18+
Наследие Кассиана. Книга 3

Бесплатный фрагмент - Наследие Кассиана. Книга 3

Империя умеет ждать. Он умеет считать

Объем: 156 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Наследие Кассиана книга 3

Три письма

Снег сошёл за две ночи, и с южной дороги впервые за зиму стало видно поворот к мельнице.

Кассиан поднялся на западную стену раньше, чем в кузнях развели огонь. Над рекой стоял туман. За воротами кто-то вёл лошадь, и подкова цокала по камню через каждые два шага, потом затихала на грязи и снова цокала.

У третьей башни он остановился и положил ладонь на стену.

Камень молчал третий день.

Он подождал. Потом переставил руку левее, где кладка была старше и всегда отвечала первой. Гул не пришёл. Под ладонью были шершавый тёсаный бок, холод и пыль.

— Ну? — спросил Максим.

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем.

Максим помолчал ровно столько, чтобы Кассиан успел соврать, и он не соврал. Потом сказал:

— Тишина тоже ответ.

— В прошлый раз она была короче.

— В прошлый раз была осень.

Кассиан убрал руку. Ладонь осталась холодной. Он постоял ещё немного, глядя вдоль стены на запад, где за полями и мокрым лесом лежал тракт, и пошёл вниз.

На дворе перед кузнями Гарт гонял королевских. Двести человек в чужой форме стояли в две шеренги, и под ними хрустел ночной наст. Гарт шёл вдоль строя и не повышал голоса, но его было слышно до самых ворот.

— Ровнее. Ещё раз.

Он увидел Кассиана и не обернулся, пока не дошёл до конца шеренги. Потом подошёл, вытирая руки о кафтан.

— Двести, — сказал он. — И двести двадцать коней.

— Ты их считал?

— Я их кормлю. Кто кормит, тот считает.

Кассиан оглядел коней, привязанных у коновязи. Половина стояла, опустив головы. Один, гнедой, держал заднюю ногу на весу.

— Который?

— Третий слева. Копыто. Я говорил с их сотником, он сказал, что конь от кузни. — Гарт мотнул головой в сторону коновязи. — Кузня у него, видно, тоже на трёх ногах.

— Сколько наших?

— Сто сорок мечников, триста ополчения по списку и двести десять из них в строю, — сказал Гарт. — Итого пятьсот пятьдесят, если считать королевских за наших.

— Считай.

— Тогда пятьсот пятьдесят. Только это не охрана, ваша милость.

— А что?

— Поводок, — сказал Гарт так же спокойно, как говорил о погоде. — Стена у вас своя. А двести человек в чужой форме — это чтобы вы помнили, кто ещё открывает ваши ворота.

Кассиан не ответил. Он смотрел, как гнедой переступает с ноги на ногу, и думал о том, что за зиму привык считать людей так же, как стрелы: в строю, вне строя, годных, раненых. Двести королевских в этот счёт не укладывались. Они были не вне строя и не в строю, а поверх.

Веллан ждал под лестницей, с книгой под мышкой и в двух кафтанах, потому что в счётной всегда дуло.

— Двести двадцать коней, — сказал он, не здороваясь. — Овса восемь мешков в день, сена тридцать пудов, хлеба на двести ртов, мяса по два дни. В месяц сто девяносто четыре марки. И это без кузнеца, без седел и без того, что они пьют.

— А сколько они пьют?

— По моим сведениям, больше, чем едят. — Веллан открыл книгу и показал пальцем. — Здесь я считаю по прошлому году. За прошлый год у нас в крепости не стояло ни одного чужого солдата, и мне это нравилось.

— Скажи Гарту. Он кормит.

— Гарт мне и сказал. — Веллан закрыл книгу. — Я к тому, ваша милость, что в грамоте это не записано. В грамоте записано, что корона вправе прислать. Про корм там нет ни слова.

Кассиан посмотрел на реку. Туман поднимался, и за ним уже угадывался мост.

— Значит, будем считать, что корм — это наша благодарность.

— Благодарность, — повторил Веллан. — Хорошее слово. В книге я напишу «содержание».

Лёнька догнал его на лестнице, когда он поднимался к себе. Лёнька всегда догонял на лестнице. У него в руке было два листа, оба мокрые от снега, и он держал их так, будто они могли улететь.

— Ваша милость. Из столицы. Гонец пришёл ночью, я его не будил, я ждал, — он выдохнул. — Печать настоящая.

Кассиан взял лист.

Бумага пахла воском и дорогой. Писала канцелярия, ровным почерком писца, но подпись была своя, и стояла она низко и крупно, как ставят те, кому не надо ничего доказывать.

«Нам известно, что соглашение о свадьбе правителя Тарнхолла с дочерью коменданта назначено на конец лета. Мы не считаем это препятствием. Дом Валдо предлагает племянницу королевы Марию Сесилию Валдо, и корона готова благословить этот союз. В знак родства с Тарнхолла будет снят военный сбор за два года, а оговорка о двух сотнях конных вычеркнута из грамоты на печать».

Лёнька стоял и ждал. У него было такое лицо, будто он принёс не бумагу, а чужую лошадь.

— Тут ещё, — сказал он. — На обороте, мелко.

На обороте было мелко и просто: «Вы умнее, чем нужно. Это редко прощают».

Кассиан сложил лист вдвое, потом вчетверо, и сунул за пазуху, к монете.

— Скажи Веллану, — проговорил он. — Пусть идёт в счётную.

— Сейчас?

— Сейчас.

Перед счётной он зашёл на стену, где королевские ставили свои караулы. Сотник стоял у второй башни и смотрел, как его люди проверяют зубцы.

— Мальм, — сказал он, не оборачиваясь. — Сотник Мальм.

— Знаю.

— Тогда вы знаете и то, зачем мы здесь.

Кассиан подошёл к зубцу и посмотрел вниз. Двор был виден весь, до поленниц у кузни.

— Кто ставит ваши караулы?

— По уставу комендант крепости.

— Комендант здесь я.

— По уставу — вы, — согласился Мальм. — По бумаге — барон Фальк, когда приедет.

Он говорил ровно и без вызова, как человек, которому давно надоело объяснять одно и то же разным людям.

— Когда приедет?

— Весной. Нам сказано ждать.

Внизу Мортимер вёл через двор гнедого, и конь шёл ровно, не хромая, значит, копыто всё-таки подковали.

— Если корона потребует вас обратно, вы уйдёте.

— Если потребует, уйдём. — Мальм повернул голову. — Мы не ваши люди, ваша милость. Мы её.

— Тогда зачем вы мне здесь?

— Затем, что нам велено здесь быть. — Сотник снова посмотрел на зубцы. — И затем, что здесь, по нашим сведениям, спокойно. У нас в восточных землях спокойно не бывает. Я вам за это благодарен и не скрываю.

Кассиан кивнул. Это был честный ответ, и честнее было не искать.

— Кормят вас с моей кухни, — сказал он. — Жалуетесь?

— Нет.

— А надо бы. — Кассиан пошёл к лестнице. — Если кормят плохо, жалуйтесь коменданту. Он теперь я.

Мальм не засмеялся, но что-то в его лице сдвинулось.

— Ваша милость, — сказал он в спину. — У меня двадцать два человека с больными лошадьми. Если их не перековать до лета, к осени у меня останется сто семьдесят восемь.

— Скажите Мортимеру.

— Я сказал.

— И что он?

