально озабочен. Избалованный и изнуренный порочный красавец… Совсем не Аполлон, но что-то их привлекало. То ли феромоны у меня нужные, то ли еще что-то. Окружающие не понимали всей полноты моей мужской трагедии, видели только внешний успех. По молодости мои менее удачливые сверстники не способны были осознать, что для меня это быстро стало зависимостью, в которой нет радости, а есть только разрушительное самоутверждение. Так пьяница пытается достичь эффекта первых своих доз, когда на душе мгновенно становилось легко, а собутыльники превращались в самых лучших людей на свете, — но ничего такого уже не ощущает, а нередко, наоборот, становится под действием алкоголя мрачен и даже агрессивен.

Идем по Никольской в сторону Красной площади, меня немного клонит в сон, куранты на Спасской башне бьют шесть, остается лишь идти в сторону станции метро и, словно озорной гуляка — уличный повеса Есенина, улыбаться встречным лицам: в глупой страсти сердце жить не в силе!

После чемпионата мира по футболу 2018 года пешеходная по соседству с Кремлем улица 25-го — в советском прошлом — Октября, потеснив лидировавший до того Арбат, стала, пожалуй, самым популярным местом прогулок и тусовок в центре Москвы. Встречных праздных лиц на Никольской круглые сутки — сколько хочешь.

Артем думает о чем-то своем.

Идем, погрузившись в молчание: наговорились.

Такой как бы отдых перед прощанием в метро, когда будет сказано, как рад, да что надо чаще встречаться…

Пара ряженых — постоянно пасущиеся в этой части Никольской «вожди мирового пролетариата» — неожиданно преграждает дорогу.

Ничего кроме раздражения это не вызывает: пошли вы со своими фотографиями!

На ближайшей к Красной площади скамейке, в нескольких шагах от ГУМа, те самые военные с выуженными из пачек сигаретами готовятся закурить.

Если б случилась такая наша встреча тридцать или хотя бы двадцать лет назад, мы с Артемом выпили бы еще. И еще. И еще… И стоя за полночь где-нибудь на Гоголевском бульваре с бутылками пива, друг дружке бы говорили:

— Такая вот она жизнь, старик.

— Твою мать! Такая, да. Любви ты настоящей хотел. Ха!

— А что, нет той?

— Сам видишь, что в реальности есть.

Звездный купол же над такими вот страждущими прохожими ночных Гоголей покачивался бы, в какой-то момент раскачался бы уже совсем, создав в пьяном сознании ощущение тошнотворного полета, после которого только похмельная голова, да еще большее сожаление обо всем.

Потому что и так оно бы получилось неправильно.

И так.

Еще древними греками отмечено свойство всякого поступка: «Все равно пожалеешь!»

Разницы, каким путем идти в тех или иных судьбоносных вопросах, нет. Придется раскаяться, пожалеть, если вообще есть такая склонность. Умение же не жалеть — исключительное свойство полных тупиц и выдающихся мудрецов.

Да и явно что-то настойчиво дает нам почувствовать наше ничтожество, тщетность.

Но тут как раз наступает время упомянутого волевого аутотренинга, когда, как бы ни было тошно, начинаешь, сначала не очень веря (каждый раз как по-новому), а потом, словно действительно убеждаясь в собственных утверждениях.

Да, молодец! Да, у меня была куча баб! Да, у меня прекрасная жена и замечательные дети! Да, я классный специалист! Да, я прожил интересную жизнь! Да, впереди еще более интересная и настолько длинная, насколько хочется. И — да! — становится легче.

Это, возможно, и есть единственная настоящая любовь.

Москва, сентябрь 2023 г.

Поисковый запрос «Жемчужина»

Светлой памяти

моего отца

Портвейн (от нем. portwein) — популярное крепленое вино.

Название — от г. Порту (Португалия),

где его производят из растущего

в долине реки Дору винограда.

Просыпаясь в своем отеле, я слышу надоевший мне за двенадцать дней крик чаек и почему-то вспоминаю о сидящей на рецепции мрачно-величественной, словно исполнительница фаду, даме.

Выглянув на балкон, обнаруживаю на пляжной пустыне Матозиньюша серферов. Облаченные в гидрокостюмы, они пытаются скользить по едва заметной волне.

До самолета — четыре часа.

Рюкзак упакован еще до эпохального разговора с Петровичем. Давно я столько часов кряду, сколько вчера с Бурунзиным, не беседовал. Осталось принять душ и не забыть в номере походные вьетнамки.

Утвердившись под прохладным водопадом в установленной, возможно, еще при жизни Фернана Магеллана душевой кабине, вспоминаю вчерашний день.

Мы пообедали с Петровичем недалеко от башни Клеригуш. Бурунзин утверждал, что это единственное место в центре Порту, где можно брать дораду, и свою порцию съел с большим энтузиазмом. Потом, идя по набережной Дору до района Фош-ду-Дору, иногда подзаряжались кофеином и десертами.

Познакомились мы накануне. Купив где-то в центре сувенирную кружку, тарелку из тех, что вешают на стену, примерно в восемь вечера я, после кратковременного обморока на втором этаже пятисотого автобуса, вышел на остановке в Фош-ду-Дору. Хотел сфотографировать закат на Атлантическом океане.

