
Наследие Кассиана книга 3
Три письма
Снег сошёл за две ночи, и с южной дороги впервые за зиму стало видно поворот к мельнице.
Кассиан поднялся на западную стену раньше, чем в кузнях развели огонь. Над рекой стоял туман. За воротами кто-то вёл лошадь, и подкова цокала по камню через каждые два шага, потом затихала на грязи и снова цокала.
У третьей башни он остановился и положил ладонь на стену.
Камень молчал третий день.
Он подождал. Потом переставил руку левее, где кладка была старше и всегда отвечала первой. Гул не пришёл. Под ладонью были шершавый тёсаный бок, холод и пыль.
— Ну? — спросил Максим.
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем.
Максим помолчал ровно столько, чтобы Кассиан успел соврать, и он не соврал. Потом сказал:
— Тишина тоже ответ.
— В прошлый раз она была короче.
— В прошлый раз была осень.
Кассиан убрал руку. Ладонь осталась холодной. Он постоял ещё немного, глядя вдоль стены на запад, где за полями и мокрым лесом лежал тракт, и пошёл вниз.
На дворе перед кузнями Гарт гонял королевских. Двести человек в чужой форме стояли в две шеренги, и под ними хрустел ночной наст. Гарт шёл вдоль строя и не повышал голоса, но его было слышно до самых ворот.
— Ровнее. Ещё раз.
Он увидел Кассиана и не обернулся, пока не дошёл до конца шеренги. Потом подошёл, вытирая руки о кафтан.
— Двести, — сказал он. — И двести двадцать коней.
— Ты их считал?
— Я их кормлю. Кто кормит, тот считает.
Кассиан оглядел коней, привязанных у коновязи. Половина стояла, опустив головы. Один, гнедой, держал заднюю ногу на весу.
— Который?
— Третий слева. Копыто. Я говорил с их сотником, он сказал, что конь от кузни. — Гарт мотнул головой в сторону коновязи. — Кузня у него, видно, тоже на трёх ногах.
— Сколько наших?
— Сто сорок мечников, триста ополчения по списку и двести десять из них в строю, — сказал Гарт. — Итого пятьсот пятьдесят, если считать королевских за наших.
— Считай.
— Тогда пятьсот пятьдесят. Только это не охрана, ваша милость.
— А что?
— Поводок, — сказал Гарт так же спокойно, как говорил о погоде. — Стена у вас своя. А двести человек в чужой форме — это чтобы вы помнили, кто ещё открывает ваши ворота.
Кассиан не ответил. Он смотрел, как гнедой переступает с ноги на ногу, и думал о том, что за зиму привык считать людей так же, как стрелы: в строю, вне строя, годных, раненых. Двести королевских в этот счёт не укладывались. Они были не вне строя и не в строю, а поверх.
Веллан ждал под лестницей, с книгой под мышкой и в двух кафтанах, потому что в счётной всегда дуло.
— Двести двадцать коней, — сказал он, не здороваясь. — Овса восемь мешков в день, сена тридцать пудов, хлеба на двести ртов, мяса по два дни. В месяц сто девяносто четыре марки. И это без кузнеца, без седел и без того, что они пьют.
— А сколько они пьют?
— По моим сведениям, больше, чем едят. — Веллан открыл книгу и показал пальцем. — Здесь я считаю по прошлому году. За прошлый год у нас в крепости не стояло ни одного чужого солдата, и мне это нравилось.
— Скажи Гарту. Он кормит.
— Гарт мне и сказал. — Веллан закрыл книгу. — Я к тому, ваша милость, что в грамоте это не записано. В грамоте записано, что корона вправе прислать. Про корм там нет ни слова.
Кассиан посмотрел на реку. Туман поднимался, и за ним уже угадывался мост.
— Значит, будем считать, что корм — это наша благодарность.
— Благодарность, — повторил Веллан. — Хорошее слово. В книге я напишу «содержание».
Лёнька догнал его на лестнице, когда он поднимался к себе. Лёнька всегда догонял на лестнице. У него в руке было два листа, оба мокрые от снега, и он держал их так, будто они могли улететь.
— Ваша милость. Из столицы. Гонец пришёл ночью, я его не будил, я ждал, — он выдохнул. — Печать настоящая.
Кассиан взял лист.
Бумага пахла воском и дорогой. Писала канцелярия, ровным почерком писца, но подпись была своя, и стояла она низко и крупно, как ставят те, кому не надо ничего доказывать.