— Сказал, что это не ноги, а горе. — Мальм пожал плечами. — Я не понял, но записал.

В счётной пахло чернилами, мокрой шерстью и овсом, которым топили печь, когда не хватало дров.

Веллан разложил письмо на столе и придавил углы камнями, чтобы не сворачивалось. Гарт слушал стоя. Гарлан сел на лавку и положил руки на колени, как кладут, когда собираются сидеть долго. Мортимер остался у двери: он пришёл позже всех и не нашёл места.

— Военный сбор, — сказал Веллан. — Сто шестьдесят марок в год. За два года триста двадцать.

— Это сколько хлеба? — спросил Гарлан.

— В марках или в мешках?

— В мешках.

— Сорок подвод, если брать по прошлогодней цене. — Веллан перевернул страницу. — Теперь оговорка. Двести конных, содержание сто девяносто четыре марки в месяц. Две тысячи триста двадцать восемь в год.

— И что? — сказал Гарт.

— И то, что корона снимает с нас триста двадцать марок и убирает из бумаги оговорку, которая стоит нам две тысячи триста двадцать восемь. Я не вижу здесь благодарности.

— Зато оговорку вычеркнут, — сказал Гарт.

— Из бумаги вычеркнут. Люди останутся в крепости.

Гарт посмотрел на него и ничего не сказал. Он редко спорил с Велланом по цифрам, потому что цифры ему всегда не нравились и всегда оказывались правы.

Дверь открылась, вошла Лиандра с двумя дощечками и остановилась, увидев, что все стоят и молчат.

— Я не вовремя.

— Ты всегда вовремя, — сказал Кассиан. — Садись.

Она села на край лавки и положила дощечки на колени.

— Стрелы пересчитала. Восемь тысяч двести годных, тысяча четыреста требуют нового оперения. — Она постучала угольком по дощечке. — Что здесь?

— Свадьба, — сказал Гарлан.

— Чья?

— Не знаю ещё. — Кассиан кивнул на лист. — Читай.

Она читала медленно, как читала всё, что касалось счёта, и когда дошла до оборота, вернулась назад и прочла приписку второй раз.

— «Умнее, чем нужно», — сказала она. — Это она про тебя или про меня?

— Про всех, кто умеет читать.

Лиандра положила лист на стол и придавила его ладонью, чтобы не улетел.

— Двести конных нам не прокормить, — сказала она. — У нас в этом году двести шестьдесят марок в запасе, и половина уйдёт на хлеб до нового.

— Они на довольствии короны, — сказал Веллан.

— Они жрут с нашей кухни. Я видела, что остаётся в котлах.

Второе письмо пришло в четверг, с купцом, который вёз соль и всю дорогу боялся, что его остановят на заставе.

Лёнька принёс его в счётную и положил на стол вместе с верёвкой, которой оно было перевязано.

Печать была не восковая, а из смолы, и на смоле оттиснут кулак.

— Это Хельгар, — сказал Кассиан.

Он прочёл сам, потом отдал Веллану.

— Коротко, — сказал Веллан. — Пошлина с тракта делится на четыре части. Одна Тарнхоллу, одна его городу, одна на суд и одна на дорогу. Охрана — общая, наёмная, платим все вместе. Суд — из трёх человек, двое не его. Присяги не требует, господ не требует, доли короне и империи не даёт.

— А что требует? — спросил Гарт.

— Чтобы мы записывали пошлину в открытую книгу и не брали с его обозов больше, чем с чужих.

Гарлан поднял голову.

— Сколько?

— В первый год восемьсот марок на нашу часть. В третий, если обозы пойдут как он пишет, две тысячи.

— В третий, — повторил Гарлан. — А хлеб в этом.

— В этом восемьсот.

Гарлан посидел, посчитал в уме и кивнул. Он всегда уступал цифрам и никогда не делал из этого вида.

Третье письмо пришло на следующий день, и принёс его не Лёнька, а человек в хорошем плаще, который назвался торговым поверенным и говорил по-нордхеймски слишком правильно.

Письмо было на двух листах, и на втором стояла смета.

— Торговый двор за восточной заставой, — читал Веллан. — Пошлина с проходящих обозов в пользу двора. Деньги вперёд: три тысячи марок в течение месяца после подписи. Двор держит землю двадцать лет и сам чинит дорогу, сам ставит охрану, сам судит своих людей.

— А наших судит кто? — спросил Мортимер.

— Написано: по соглашению сторон.

— Это значит, никто.

Веллан дочитал, сложил листы и посмотрел на Кассиана.

— Три тысячи сразу. Это в четыре раза больше, чем у нас есть.

— И сколько это стоит?

— Двадцать лет пошлины и застава, которая судит сама себя. — Веллан снял с носа очки и протёр их о кафтан. — Но вы спросите не про это.

— Про что?

— Про то, что все три письма стоят одинаково. — Он положил очки обратно. — Независимости. Разница только в сроке. Корона возьмёт через год, империя через три, Хельгар через десять. Я прошу заметить, что Хельгар берёт меньше всех и берёт позже всех, и я всё равно против.

— Почему?

— Потому что через десять лет никто не вспомнит, что он был добрый. — Веллан закрыл книгу. — Вспомнят, что по тракту ходят чужие обозы, а хлеб мы покупаем.

Кто-то за стеной уронил доску, и все вздрогнули.

Кассиан встал.

— Я еду в столицу, — сказал он. — Считать буду сам.

Гарлан пришёл перед ужином, без стука, и высыпал на стол горсть зерна.

— Вот что будет в мае, — сказал он.

Кассиан взял одно зерно и раздавил ногтем. Внутри была труха.

— Откуда?

— Из третьего склада. — Гарлан сел, не дожидаясь приглашения. — Я его открыл сам, потому что Веллан открывает склады по книге, а книга у него прошлогодняя. Там ещё двадцать подвод, и все двадцать такие.

— Сколько годного?

— На четыре недели, если считать по-старому. На три, если кормить королевских. — Он сгрёб зерно обратно в горсть, но не убрал. — Я не о том, чья это вина. Я о том, что ты поедешь и вернёшься с чем?

— С числами.

— Числа, — сказал Гарлан, — не хлеб.

Он сказал это без злости, как говорят вещь, которую повторяли много раз.

Кассиан не ответил.

— Тогда поезжай быстрее. — Гарлан встал и ссыпал зерно в карман. — Я не прошу денег и не прошу писем. Я прошу, чтобы ты вернулся до того, как я приду к тебе с той же горстью, только пустой.

К вечеру Тим собрал ему узелок: две рубахи, тёплые чулки, хлеб, соль в тряпице и ещё один хлеб, завёрнутый отдельно, чтобы не намок.

— Тот лук не бери, — сказал он.

— У меня нет лука.

— Я про дорогу. — Тим затянул узел зубами. — На заставе отбирают.

Он поставил на стол похлёбку и стоял, пока Кассиан не сел.

— Ешьте. На стене холодно.

— Я не на стене.

— Я знаю. — Тим поставил похлёбку ближе. — Всё равно.

— Тим.

— Что?

— Ты когда успел?

— Что успел?

— Хлеб. — Кассиан кивнул на узел. — Я сказал вечером.

— Я с обеда пёк. — Тим вытер руки о передник. — По вам с обеда видно было.

Кассиан посмотрел на него.

— Ты не боишься, что я не вернусь?