Отрезок пляжа — справа и слева выступы скал — был пуст. Кроме меня, единственным обитателем здесь в этот час оказался мужчина лет шестидесяти пяти. Он сидел, откинувшись на каменную кладку, смотрел куда-то за горизонт.

Сделав несколько кадров, посмотрел в сторону, как мне тогда казалось, португальца. Тот, заметив мое любопытство, кажется, высокомерно сощурился.

Однажды, идя с пробежки по променаду в отель, я уже видел его. Этот человек стоял на обочине, указывая жестами, что там, где он стоит, свободное парковочное место. Сидя за рулем, проскочить такое редкое явление легко, а назад не сдашь. Благодарные автомобилисты давали «подвижнику» — кто один евро, кто — два.

Присев на песок, я ждал. Мне хотелось сделать снимки, на которых солнечный диск касается горизонта, наполовину скрылся, едва виден из-за него…

— Из Москвы? Из Питера?

Я вздрогнул.

«Португалец» стоял рядом, продолжая всматриваться в горизонт. В глаза бросились островки щетины, украсившие труднодоступные неровности. На загорелой шее, в обрамлении выреза красной майки, висел нательный крестик.

Солнце тем временем коснулось горизонта…

— Из Большой деревни, — ответил я незнакомцу, поскольку с семнадцати лет жил именно в Нерезиновске.

— Я из Ленинграда. Архип Петрович, — говоривший протянул грязноватую ладонь.

У него было очень сильное рукопожатие.

— Я вас видел, вы постоянно парковочные места впариваете.

Вместо ответа на мой каламбур новый знакомый дрыгнул ногой, стряхивая налипший на вьетнамку песок, и закурил вынутую из мягкой пачки сигарету без фильтра.

До того, как покинуть родные берега, Бурунзин был одним из лучших литературных переводчиков с испанского и португальского в Ленинграде. Начало девяностых, в стране развал, пустые магазинные полки, общество на грани гражданской войны… Бурунзин же был из немцев. И смог это подтвердить. Долгие годы избегал советский переводчик ассоциироваться с чем-то немецким, а тут время пришло, когда это оказалось более чем кстати. Германия великодушно приняла его в свои объятия. О родных, о семье мой собеседник ничего не рассказывал.

— Такое ощущение, когда уезжал, было… Эйфория! Вторая молодость наступила!

Произнося эти слова, Бурунзин картинно напряг оба бицепса и исторг очередную струю табачного дыма.

Сначала Архип Петрович жил в Баварии, потом на Тенерифе. Работал на строительстве то ли виллы, то ли целого дворца какого-то богача. Несколько лет как осел в Порту…

Вчера, дойдя до океана и района Фош-ду-Дору, взгромоздились с Петровичем на парапет.

За маяком Фелгейраш, слева от нас, смешивались с Северной Атлантикой приносимые из каких-то медвежьих углов Пиренейского полуострова воды реки Дору. Позади нас, сразу за набережной, принимала солнечно-воздушные ванны каменная форталеза XVI века.

Сильная низкая волна, завершаясь обильными брызгами, иногда захлестывала подножие башни маяка, стоявшего в конце длинного мола, билась о берег. Между нами и ней на крупном пляжном песке валялось несколько равнодушных тел. Дул влажный и прохладный, несмотря на жаркое солнце, ветер…

До моего отеля было уже рукой подать.

Говорили о литературе, о жизни…

— Понимаете, Архип Петрович, это было… Лучше, чем Керуак, не скажешь. Я даже наизусть помню кусок из «Дороги»: «I was a young writer…»

— Красивый фрагмент, — согласился Бурунзин. — «Я был молодым писателем… хотел отправиться в путь… я знал… где-то я завладею жемчужиной…» Каждый, в общем-то, хочет только одного — получить Жемчужину…

Бурунзин закурил очередную сигарету — океанский ветер метнул мне в лицо табачный дым.

— Постоянно тогда носился с этой книгой, всем о ней восторженно рассказывал, давал читать, — вспоминал я журфак МГУ.

Дым летел в мою сторону. Я уже давно сам не курил. Запах жженого табака был неприятен…

Мимо проехал двухэтажный автобус пятисотого маршрута, в котором накануне вечером со мной приключился обморок.

Торчать на пляже надоело. Петрович предложил пойти в нашу сторону. Жил он, по его словам, поблизости.

Когда проходили очередной украшенный азулежу фасад, Петрович сказал:

— Здесь я живу. Может, по рюмочке портвейна?

В квартире Бурунзина слегка пахло сыростью. Это напомнило мне запахи отсыревшей штукатурки, подгнившей древесины, плесени, которые всегда сопровождают храмы в Браге, Авейру, Порту, Лиссабоне.

Мы сели возле журнального столика — в метре от выходящего на набережную распахнутого окна. Между нами воцарилась уже откупоренная бутылка рубинового портвейна, в которой плескалось больше половины. Петрович извлек из какого-то скрипучего шкафчика две вместительные стопки, что-то вроде уменьшенных бокалов для виски…

— Специальных емкостей для портвейна у меня нет.