«Нам известно, что соглашение о свадьбе правителя Тарнхолла с дочерью коменданта назначено на конец лета. Мы не считаем это препятствием. Дом Валдо предлагает племянницу королевы Марию Сесилию Валдо, и корона готова благословить этот союз. В знак родства с Тарнхолла будет снят военный сбор за два года, а оговорка о двух сотнях конных вычеркнута из грамоты на печать».
Лёнька стоял и ждал. У него было такое лицо, будто он принёс не бумагу, а чужую лошадь.
— Тут ещё, — сказал он. — На обороте, мелко.
На обороте было мелко и просто: «Вы умнее, чем нужно. Это редко прощают».
Кассиан сложил лист вдвое, потом вчетверо, и сунул за пазуху, к монете.
— Скажи Веллану, — проговорил он. — Пусть идёт в счётную.
— Сейчас?
— Сейчас.
Перед счётной он зашёл на стену, где королевские ставили свои караулы. Сотник стоял у второй башни и смотрел, как его люди проверяют зубцы.
— Мальм, — сказал он, не оборачиваясь. — Сотник Мальм.
— Знаю.
— Тогда вы знаете и то, зачем мы здесь.
Кассиан подошёл к зубцу и посмотрел вниз. Двор был виден весь, до поленниц у кузни.
— Кто ставит ваши караулы?
— По уставу комендант крепости.
— Комендант здесь я.
— По уставу — вы, — согласился Мальм. — По бумаге — барон Фальк, когда приедет.
Он говорил ровно и без вызова, как человек, которому давно надоело объяснять одно и то же разным людям.
— Когда приедет?
— Весной. Нам сказано ждать.
Внизу Мортимер вёл через двор гнедого, и конь шёл ровно, не хромая, значит, копыто всё-таки подковали.
— Если корона потребует вас обратно, вы уйдёте.
— Если потребует, уйдём. — Мальм повернул голову. — Мы не ваши люди, ваша милость. Мы её.
— Тогда зачем вы мне здесь?
— Затем, что нам велено здесь быть. — Сотник снова посмотрел на зубцы. — И затем, что здесь, по нашим сведениям, спокойно. У нас в восточных землях спокойно не бывает. Я вам за это благодарен и не скрываю.
Кассиан кивнул. Это был честный ответ, и честнее было не искать.
— Кормят вас с моей кухни, — сказал он. — Жалуетесь?
— Нет.
— А надо бы. — Кассиан пошёл к лестнице. — Если кормят плохо, жалуйтесь коменданту. Он теперь я.
Мальм не засмеялся, но что-то в его лице сдвинулось.
— Ваша милость, — сказал он в спину. — У меня двадцать два человека с больными лошадьми. Если их не перековать до лета, к осени у меня останется сто семьдесят восемь.
— Скажите Мортимеру.
— Я сказал.
— И что он?
— Сказал, что это не ноги, а горе. — Мальм пожал плечами. — Я не понял, но записал.
В счётной пахло чернилами, мокрой шерстью и овсом, которым топили печь, когда не хватало дров.
Веллан разложил письмо на столе и придавил углы камнями, чтобы не сворачивалось. Гарт слушал стоя. Гарлан сел на лавку и положил руки на колени, как кладут, когда собираются сидеть долго. Мортимер остался у двери: он пришёл позже всех и не нашёл места.
— Военный сбор, — сказал Веллан. — Сто шестьдесят марок в год. За два года триста двадцать.
— Это сколько хлеба? — спросил Гарлан.
— В марках или в мешках?
— В мешках.
— Сорок подвод, если брать по прошлогодней цене. — Веллан перевернул страницу. — Теперь оговорка. Двести конных, содержание сто девяносто четыре марки в месяц. Две тысячи триста двадцать восемь в год.
— И что? — сказал Гарт.
— И то, что корона снимает с нас триста двадцать марок и убирает из бумаги оговорку, которая стоит нам две тысячи триста двадцать восемь. Я не вижу здесь благодарности.
— Зато оговорку вычеркнут, — сказал Гарт.
— Из бумаги вычеркнут. Люди останутся в крепости.
Гарт посмотрел на него и ничего не сказал. Он редко спорил с Велланом по цифрам, потому что цифры ему всегда не нравились и всегда оказывались правы.