Тим помолчал. Внизу во дворе кто-то уронил полено, и оно покатилось по камню.

— Боюсь, — сказал он. — Я поэтому два хлеба положил.

— Это не поможет.

— Поможет. — Тим затянул последний узел. — Один вы съедите, второй отдадите. В дороге дорого.

Кассиан взял ложку.

— Я вернусь.

— Когда?

— Не знаю.

Он сказал это и услышал сам: впервые за день он не назвал числа. Тим кивнул, будто другого ответа и ждал.

— Тогда я похлёбку завтра сварю, — сказал он. — И послезавтра.

Он ушёл, и Кассиан остался один. За окном темнело. Внизу, во дворе, королевские разводили костёр и о чём-то спорили, и голоса доходили через стекло без слов, только как гул.

— Ты не спросил про приписку, — сказал Максим.

— Спросил бы. Не у кого.

— Я про другое. — Максим сказал тише: — Она написала «умнее, чем нужно». Это не оскорбление. Она уже посчитала, чем ты можешь быть неудобен.

— И что?

— И то, что письмо писал не писарь. — Голос у него стал тише, чем обычно. — Писарь бы написал «нам известно». А она написала «мы не считаем это препятствием». Так пишут, когда уже решили, где ты будешь стоять.

Кассиан отодвинул миску.

— Ты стал много говорить.

— Я стал меньше помнить, — сказал Максим. — Это не одно и то же, но я всё равно говорю.

Дверь открылась без стука, и вошла Лиандра. Она не переоделась после двора: на плече осталась тёмная полоса от ремня, руки в муке, потому что считала крупу на кухне.

Она положила на стол лист.

Лист был тот самый, только без приписки, и почерк был другой, ровный и мелкий.

— Копия, — сказала она. — В счётную приходят копии, если письмо меняет сбор. Я прочла утром.

Кассиан посмотрел на лист, потом на неё.

— Приписку тебе не переписали.

— Мне переписали. — Она села на лавку напротив. — Просто я хочу знать не про приписку.

Она подождала, пока он что-нибудь скажет. Он молчал.

— Когда ты собирался сказать мне сам? — спросила она.

— Сегодня вечером.

— Вечером я уже знала. — Лиандра сложила руки на коленях, ровно, как на совете. — Я не спрашиваю, почему ты молчал до обеда. Ты всегда молчишь до обеда, это я знаю. Я спрашиваю: ты собирался сказать или собирался решить?

За стеной кто-то из королевских засмеялся, и смех оборвался, как будто его убрали рукой.

— Решить, — сказал Кассиан.

— Спасибо. — Она встала. — Тогда завтра собираемся вдвоём.

— Лиандра.

— Собираемся вдвоём, — повторила она. — Я не поеду в обозе за тобой и не буду ждать в Тарнхолле, пока ты считаешь, сколько я стою.

Она вышла и закрыла дверь без стука.

Похлёбка остыла. Кассиан доел её и пошёл спать, потому что утром была дорога.

Отложенная свадьба

Она вернулась через час, когда он уже лежал и смотрел в тёмный потолок.

Вошла без стука, поставила лук в угол и повесила на гвоздь ремень с колчаном. Стала разматывать обмотки, сидя на краю постели, и на пол падала серая от грязи лента за лентой.

— Я думала, ты будешь спорить, — сказала она.

— Я устал.

— Хорошо. — Она сбросила последнюю обмотку. — Тогда сегодня не спорим.

Он хотел сказать про утро, про дорогу, про то, что в столице придётся стоять не рядом с ней, а против всех. Она положила ладонь ему на грудь и нажала, коротко, как нажимают на дверь, которую надо закрыть.

— Не сегодня.

— Лиандра.

— Сегодня не надо. — Она наклонилась, и её волосы, пахнущие дымом и снегом, легли ему на лицо. — Сегодня просто трогай.

Он положил руку ей на бок, на тёплую кожу над поясом, и почувствовал под пальцами старый рубец от тетивы. Она выдохнула и села верхом, не спрашивая, и комната перестала быть холодной.

У неё были холодные пальцы, и она не стала их греть, а положила ему на живот, чтобы он вздрогнул. Он вздрогнул. Потом она наклонилась и поцеловала его в шею, туда, где под кожей билось, и он почувствовал, как она улыбается.

— Ты похудел, — сказала она ему в ухо.

— Ты тоже.

— Я считала крупу. — Она выпрямилась и сняла рубаху через голову, одним движением, и в темноте её тело было белым пятном, а плечи тёмными от загара. — Считай лучше меня. Хоть где-то.

Он потянулся к ней, и она перехватила его руку, сплела пальцы и прижала к своей груди, и он почувствовал сосок под ладонью, твёрдый и шершавый. Она двигалась медленно, потом быстрее, и дыхание у неё сбивалось, и она не прятала его, не закусывала губу, а дышала так, как дышала после долгого бега.

Он хотел перевернуть её, чтобы она легла, потому что так было привычнее, и она не дала.

— Нет, — сказала она. — Сегодня я.

Он не стал спорить. Он смотрел, как она двигается, и держал её за бёдра, и когда она запрокинула голову, он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, и это было последнее, что он помнил ясно, потому что после всё стало проще и тише.

Она легла рядом, не сразу, а когда смогла, и положила голову ему на плечо. Простыня под ними была влажной. В печи что-то щёлкнуло, и по комнате пошёл запах остывающего угля.

— Теперь слушай, — сказала она.

Он ждал этого с самого начала и всё равно не был готов.

— Ты откажешься сам, — сказала Лиандра. — При всех. Не в счётной, не письмом, не через Веллана. Встанешь и скажешь вслух, чтобы слышали и королева, и Дэррик, и тот, кто будет записывать.

— Я и собирался.

— Собирался решить. — Она не повысила голоса. — Я видела, как ты решаешь. Тихо, при двух свидетелях, а потом объявляешь, и все уже согласны.

— Это не так.

— Это всегда так. — Она повернула голову. — Я не ревную. Ревновать к бумаге глупо, а к девушке, которую отдают, ещё глупее. Я не хочу, чтобы ты прятался за моим согласием.

— Я не прячусь.

— Ты бы сказал: Лиандра согласна. И это было бы правдой, потому что я бы согласилась. И тогда платила бы я. Второй в собственном доме я не стану, а первой в чужом не хочу. Это не гордость. Это цена.

Он лежал и смотрел в потолок, и в голове было тихо, и тишина была не его.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— В столице будет худо.

— Я знаю.

— Там на меня будут смотреть, как на лошадь на ярмарке.

— Я тоже умею смотреть, как на лошадь. — Она села, и простыня сползла ей на пояс. — Я буду стоять рядом, пока ты говоришь. У дверей, где видно. И это моё решение, а не твоя милость. Не вздумай потом сказать, что взял меня из жалости или из упрямства.

— Не скажу.

— Скажешь. Ты всегда говоришь правду слишком поздно.

Она помолчала, и он понял, что главное она ещё не сказала.

— И ещё одно, — проговорила Лиандра.

— Говори.

— В счётной ты говорил не своим голосом.

— Слышал.

— Я не про то, что ты сказал глупость. Ты сказал умно. — Она повернулась к нему. — Но когда он говорит твоими, у тебя другое лицо. Спокойнее. Как будто тебе уже всё равно, чем кончится.

Кассиан ничего не ответил.

— Я его не боюсь, — сказала она. — Я его слышала, я с ним говорила через тебя, и он мне ни разу не соврал. Я боюсь другого.