Я вспомнил, как мы пили в поезде Москва — Ленинград, когда ехали на фестиваль Ленрок-клуба, портвейн из пластмассовой канистры. Ребята постарше из нашей миитовской общаги купили где-то разливного портвейна. И мы пили его, наливая в складной пластмассовый стаканчик. Я чередовал аккорды в ля-мажоре, а трое парней подпевали: «Вперед! Вперед, Бодхисаттва!» Какой там 220-миллилитровый ридель, заполняемый на треть!

— Это может помешать оценить букет! — не удержался и съехидничал я.

— Хм. — Петрович щелкнул зажигалкой у себя перед носом.

Я поудобнее — уже прилично к тому моменту находился — устроился в кресле.

— Скво поехала в Авейру, можно курить! — мой собеседник с довольным видом выпустил струю табачного дыма.

Жил Петрович с женщиной родом откуда-то из Центральной Африки. На стене висела ее фотография — за стеклом, в простой деревянной рамке.

— Она у тебя молодая. Лет двадцать семь?

— Скажешь тоже! Сорок семь почти. Сохранилась хорошо. А потом, это ж фотка…

Приземистая бутыль, сыр, сигареты в мятой пачке… Джентльменский набор, достойный полуночной детской песочницы в недрах Медведкова.

Бурунзин рассказывал о жизни в бывшей глобальной империи, имевшей когда-то богатейшие колонии в Южной Америке, в африканских и азиатских регионах.

— Федор, здесь скромные университетские преподаватели — представь, что у этих людей в головах, — нанимают горничных! — возмущался Петрович, разражаясь кашлем курильщика. — Тебя — кхе-кхе-кхе! — просто не поймут, если ты с таким социальным статусом сам прибираешься дома. В свою очередь горничная, если она из местных, раз в неделю тоже приглашает горничную. Чтобы… испытать гордость за то, что у нее дома за нее делают грязную работу другие. Кхе-кхе…

Я вспомнил кварталы Рибейры и Мирагайи с парусами сохнущего на фасадах белья. И по всему Порту — целые улицы обветшавших, выставленных на продажу, а, по сути, кажется, брошенных, домов…

Подстегиваемая рубиновым портвейном беседа стала походить на разговор старых приятелей. Обращение на ты приобрело новое — естественное — звучание.

— Петрович, я очень хотел писать… не так, конечно, как Керуак, но талантливо, страстно… У меня не было стимуляторов, которыми пользовался Джек, даже ни одной записи Чарли Bird Паркера, чтоб хоть как-то сымитировать атмосферу, в которой писалась «спонтанная проза», но я портил бумагу, испещрял записями экран 386-го компьютера. Под виниловые пластинки «Роллинг стоунз» или «Калинова моста». Под крепкий чай. Под растворимый кофе. У родителей в Драченах. В комнате общежития на «Студенческой», сданной мне на несколько месяцев аспиранткой из Коломны…

Я вспомнил, как в нише той каморки без санузла — за занавеской на одной из полок — обнаружил бутылку водки, а в шкафу — еще пахнущий молодой женщиной бежевый кружевной бюстгальтер. Выпить не с кем. И женщины к лифчику не прилагается…

Обрился наголо.

Рванул в Питер. Там холодина. С Балтики сильный влажный ветер, а я в одной джинсовой рубашке. Хорошо, свежая лысина прикрыта модной бейсболкой. Знакомый сводил в местное отделение Армии спасения, чтобы я утеплился. Сфотографировался с петербургскими приятелями на фоне Казанского собора и на крыше на углу Невского и Владимирского проспектов.

В день отъезда в Москву пригласил петербургскую красавицу-баскетболистку Наташу в кино.

Встретившись на станции метро, предложил идти в загс. У Наташи отвалился каблук, и я нес ее километр на руках до будки сапожника рядом с кинотеатром «Родина». Потом стена кирпичная, часы вокзальные, платочки белые, платочки белые… Наташа помахала отходящему поезду косыночкой, стоя на перроне Московского вокзала… Вот такая жемчужина.

— Федь, ты про Сноудена слышал? — спросил Бурунзин, подливая.

Чокнулись.

— Федь, с точки зрения человека верующего, всё знает Бог. Как минимум.

Петрович, прикурив потухшую сигарету, глубоко затянулся.

— А Сноуден тут при чем?

— Он, Федя, поведал миру о слежке АНБ за всеми поголовно. Вот ты ввел, например, в строке поиска запрос «Pearl». Потому что ты, как Керуак, предположим, ищешь Жемчужину. Этот твой запрос, и миллионы других, может, еще более дурацких, хранятся на громадных серверах Агентства национальной безопасности. Плюс еще куча информации о тебе: твои переписки в чатах, твои письма, твои транзакции, твои поездки и перелеты… И существуют программы для обработки таких данных. Вводится информация по любому человеку, а на выходе результат: «Федя годится на роль камикадзе». Или: «Петрович пригоден только для уборки пляжей Порту».

— И?