Дверь открылась, вошла Лиандра с двумя дощечками и остановилась, увидев, что все стоят и молчат.
— Я не вовремя.
— Ты всегда вовремя, — сказал Кассиан. — Садись.
Она села на край лавки и положила дощечки на колени.
— Стрелы пересчитала. Восемь тысяч двести годных, тысяча четыреста требуют нового оперения. — Она постучала угольком по дощечке. — Что здесь?
— Свадьба, — сказал Гарлан.
— Чья?
— Не знаю ещё. — Кассиан кивнул на лист. — Читай.
Она читала медленно, как читала всё, что касалось счёта, и когда дошла до оборота, вернулась назад и прочла приписку второй раз.
— «Умнее, чем нужно», — сказала она. — Это она про тебя или про меня?
— Про всех, кто умеет читать.
Лиандра положила лист на стол и придавила его ладонью, чтобы не улетел.
— Двести конных нам не прокормить, — сказала она. — У нас в этом году двести шестьдесят марок в запасе, и половина уйдёт на хлеб до нового.
— Они на довольствии короны, — сказал Веллан.
— Они жрут с нашей кухни. Я видела, что остаётся в котлах.
Второе письмо пришло в четверг, с купцом, который вёз соль и всю дорогу боялся, что его остановят на заставе.
Лёнька принёс его в счётную и положил на стол вместе с верёвкой, которой оно было перевязано.
Печать была не восковая, а из смолы, и на смоле оттиснут кулак.
— Это Хельгар, — сказал Кассиан.
Он прочёл сам, потом отдал Веллану.
— Коротко, — сказал Веллан. — Пошлина с тракта делится на четыре части. Одна Тарнхоллу, одна его городу, одна на суд и одна на дорогу. Охрана — общая, наёмная, платим все вместе. Суд — из трёх человек, двое не его. Присяги не требует, господ не требует, доли короне и империи не даёт.
— А что требует? — спросил Гарт.
— Чтобы мы записывали пошлину в открытую книгу и не брали с его обозов больше, чем с чужих.
Гарлан поднял голову.
— Сколько?
— В первый год восемьсот марок на нашу часть. В третий, если обозы пойдут как он пишет, две тысячи.
— В третий, — повторил Гарлан. — А хлеб в этом.
— В этом восемьсот.
Гарлан посидел, посчитал в уме и кивнул. Он всегда уступал цифрам и никогда не делал из этого вида.
Третье письмо пришло на следующий день, и принёс его не Лёнька, а человек в хорошем плаще, который назвался торговым поверенным и говорил по-нордхеймски слишком правильно.
Письмо было на двух листах, и на втором стояла смета.
— Торговый двор за восточной заставой, — читал Веллан. — Пошлина с проходящих обозов в пользу двора. Деньги вперёд: три тысячи марок в течение месяца после подписи. Двор держит землю двадцать лет и сам чинит дорогу, сам ставит охрану, сам судит своих людей.
— А наших судит кто? — спросил Мортимер.
— Написано: по соглашению сторон.
— Это значит, никто.
Веллан дочитал, сложил листы и посмотрел на Кассиана.
— Три тысячи сразу. Это в четыре раза больше, чем у нас есть.
— И сколько это стоит?
— Двадцать лет пошлины и застава, которая судит сама себя. — Веллан снял с носа очки и протёр их о кафтан. — Но вы спросите не про это.
— Про что?
— Про то, что все три письма стоят одинаково. — Он положил очки обратно. — Независимости. Разница только в сроке. Корона возьмёт через год, империя через три, Хельгар через десять. Я прошу заметить, что Хельгар берёт меньше всех и берёт позже всех, и я всё равно против.
— Почему?
— Потому что через десять лет никто не вспомнит, что он был добрый. — Веллан закрыл книгу. — Вспомнят, что по тракту ходят чужие обозы, а хлеб мы покупаем.
Кто-то за стеной уронил доску, и все вздрогнули.
Кассиан встал.
— Я еду в столицу, — сказал он. — Считать буду сам.
Гарлан пришёл перед ужином, без стука, и высыпал на стол горсть зерна.
— Вот что будет в мае, — сказал он.
Кассиан взял одно зерно и раздавил ногтем. Внутри была труха.
— Откуда?
— Из третьего склада. — Гарлан сел, не дожидаясь приглашения. — Я его открыл сам, потому что Веллан открывает склады по книге, а книга у него прошлогодняя. Там ещё двадцать подвод, и все двадцать такие.