— Чего?

— Что однажды его словами ты скажешь мне то, чего сам не думаешь. А потом скажешь, что не говорил. — Она подтянула колени. — Он-то, может, и не сказал бы. А ты повторишь и забудешь.

— Я не забуду.

— Ты забываешь, — сказала Лиандра без нажима. — Сегодня утром ты не помнил, как вчера считал крупу. Я не в укор. Я говорю, чтобы ты знал: за тебя теперь помню я.

Она встала и нашарила на полу рубаху.

— Спи. Утром дорога.

Она оделась и ушла, и на этот раз дверь закрыла тихо.

Кассиан лежал ещё немного. Потом встал, натянул кафтан прямо на голое тело и вышел.

На стене было холодно так, что дыхание садилось на камни. Он дошёл до третьей башни и остановился под швом.

Камень молчал.

Максим не спросил. Обычно он спрашивал сразу, коротко, как отрезал, а тут молчал долго, и Кассиан слышал, как он подбирает слова, будто перебирает их в темноте руками.

— Тишина тоже ответ, — сказал он наконец.

— Ты говорил это раньше.

— Говорил.

— Тогда скажи что-нибудь другое.

— Не могу. — Голос у него был ровный, но в конце фразы сорвался, как срывается шаг на льду. — Я не помню, говорил ли я это раньше или только собирался.

Кассиан убрал руку с камня.

— Ты помнишь Ардэн?

— Помню дождь.

— А вчерашний день?

— Вчерашний день — это было что? — спросил Максим, и по голосу было слышно, что он спрашивает всерьёз.

Кассиан не ответил. Он стоял и смотрел вдоль стены, на зубцы, чёрные на сером небе, и считал про себя: третий день тишины, второй день, когда Максим путает слова. Он считал, потому что когда считаешь, не так страшно.

— Пойдём спать, — сказал он.

— Иди, — сказал Максим. — Я посмотрю.

Утром ударил мороз. Кассиан проснулся от того, что в комнате было светло и холодно, и вода в тазу подёрнулась коркой. Он разбил её ладонью, умылся и пошёл вниз.

У третьей башни с самого низа лежали леса, поставленные ещё осенью, и на лесах работали трое. Старший каменщик стоял внизу и держал в руке отвес, хотя мерить было нечего.

— Покажи, — сказал Кассиан.

Каменщик поднял голову, и по его лицу было видно, что он не рад.

— Ваша милость. Тут не на что смотреть.

— Покажи.

Он подвёл Кассиана к стене и ткнул пальцем, не касаясь камня. На шве, в двух локтях от земли, шла тёмная линия. Тонкая, не толще волоса, она уходила вниз и терялась между камнями.

Кассиан присел. Он знал этот шов. Он сам его клал, и клал в дождь, и помнил, как раствор схватывался медленно и как он держал стену ладонями, чтобы схватилось ровно.

— Когда?

— Вчера не было, — сказал каменщик. — Я вчера тут ходил.

— Отчего это?

Каменщик переступил с ноги на ногу. Он был из тех, кто не любит говорить, чего не знает.

— От мороза, — сказал он. — Вода в шов попала, ночью встала, днём отойдёт. Бывает.

— Бывает, — повторил Кассиан.

— Бывает, — сказал каменщик твёрже и посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё, чего он не сказал: что камень целый, что кладка ровная, что садил её сам правитель и что про это лучше молчать.

Кассиан кивнул. Он не знал, что сказать, а говорить наугад не умел.

— Сколько дней держит замазка? — спросил он.

— До мороза.

— До какого?

— До первого. — Каменщик вытер руки о передник. — Ваша милость, я скажу как есть, а вы уж решайте. Замазка держит воду, а не стену. Пока вода в шве, я её выгоню. Как пойдёт камень, я её не удержу.

— Так пойдёт?

— Не должон, — сказал каменщик и посмотрел в сторону. — Кладка ровная. Отвес стоит.

— Замажьте, — сказал Кассиан.

— Замажем, — сказал каменщик.

Он уже разворачивался, когда услышал за спиной, как кто-то из молодых сказал шёпотом: «От мороза». И второй ответил: «Ага. Мороз в мае».

Кассиан сделал вид, что не слышал. Он шёл по двору и считал: до отъезда два часа, лошадей Мортимер обещал к полудню, узелок собран. Считал и не мог перестать думать о том, что линия тонкая и что тонкие линии всегда начинаются одинаково.

К полудню Мортимер привёл лошадей. Он вывел их сам, одну за другой, и ставил под уздцы, как ставят товар на продажу.

— Этот, — сказал он про вороного. — Ноги добрые, норов тяжёлый. Этот, — про гнедую кобылу, — ходит мягко, но боится мостов.

— Мостов будет два.

— Я знаю. Потому и говорю.

Гарт поставил у ворот двадцать мечников и держал их в строю, пока грузили. Лиандра вышла последней, с луком на плече и колчаном на поясе, и Гарт, увидев её, ничего не сказал, только отступил на полшага.

— Двадцать мало, — сказал он Кассиану.

— Двадцать довольно.

— На дороге не довольно.

— На дороге довольно, — сказала Лиандра. — В столице не довольно, но там нас встретят.

Лёнька ехал замыкающим, на низкой мохнатой лошадке, и всю дорогу до переправы трогал нож за голенищем.

Первый раз кровь пошла на подъёме, за второй верстой, когда дорога взяла круто влево и пришлось спешиться. Кассиан почувствовал тёплое в носу, достал платок, а платка не было, и он вытер рукавом.

— Ветер, — сказал он Лёньке, который ехал рядом и смотрел.

— Ага, — сказал Лёнька. — Ветер.

Больше он ничего не сказал, но до самой переправы ехал с той стороны, где рукав был виден.

К вечеру они встали на постоялом дворе у моста, где пахло квашеной капустой и мокрой шерстью, и хозяин, увидев двадцать мечников, сразу сказал, что мест нет, а потом нашёл четыре комнаты.

Кассиан вышел во двор, пока разгружали. Лёнька сидел на колоде у коновязи, поставив фонарь между колен, и что-то писал на дощечке, прикусив от старания язык.

— Что пишешь?

— Что видел. — Он не поднял головы и дописал до конца, прежде чем отложить уголёк. — Вы же велели, чтобы всё.

— Покажи.

Лёнька повернул дощечку. Почерк у него был крупный, косой, с нажимом, и строки загибались вниз, как будто падали с края.

Кассиан прочёл. Девять строк за три недели. Восемь коротких: «приезжали двое купцов, говорили про соль», «в третьем складе мешки сырые», «Гарт бил палкой по столу». Девятая была длинная.

— Это что? — спросил он.

— Ардэн. — Лёнька отвёл глаза. — Я записал, сколько там было дворов. Четыреста двадцать семь. Веллан говорит, сейчас четыреста пятьдесят.

— Зачем?

— Чтобы если спросят, я знал, — сказал Лёнька просто.

Кассиан посмотрел на него. У мальчишки от холода были красные руки, и он грел их об фонарь, не замечая, что железо тоже холодное.

— Лиандре про кровь не говори, — сказал Кассиан.

Лёнька поднял голову и посмотрел так, будто его попросили перепрыгнуть крепостную стену.

— Я не умею, — сказал он.

— Научись.