— Сколько годного?
— На четыре недели, если считать по-старому. На три, если кормить королевских. — Он сгрёб зерно обратно в горсть, но не убрал. — Я не о том, чья это вина. Я о том, что ты поедешь и вернёшься с чем?
— С числами.
— Числа, — сказал Гарлан, — не хлеб.
Он сказал это без злости, как говорят вещь, которую повторяли много раз.
Кассиан не ответил.
— Тогда поезжай быстрее. — Гарлан встал и ссыпал зерно в карман. — Я не прошу денег и не прошу писем. Я прошу, чтобы ты вернулся до того, как я приду к тебе с той же горстью, только пустой.
К вечеру Тим собрал ему узелок: две рубахи, тёплые чулки, хлеб, соль в тряпице и ещё один хлеб, завёрнутый отдельно, чтобы не намок.
— Тот лук не бери, — сказал он.
— У меня нет лука.
— Я про дорогу. — Тим затянул узел зубами. — На заставе отбирают.
Он поставил на стол похлёбку и стоял, пока Кассиан не сел.
— Ешьте. На стене холодно.
— Я не на стене.
— Я знаю. — Тим поставил похлёбку ближе. — Всё равно.
— Тим.
— Что?
— Ты когда успел?
— Что успел?
— Хлеб. — Кассиан кивнул на узел. — Я сказал вечером.
— Я с обеда пёк. — Тим вытер руки о передник. — По вам с обеда видно было.
Кассиан посмотрел на него.
— Ты не боишься, что я не вернусь?
Тим помолчал. Внизу во дворе кто-то уронил полено, и оно покатилось по камню.
— Боюсь, — сказал он. — Я поэтому два хлеба положил.
— Это не поможет.
— Поможет. — Тим затянул последний узел. — Один вы съедите, второй отдадите. В дороге дорого.
Кассиан взял ложку.
— Я вернусь.
— Когда?
— Не знаю.
Он сказал это и услышал сам: впервые за день он не назвал числа. Тим кивнул, будто другого ответа и ждал.
— Тогда я похлёбку завтра сварю, — сказал он. — И послезавтра.
Он ушёл, и Кассиан остался один. За окном темнело. Внизу, во дворе, королевские разводили костёр и о чём-то спорили, и голоса доходили через стекло без слов, только как гул.
— Ты не спросил про приписку, — сказал Максим.
— Спросил бы. Не у кого.
— Я про другое. — Максим сказал тише: — Она написала «умнее, чем нужно». Это не оскорбление. Она уже посчитала, чем ты можешь быть неудобен.
— И что?
— И то, что письмо писал не писарь. — Голос у него стал тише, чем обычно. — Писарь бы написал «нам известно». А она написала «мы не считаем это препятствием». Так пишут, когда уже решили, где ты будешь стоять.
Кассиан отодвинул миску.
— Ты стал много говорить.
— Я стал меньше помнить, — сказал Максим. — Это не одно и то же, но я всё равно говорю.
Дверь открылась без стука, и вошла Лиандра. Она не переоделась после двора: на плече осталась тёмная полоса от ремня, руки в муке, потому что считала крупу на кухне.
Она положила на стол лист.
Лист был тот самый, только без приписки, и почерк был другой, ровный и мелкий.
— Копия, — сказала она. — В счётную приходят копии, если письмо меняет сбор. Я прочла утром.
Кассиан посмотрел на лист, потом на неё.
— Приписку тебе не переписали.
— Мне переписали. — Она села на лавку напротив. — Просто я хочу знать не про приписку.
Она подождала, пока он что-нибудь скажет. Он молчал.
— Когда ты собирался сказать мне сам? — спросила она.
— Сегодня вечером.
— Вечером я уже знала. — Лиандра сложила руки на коленях, ровно, как на совете. — Я не спрашиваю, почему ты молчал до обеда. Ты всегда молчишь до обеда, это я знаю. Я спрашиваю: ты собирался сказать или собирался решить?
За стеной кто-то из королевских засмеялся, и смех оборвался, как будто его убрали рукой.
— Решить, — сказал Кассиан.
— Спасибо. — Она встала. — Тогда завтра собираемся вдвоём.
— Лиандра.
— Собираемся вдвоём, — повторила она. — Я не поеду в обозе за тобой и не буду ждать в Тарнхолле, пока ты считаешь, сколько я стою.
Она вышла и закрыла дверь без стука.
Похлёбка остыла. Кассиан доел её и пошёл спать, потому что утром была дорога.
Отложенная свадьба
Она вернулась через час, когда он уже лежал и смотрел в тёмный потолок.
Вошла без стука, поставила лук в угол и повесила на гвоздь ремень с колчаном. Стала разматывать обмотки, сидя на краю постели, и на пол падала серая от грязи лента за лентой.
— Я думала, ты будешь спорить, — сказала она.
— Я устал.
— Хорошо. — Она сбросила последнюю обмотку. — Тогда сегодня не спорим.
Он хотел сказать про утро, про дорогу, про то, что в столице придётся стоять не рядом с ней, а против всех. Она положила ладонь ему на грудь и нажала, коротко, как нажимают на дверь, которую надо закрыть.
— Не сегодня.
— Лиандра.
— Сегодня не надо. — Она наклонилась, и её волосы, пахнущие дымом и снегом, легли ему на лицо. — Сегодня просто трогай.
Он положил руку ей на бок, на тёплую кожу над поясом, и почувствовал под пальцами старый рубец от тетивы. Она выдохнула и села верхом, не спрашивая, и комната перестала быть холодной.
У неё были холодные пальцы, и она не стала их греть, а положила ему на живот, чтобы он вздрогнул. Он вздрогнул. Потом она наклонилась и поцеловала его в шею, туда, где под кожей билось, и он почувствовал, как она улыбается.
— Ты похудел, — сказала она ему в ухо.
— Ты тоже.
— Я считала крупу. — Она выпрямилась и сняла рубаху через голову, одним движением, и в темноте её тело было белым пятном, а плечи тёмными от загара. — Считай лучше меня. Хоть где-то.
Он потянулся к ней, и она перехватила его руку, сплела пальцы и прижала к своей груди, и он почувствовал сосок под ладонью, твёрдый и шершавый. Она двигалась медленно, потом быстрее, и дыхание у неё сбивалось, и она не прятала его, не закусывала губу, а дышала так, как дышала после долгого бега.
Он хотел перевернуть её, чтобы она легла, потому что так было привычнее, и она не дала.
— Нет, — сказала она. — Сегодня я.
Он не стал спорить. Он смотрел, как она двигается, и держал её за бёдра, и когда она запрокинула голову, он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, и это было последнее, что он помнил ясно, потому что после всё стало проще и тише.
Она легла рядом, не сразу, а когда смогла, и положила голову ему на плечо. Простыня под ними была влажной. В печи что-то щёлкнуло, и по комнате пошёл запах остывающего угля.
— Теперь слушай, — сказала она.
Он ждал этого с самого начала и всё равно не был готов.
— Ты откажешься сам, — сказала Лиандра. — При всех. Не в счётной, не письмом, не через Веллана. Встанешь и скажешь вслух, чтобы слышали и королева, и Дэррик, и тот, кто будет записывать.
— Я и собирался.
— Собирался решить. — Она не повысила голоса. — Я видела, как ты решаешь. Тихо, при двух свидетелях, а потом объявляешь, и все уже согласны.
— Это не так.
— Это всегда так. — Она повернула голову. — Я не ревную. Ревновать к бумаге глупо, а к девушке, которую отдают, ещё глупее. Я не хочу, чтобы ты прятался за моим согласием.
— Я не прячусь.
— Ты бы сказал: Лиандра согласна. И это было бы правдой, потому что я бы согласилась. И тогда платила бы я. Второй в собственном доме я не стану, а первой в чужом не хочу. Это не гордость. Это цена.
Он лежал и смотрел в потолок, и в голове было тихо, и тишина была не его.
— Я поеду с тобой, — сказала она.
— В столице будет худо.
— Я знаю.
— Там на меня будут смотреть, как на лошадь на ярмарке.
— Я тоже умею смотреть, как на лошадь. — Она села, и простыня сползла ей на пояс. — Я буду стоять рядом, пока ты говоришь. У дверей, где видно. И это моё решение, а не твоя милость. Не вздумай потом сказать, что взял меня из жалости или из упрямства.
— Не скажу.
— Скажешь. Ты всегда говоришь правду слишком поздно.
Она помолчала, и он понял, что главное она ещё не сказала.
— И ещё одно, — проговорила Лиандра.
— Говори.