— Я не умею, — повторил Лёнька и беспомощно развёл руками. — Вы же сами велели, чтобы я всё записывал и всё говорил. А теперь говорите не говорить. Так нельзя.

— На этот раз можно.

— Не можно, — сказал Лёнька. — Я один раз соврал, в Ардэне, когда спрашивали, сколько в стене проломов. Соврал, что два. А было три. Мне потом всю неделю казалось, что стена на меня смотрит.

Он сказал это, не выпрашивая прощения и не прося пощады, просто положил между ними, как монету на стол.

— Хорошо, — сказал Кассиан. — Говори. Только говори ей, а не при всех.

— При всех я и не успею. — Лёнька снова взял уголёк. — Она спрашивает раньше.

Максим, до этого молчавший весь день, сказал коротко:

— Он тебе не слуга. Он тебе совесть. За обед не купишь.

Лиандра вошла к нему, когда он сидел на кровати и стягивал сапоги. В руке у неё была дощечка и уголёк.

— Покажи рукав.

— Он грязный.

— Я видела грязные рукава. — Она взяла его за запястье и повернула к свече. На тёмной ткани пятно было почти незаметно, но она его нашла сразу. — Второй раз за день.

— Один.

— Первый был на подъёме. Лёнька сказал.

— Лёнька много говорит.

— Лёнька говорит мало и всегда правду, — сказала Лиандра. — Он не умеет врать, ты знаешь.

Она села на табурет, положила дощечку на колени и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который сейчас начнёт торговаться.

— Сколько ты теряешь?

— Лиандра.

— Сколько ты теряешь? — повторила она. — Не мне. Вслух.

Он молчал. За стеной кто-то из мечников ругался с хозяином из-за сена, и голоса были слышны так ясно, будто они стояли в комнате.

— Камень, — сказал он.

— Дальше.

— Голос.

— Дальше.

— Себя.

Она записала. Уголь скрипел по дереву, коротко и сухо, три слова в столбик.

— Теперь подпиши.

— Что?

— Подпиши, — сказала она и протянула ему уголёк. — Своей рукой. Чтобы завтра, когда скажешь, что не говорил, я тебе показала.

Он посмотрел на дощечку. Там было написано её почерком, ровно, как в счётной книге: «камень, голос, себя».

— Это не приказ, — сказала она тише. — Это твоя цена. Заплатить её за тебя я не могу.

Он взял уголь и поставил под столбиком своё имя, коротко, как ставил на грамотах.

Лиандра убрала дощечку за пазуху, встала и поцеловала его в макушку, сухо и быстро.

— Спи, — сказала она. — Я буду рядом.

Кровь в эту ночь больше не пошла.

Дом Валдо

До столицы было шесть дней, и на второй из них гнедая кобыла отказалась идти через мост.

Она встала за три шага до настила, упёрлась и опустила голову, и Мортимер, который ехал позади, сказал без удивления:

— Я говорил.

Лиандра слезла первой. Она не стала тянуть повод, а обошла кобылу, взяла её за храп и пошла впереди, не оглядываясь, и кобыла пошла за ней, потому что за человеком идти проще, чем по доскам.

— Как ты это делаешь? — спросил Кассиан.

— Я не делаю. — Она подождала на середине моста, пока кобыла переступит. — Я просто иду и не оборачиваюсь. Она думает, что я знаю дорогу.

На третий день пошёл дождь. На четвёртый они обогнали обоз с солью и ехали вместе до вечера, потому что двадцать мечников и обоз с солью на дороге стоят дороже, чем двадцать мечников без обоза. Обозник всю дорогу рассказывал, сколько стоит соль в столице и сколько в Ардэне, и Веллан записал оба числа.

Застава стояла на пятый день, у поворота, где дорога расширялась и дальше шла мощёная.

Стражников было шестеро, и они проверяли всех: спрашивали имя, откуда, что везут, и записывали в книгу с толстыми корками. Книга лежала на столе под навесом и была мокрой по краям.

— Нордхейм, — сказал старший, прочтя грамоту. — Тарнхолл.

— Тарнхолл, — подтвердил Кассиан.

— Двадцать один человек с оружием.

— Двадцать мечников, лучница и я.

Старший посмотрел на Лиандру и записал: «лучница — одна».

Потом он велел сложить оружие на стол. Это заняло время. Мечники клали мечи без охоты, и один, молодой, задержал руку.

— Вернут на той стороне, — сказал старший. — Всё в книге.

У Лёньки нашли нож. Он был за голенищем, короткий, с обмотанной ручкой, и Лёнька, когда его достали, побледнел так, как не бледнел в бою.

— Это мой, — сказал он.

— Записываю.

— Он не для людей. Он для верёвок и для хлеба.

— Записываю, — повторил старший и обмакнул перо. — Имя.

— Лёнька.

— Полное.

— Лёнька, — сказал Лёнька беспомощно. — У меня нет полного. Только это.

Старший посмотрел на него, потом на Кассиана, потом снова на Лёньку и написал: «Лёнька, разведка, нож один, короткий».

— На той стороне получишь, — сказал он. — Если будет кому получить.

Лёнька шёл через заставу молча. За воротами он догнал Кассиана и сказал:

— Он его не вернёт.

— Вернёт. Он записал.

— Он записал «короткий», — сказал Лёнька. — А он длинный. Если вернут короткий, это будет другой нож.

Кассиан остановился.

— Тогда купим новый.

— Новый надо точить три дня. — Лёнька шёл рядом и смотрел под ноги. — И он уже привык к руке.

Столица началась не сразу. Сначала были огороды, потом ряд домов, потом стена, которой Кассиан не помнил, и новые ворота с чужой резьбой. За воротами улица пошла вниз, к реке, и на ней было столько людей, что Мортимер придержал коня и поехал шагом.

Канцелярия стояла у площади, и у окошка была очередь. Двадцать человек, не меньше, и почти все с бумагами. Кассиан встал последним.

Перед ним стоял мужик с берестой, обмотанной вокруг палки, и береста пахла дымом так, что писарь за окошком морщился и отодвигался.

— Опять, — сказал писарь. — Где ты их держишь, что они дымом пахнут?

— В бане, — сказал мужик.

— В какой бане?

— В своей.

Писарь вздохнул и взял бересту двумя пальцами, за угол.

Очередь шла медленно. Когда Кассиан наконец положил в окошко грамоту, писарь посмотрел на печать, потом на него, потом опять на печать, и в его лице что-то переменилось.

— Вам не сюда.

— Мне сюда. Грамота на печать.

— Грамота на печать — не к окошку. — Писарь понизил голос. — Это в третью комнату. И вам лучше не стоять в очереди, ваша милость.

— Почему?

— Потому что здесь всё записывают. — Писарь кивнул на книгу. — А потом читают те, кому не надо.

Дэррик ждал его у выхода из канцелярии.

Он был в хорошем платье, тёмно-синем, с новыми застёжками, и от него пахло вином и воском, как пахнет от человека, который выпил перед тем, как выйти, и потом жевал для запаха.

— Брат, — сказал он и обнял его коротко, как обнимают на людях. — Я думал, ты пришлёшь Веллана.

— Веллан приехал.

— Веллан приехал считать. — Дэррик отступил на шаг и оглядел его сверху вниз. — А ты приехал подписывать.

— А ты?

— А я здесь живу. — Дэррик взял его под локоть. — Идём. Здесь нельзя стоять на улице с таким лицом.

Они шли вниз по улице, и Дэррик говорил ровно, не поворачивая головы, так, как говорят вещи, которые не должны услышать прохожие.

— Брак не про невесту, — сказал он. — Пошлины на востоке держит дом Валдо. Ты возьмёшь жену, а получишь заставу, и заставу не на год, а на всё время, пока она жива.

— Я это знаю.

— Знал бы, не приезжал. — Дэррик остановился. — Ты знаешь, что пошлины её? Не дома, не королевы. Её собственные, приданые. Она их держит с шестнадцати лет, и держит лучше, чем её дядя держал бы.

Кассиан остановился.

— Откуда ты знаешь?

— Я здесь год. — Дэррик усмехнулся и сразу перестал. — Здесь знают все. Просто не считают нужным говорить вслух.

Он пошёл дальше и, пройдя шагов пять, добавил, не меняя голоса:

— И ещё одно. В совете спрашивали, согласен ли я стать тихим правителем в Нордхейме.

Кассиан догнал его.

— Кто спрашивал?

— Тот, кто всегда спрашивает.

— Дэррик.

— Я не согласился, — сказал он. — Я же не сказал, что согласился. — Он поправил манжету. — Но спрашивали не в первый раз и не в последний. Ты приехал торговаться, а торгуются не с тобой.

Дом Валдо стоял на склоне за площадью, тёплый, с коврами на стенах и с запахом воска, который не выветривался. Слуга провёл его на второй этаж и открыл дверь в комнату, где за столом сидела женщина в тёмном платье без украшений.

Она не встала.

— Садитесь, — сказала она. — Вы приехали на два дня раньше, чем я думала.

Кассиан сел. Стол между ними был завален бумагами: листы, перевязанные шнурком, связки по пять, чернильница с обгрызенным пером и на краю, отдельно, аккуратный столбик исписанных дощечек.

— Я ждала посла, — сказала она. — Или графа.

— Граф считает в канцелярии.

— Граф считает хорошо. — Она посмотрела на него прямо. — Я прочла его счёт за прошлый год. Три ошибки.

— Он будет рад.

— Не будет, — сказала Сесилия без улыбки. — Но это неважно. Важно, что вы приехали сами.

Она взяла со стола лист и подтолкнула к нему. На листах были чернильные пятна, и на пальцах у неё тоже, на сгибах, как у писца, который много переписывает.

— Сначала дело, потом всё остальное, — сказала она. — Меня отдают как пошлину. Так хотя бы пошлину пусть считают правильно.

Кассиан взял лист.

Это был проект. Пошлина с восточного тракта в четыре части, общая охрана, общий суд, запись в открытую книгу, кто идёт с товаром, тот платит и не присягает.

Он читал медленно. Она ждала, не подгоняя, и это было приятнее, чем он ожидал.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Не хорошо. — Сесилия забрала лист и положила на место. — Я внесла это в совет в январе. Совет положил под сукно. Не потому, что плохо, а потому, что не их.

— А чьё?

— Моё. — Она сложила руки на столе. — Пошлины на востоке мои, приданые. Я держу их с шестнадцати лет. Я знаю, сколько стоит верста дороги и сколько стоит человек, который на ней стоит. И место моё в совете стоит дороже, чем все они вместе.

— И вы хотите, чтобы я его вам дал.

— Я хочу, чтобы вы его не отняли. — Она чуть наклонила голову. — Место в совете даёт корона. Но корона даёт его тому, кому не может отказать. Если правитель Тарнхолла встанет в зале и скажет, что проект мой и что без меня тракт не пойдёт, короне придётся меня посадить.

— А брак?

— Брак — это цена, которую корона назначила мне. — Сесилия сказала это так же ровно, как говорила про версты. — Мне не нужен ваш дом. Мне нужно своё место. И если вы поддержите проект при всех, я сама откажусь от брака.

— Почему сами?

— Потому что тогда это будет мой отказ, а не ваш. — Она впервые улыбнулась, коротко. — Корона не сможет вас упрекнуть. Я скажу, что вы мне не подходите, и это будет правда. Вы не подходите. Вы худы, у вас кровь идёт по два раза в день, и вы всё время считаете, даже сейчас.

— Считаю, — согласился он.

— Я тоже, — сказала она. — И вас посчитала.

Кассиан поднял глаза.

— Вы перечитали эту страницу. Я видела. — Сесилия отложила лист. — В зале это заметят быстрее, чем здесь, и не простят.

Он посмотрел на страницу. Строки были знакомые, а где он остановился, он не помнил.

— Я устал с дороги.

— Все устают. — Она подтолкнула к нему связку. — Возьмите. Это копия. Мне нужно, чтобы вы знали проект лучше, чем я, иначе в зале вы поплывёте.

Кассиан взял связку и перелистал. Всё было на месте: четыре части, охрана, суд, книга. Всё, кроме одного.

— Здесь не хватает строки, — сказал он.

— Какой?

— Что армия по тракту не ходит.

Сесилия посмотрела на него и не сразу ответила. Она сняла с пальца чернильную корочку.

— Этого нельзя провести, — сказала она. — Армия ходит там, где хочет.

— Тогда это не тракт, — сказал Кассиан. — Это пошлина.

Она смотрела на него ещё немного, и в её лице что-то переменилось, как у человека, который нашёл в счёте не то, что искал.

— Я прибавлю строку, — сказала она. — Но им это не понравится.

— Мне тоже не понравится, — сказал он. — Я ещё не знаю, чем буду платить.

Лиандра ждала его на улице, у фонаря. Она успела переодеться в сухое и держала под мышкой книгу в кожаном переплёте.

— Веллан отдал? — спросил он.

— Веллан отдал. — Она кивнула на дом за его спиной. — И что она?

— Она сама откажется.

— Так просто?

— Не просто. — Кассиан пошёл рядом с ней вниз по улице. — Она хочет место в совете и чтобы её проект провели при всех. За это она откажется сама, при свидетелях, и корона не сможет сказать, что я её отверг.

— А если корона скажет, что ты её заставил?

— Тогда она скажет, что заставил, а она скажет, что нет. — Он пожал плечами. — Свидетели будут на её стороне. Женщина, которая отказывается от свадьбы, всегда права.

Лиандра усмехнулась, коротко и без веселья.

— Она умная.

— Да.

— Красивая?

— Не заметил.

— Врёшь, — сказала Лиандра без обиды. — Но врёшь хорошо, и я это запишу как достижение.

Они дошли до угла. Внизу был мост, за мостом — квартал, где они стояли, и в окнах уже зажигали свет.

— Она тебе сказала про пошлины? — спросила Лиандра.

— Сказала. Пошлины её, приданые, держит с шестнадцати лет.

— Тогда она стоит дороже, чем корона думает. — Лиандра остановилась. — Ты понимаешь, что она тебя пересчитает?

— Пересчитает.

— Она посчитала тебя, пока ты читал её проект. — Лиандра посмотрела на него. — Я бы на её месте посчитала.

— И что бы ты увидела?

— Что ты не умеешь просить, — сказала она. — И что за это можно взять дорого.

Она пошла дальше, и он пошёл за ней.

— Я хочу с ней поговорить, — сказала Лиандра, не оборачиваясь.

— Зачем?

— Потому что нас двоих хотят отдать как пошлину, и мы обе это знаем. — Она поправила книгу под мышкой. — Мужчины об этом говорят отдельно, а мы могли бы посчитать вместе.

— Тебя в совет не пустят.

— Меня и в канцелярию не пустили. — Она усмехнулась. — Я стояла у окошка, пока Веллан ходил в третью комнату. Писарь сказал, что с луком нельзя.

— А с книгой?

— С книгой можно. Книга — это бумага, а бумага — это человек, который её держит.

Кассиан остановился.

— Ты слышала.

— Нет, — сказала Лиандра. — Я так думаю сама. И мне не нравится, что ты думаешь так же.

Королева-мать принимала в маленькой комнате за залом, где стояли два кресла и низкий стол с фруктами. Фрукты были прошлогодние, яблоки сморщенные, и она сама взяла одно и положила себе на блюдце, но не ела.

— Садитесь, ваша милость, — сказала она. — Вы, должно быть, устали с дороги.

— Устал.

— Шесть дней. — Она улыбнулась. — Я помню, как это долго. В моё время из Нордхейма ехали восемь.

— Дорогу поправили.

— Поправили, — согласилась она. — Вам и поправлять.

Она была красива той красотой, которую не портит возраст, и говорила так, будто всё уже решено и она просто даёт ему время это понять.

— Вы приехали сами, — сказала она. — Я думала, пришлёте графа.

— Граф считает.

— Все считают, ваша милость. — Она положила яблоко обратно. — Я с той зимы, когда вы держали Ардэн, и счёт у меня не сходится.

Кассиан ждал.

— Вы выстояли там, где другие отступили, — сказала королева. — И теперь всякий, кому не нравится, как я веду дела, говорит: а вот Кассиан выстоял. Не потому, что вы этого просите. Вы вообще ничего не просите, это мне в вас нравится.

— И поэтому вы предлагаете мне родню.

— Поэтому я предлагаю вам родню. — Она чуть наклонила голову. — Породнившись, вы становитесь моим. Не чужим знаменем, а своим человеком. Это гораздо спокойнее для всех.

— Для кого для всех?

— Для королевства, — сказала она мягко. — Для вас. Для девочки, которую вы не знаете и которая вас тоже не знает.

Кассиан молчал. В комнате пахло яблоками и воском, и было слышно, как в зале за стеной кто-то ходит, ровно, туда и обратно, как ходят часовые.

— Я не хочу вас заставлять, — сказала королева. — Заставлять глупо. Я хочу, чтобы вы сами увидели, что это лучший из ваших ответов.

— А если я увижу другое?

— Тогда я вас выслушаю. — Она улыбнулась. — Я всегда выслушиваю. И тогда мы вернёмся к тому, с чего начали.

— К оговорке.

— К оговорке, — сказала она. — К военному сбору. К комиссару, который приедет и посчитает вас сам, и я не стану ему мешать, потому что он ищет правду, а правда всегда полезнее.

Она взяла со стола грамоту. Не копию, а ту самую, с печатью, и Кассиан не понял, как она у неё оказалась, потому что грамота лежала в Ардэне на столе у Стоуна.

— Вы привезли копию, — сказала королева, увидев его лицо. — Это правильно. Но здесь у меня оригинал. Не пугайтесь, я не ворую бумаги. Мне их присылают.

— Кто?

— Тот, кто хочет, чтобы я знала. — Она погладила край грамоты. — Люди думают, что бумага — это вещь. Бумага — это человек, который её держит.

— И кто её держит?

— Сейчас вы. — Она посмотрела на него поверх грамоты. — Пока вы здесь и пока вы согласны. В тот день, когда вы уедете и не согласитесь, её будет держать кто-нибудь другой, и он будет держать её против вас.

Кассиан встал.

— Родня или ничего, ваша милость, — сказала королева, не повышая голоса. — Я не торгуюсь. Я просто жду, пока вы сосчитаете.

Он поклонился и вышел, и, уже взявшись за дверь, услышал:

— Ваш брат заходил ко мне на прошлой неделе. Он хороший человек. Он только не знает, что с этим делать.

На улице было холодно и ветрено, и пахло рекой. Кассиан стоял на ступенях и смотрел, как внизу, у моста, разгружают баржу с солью, и думал о том, что его грамота лежит на столе у женщины, которая не собиралась её отдавать.

Он постоял ещё немного и пошёл к дому. По дороге он считал, сколько дней осталось до совета и сколько будет стоить постой.

Человек с серебряной цепью

Дом у моста сняли на месяц, и в нём пахло сыростью и чужим мылом. Кассиан положил монету на стол, когда разбирал карманы, и Веллан, увидев её, взял и раскрутил на столе.

Монета ходила долго, потом легла орлом кверху.

— Тарсийская, — сказал Веллан. — Серебро хорошее. Наши так не чеканят.

— С ардэнской площади.

— Знаю. Я её видел в вашем кармане ещё в Тарнхолле. — Он раскрутил монету снова. — Я тогда подумал, что вы её носите как трофей.

— Как счёт.

— Это одно и то же, если считать правильно.

Он достал из сумки папку и разложил на столе листы. Их было немного: восемь или девять, исписанных мелко, с обеих сторон, и один свёрнутый вчетверо, который он развернул и придавил монетой.

— Я начал это в Ардэне, — сказал он, — и продолжил здесь. Смотрите.

Кассиан сел.

— Серебро, — сказал Веллан. — С той зимы, как сожгли Ардэн, в город и в крепость приходило серебро с орлом. Не много и не мало: около четырёх тысяч марок за два года. В книгах отмечено восемьсот.

— А остальное?

— Остальное не проходило через книги. — Веллан ткнул пальцем в первый лист. — Я спрашивал у купцов. Купцы говорят: не наше дело, платили серебром, серебро не спрашивает, откуда оно. Я спрашивал у мытарей. Мытари говорят: мы считаем товар, а не монету. Я спрашивал у Стоуна.

— И что Стоун?

— Стоун сказал: «Считай по лицам». — Веллан отложил перо. — Он всегда так говорит, когда не хочет сказать вслух.

Он перевернул лист.

— Серебро шло не от купцов и не от посольства. Посольство здесь, на улице Ткачей, и его книги я видел: у них всё чисто, они даже пошлину платят, хотя могли бы не платить. Серебро шло через два двора. — Он развернул свёрнутый лист. — Дом Крайнов, соль. И дом Лейтов, железо. Оба торгуют с империей двенадцать лет, оба имеют склады в Ардэне, оба пережили пожар лучше, чем город.

— Лучше, чем город?

— У Крайнов сгорел один склад из четырёх. У Лейтов ни одного. — Веллан посмотрел на него. — Я не говорю, что они поджигали. Я говорю, что они знали, где не надо держать товар.

Кассиан взял лист и прочёл имена. Там было много имён, и почти все ему ничего не говорили.

— И что с ними?

— С ними пока ничего. — Веллан сел напротив. — Важнее другое. Оба двора держат людей в совете. У Крайнов — писарь канцелярии, тот самый, что сидит у окошка. У Лейтов — судья, шестой из девяти.

Кассиан положил лист.

— Ты уверен?

— Я проверял дважды. — Веллан сложил бумаги, но не убрал. — Писарь получает восемьдесят марок в год и живёт в доме с садом. Судья получает сто двадцать и держит конюшню на шесть лошадей. Я не считаю чужих садов, ваша милость, но я умею считать разницу.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю не защищаться. — Веллан сложил руки на папке. — Как только вы начнёте защищаться, вы станете подсудимым. Пока вы считаете, вы — счётчик. Счётчику можно предъявить бумаги и спросить, откуда цифра.

— А если спросят, откуда цифра?

— Тогда я скажу, что считал по лицам. — Он чуть усмехнулся. — Это единственный счёт, который не оспоришь.

За стеной, в сенях, стукнула дверь. Слуга, которого они наняли на неделю, вошёл и сказал, что к ним человек, не назвался, но говорит, что его ждут.

— Имя? — спросил Кассиан.

— Сказал: Вейл. — Слуга помялся. — Сказал ещё, что вы его знаете по цепи.

Кассиан посмотрел на Веллана. Веллан посмотрел на монету.

— Я уберу бумаги, — сказал он и начал складывать листы, быстро и аккуратно, как складывают то, что не должно попасть в чужие руки. — И, ваша милость.

— Что?

— Он придёт один. — Веллан завязал папку. — Такие люди всегда приходят одни. Это не значит, что их не считают.

Вейл вошёл без шума, будто дверь открылась сама. Он был немолод, но не стар, в тёмном кафтане хорошего сукна, и единственное, что бросалось в глаза, была цепь: серебряная, тонкая, с небольшой печатью на конце, и печать лежала у него на груди, как орден, который он не снимает и дома.

— Ваша милость, — сказал он и поклонился ровно настолько, насколько нужно. — Я не задержу вас надолго.

— Садитесь.

— Благодарю. — Он сел, положил руки на колени и посмотрел на стол, где ещё оставался круг от монеты. — Вы считали. Я не помешал?

— Считал.

Вейл чуть наклонил голову.

— Я пришёл не мешать.

Слуга принёс вина. Вейл взял кубок и поставил его перед собой, но не выпил.

— Меня зовут Вейл, — сказал он. — Вы это знаете, но я скажу. Я сижу в совете третий год, считаю, что приносят, и раскладываю по статьям. Меня не любят, но ко мне ходят, потому что я никогда не путаю свою выгоду с чужой.

— И в чём ваша выгода?

— В том, чтобы Нордхейм остался на карте, — сказал Вейл просто. — Большим, маленьким, каким угодно. Мне платят за равновесие, ваша милость, и я его держу. Не потому, что я добрый. Потому, что за равновесие платят все.

Кассиан сел напротив.

— Сколько?

— Простите?

— Сколько вы получили за равновесие? — спросил Кассиан. — Я хочу счёт. Вы сказали, что не путаете выгоду с чужой. Тогда скажите свою.

Вейл не удивился. Он посмотрел на кубок, потом на него, и в его лице не было ни обиды, ни испуга.

— Две тысячи четыреста марок за два года, — сказал он. — Серебром. Приходило через два двора, вы их знаете, я не буду говорить имена за чужим столом.

— Знаю.

— Тогда вы знаете и то, что я не единственный. — Вейл сложил пальцы домиком. — Я беру за то, чтобы бумаги в совете ложились ровно. Не так, как надо империи. Так, как надо, чтобы никто не победил.

— А Ардэн?

— Что Ардэн?

— Сколько стоило Ардэну ваше равновесие?

Вейл помолчал. Это была первая пауза за весь разговор, и она была честной.

— Девяносто два, — сказал он. — Я их записал сам. Я считал убытки после пожара, потому что совет поручил, и я две ночи не спал, потому что не мог сложить дома и людей в одну строку.

— Сложили?

— Сложил. — Вейл поднял глаза. — Четыреста двадцать дворов, склады, зима на привозном хлебе. В марках это семь тысяч двести. Я записал это в отчёт, и отчёт читали.

— И что?

— И ничего. — Он развёл руками. — Отчёт прочли и подшили.

Кассиан отодвинул кубок.

— Ворота открыли изнутри, — сказал он. — За серебро с орлом.

— Открыли, — согласился Вейл. — Я их не открывал.

— Вы дали серебро.

— Я дал серебро. — Вейл сказал это ровно, без защиты. — Серебро — это не измена. Измена — это когда обещаешь и не делаешь. Я обещал совету, что город будет стоять. Город стоит.

— В нём было две тысячи человек.

— Теперь две тысячи двести, — сказал Вейл. — Я знаю. Я считал.

Максим, который молчал весь вечер, сказал вдруг:

— Он не злодей. Он хуже. Он тебе не врёт.

Кассиан и сам это видел. Перед ним сидел человек, который не отводил глаз, не оправдывался и не торговался, потому что считал, что его счёт сходится. С таким нельзя было ни поссориться, ни пригрозить. Ему можно было только предъявить счёт.

— Я не враг вам, — сказал Вейл. — Я человек, который считает, чтобы было что считать. И я пришёл не сделку предлагать.

— А что?

— Дружбу. — Он улыбнулся, впервые за вечер, и улыбка была не неприятная. — Вам нужна бумага. Грамота у короны, оговорка в грамоте, девять судей, которые будут голосовать. Бумаге нужен человек, который умеет её провести. Я умею.

— И что вы хотите взамен?

— Ничего, — сказал Вейл. — Дружба бесплатна. Плата начнётся, когда вы ею воспользуетесь. — Он взял кубок и наконец отпил. — В совете четверо не любят королеву сильнее, чем боятся её. Это не много, но это больше, чем у вас есть сейчас.

Кассиан смотрел на него и считал. Четыре голоса. Девять судей. Один отказ, который надо произнести при всех.

— Я вам не отказываю, — сказал он. — И не соглашаюсь.

— Это разумно. — Вейл поставил кубок. — Разумнее, чем я ждал.

— Я подумаю до конца недели.

— Думайте до конца месяца, — сказал Вейл. — Месяц у вас ещё есть. Потом будет дороже.

— Скажите одну вещь, — проговорил Кассиан. — Вы ведь понимаете, что делаете.

— Понимаю.

— Тогда объясните. Не как советник. Как человек, который считает.

Вейл поставил кубок и сложил руки на столе. Впервые за вечер он выглядел не гостем, а тем, кто сидит на своём месте.

— Вы хотите сильный Нордхейм, — сказал он. — Это понятно и по-человечески правильно. Только сильный Нордхейм — это война с империей. Не сейчас, так через три года. Империя не станет брать вас приступом, она будет платить вельдам, чтобы те жгли ваши дороги, и платить вашим же крепостям, чтобы они не чинили мосты. Через три года вы придёте ко мне просить денег на хлеб, а через пять подпишете присягу, потому что присяга дешевле голода.

— А слабый?

— Слабый Нордхейм безопаснее для всех, — сказал Вейл. — Для империи, для короны, для ваших крепостей. И для самого Нордхейма в первую очередь. Слабого не трогают. Слабому дают торговать.

— Слабый — это Ардэн, — сказал Кассиан.

— Ардэн — это цена. — Вейл не отвёл глаз. — Я её заплатил не один, ваша милость. Её заплатили те, кто открыл ворота. Я дал серебро, они дали ворота, и я не считаю, что купил их заговор. Я купил покой для города, который всё равно бы сожгли.

— Город сожгли.

— Сожгли, — согласился он. — Но не империя. И не по приказу. — Он встал. — Империя сожгла бы его вместе с людьми и не заплатила бы ни марки.

Кассиан тоже встал.

— Девяносто два человека, — сказал он. — Я велел написать их по именам. Не по дворам, не по маркам. По именам, каждое отдельно.

Вейл сжал пальцы.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.