— В счётной ты говорил не своим голосом.
— Слышал.
— Я не про то, что ты сказал глупость. Ты сказал умно. — Она повернулась к нему. — Но когда он говорит твоими, у тебя другое лицо. Спокойнее. Как будто тебе уже всё равно, чем кончится.
Кассиан ничего не ответил.
— Я его не боюсь, — сказала она. — Я его слышала, я с ним говорила через тебя, и он мне ни разу не соврал. Я боюсь другого.
— Чего?
— Что однажды его словами ты скажешь мне то, чего сам не думаешь. А потом скажешь, что не говорил. — Она подтянула колени. — Он-то, может, и не сказал бы. А ты повторишь и забудешь.
— Я не забуду.
— Ты забываешь, — сказала Лиандра без нажима. — Сегодня утром ты не помнил, как вчера считал крупу. Я не в укор. Я говорю, чтобы ты знал: за тебя теперь помню я.
Она встала и нашарила на полу рубаху.
— Спи. Утром дорога.
Она оделась и ушла, и на этот раз дверь закрыла тихо.
Кассиан лежал ещё немного. Потом встал, натянул кафтан прямо на голое тело и вышел.
На стене было холодно так, что дыхание садилось на камни. Он дошёл до третьей башни и остановился под швом.
Камень молчал.
Максим не спросил. Обычно он спрашивал сразу, коротко, как отрезал, а тут молчал долго, и Кассиан слышал, как он подбирает слова, будто перебирает их в темноте руками.
— Тишина тоже ответ, — сказал он наконец.
— Ты говорил это раньше.
— Говорил.
— Тогда скажи что-нибудь другое.
— Не могу. — Голос у него был ровный, но в конце фразы сорвался, как срывается шаг на льду. — Я не помню, говорил ли я это раньше или только собирался.
Кассиан убрал руку с камня.
— Ты помнишь Ардэн?
— Помню дождь.
— А вчерашний день?
— Вчерашний день — это было что? — спросил Максим, и по голосу было слышно, что он спрашивает всерьёз.
Кассиан не ответил. Он стоял и смотрел вдоль стены, на зубцы, чёрные на сером небе, и считал про себя: третий день тишины, второй день, когда Максим путает слова. Он считал, потому что когда считаешь, не так страшно.
— Пойдём спать, — сказал он.
— Иди, — сказал Максим. — Я посмотрю.
Утром ударил мороз. Кассиан проснулся от того, что в комнате было светло и холодно, и вода в тазу подёрнулась коркой. Он разбил её ладонью, умылся и пошёл вниз.
У третьей башни с самого низа лежали леса, поставленные ещё осенью, и на лесах работали трое. Старший каменщик стоял внизу и держал в руке отвес, хотя мерить было нечего.
— Покажи, — сказал Кассиан.
Каменщик поднял голову, и по его лицу было видно, что он не рад.
— Ваша милость. Тут не на что смотреть.
— Покажи.
Он подвёл Кассиана к стене и ткнул пальцем, не касаясь камня. На шве, в двух локтях от земли, шла тёмная линия. Тонкая, не толще волоса, она уходила вниз и терялась между камнями.
Кассиан присел. Он знал этот шов. Он сам его клал, и клал в дождь, и помнил, как раствор схватывался медленно и как он держал стену ладонями, чтобы схватилось ровно.
— Когда?
— Вчера не было, — сказал каменщик. — Я вчера тут ходил.
— Отчего это?
Каменщик переступил с ноги на ногу. Он был из тех, кто не любит говорить, чего не знает.
— От мороза, — сказал он. — Вода в шов попала, ночью встала, днём отойдёт. Бывает.
— Бывает, — повторил Кассиан.
— Бывает, — сказал каменщик твёрже и посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё, чего он не сказал: что камень целый, что кладка ровная, что садил её сам правитель и что про это лучше молчать.
Кассиан кивнул. Он не знал, что сказать, а говорить наугад не умел.
— Сколько дней держит замазка? — спросил он.
— До мороза.
— До какого?
— До первого. — Каменщик вытер руки о передник. — Ваша милость, я скажу как есть, а вы уж решайте. Замазка держит воду, а не стену. Пока вода в шве, я её выгоню. Как пойдёт камень, я её не удержу.
— Так пойдёт?
— Не должон, — сказал каменщик и посмотрел в сторону. — Кладка ровная. Отвес стоит.
— Замажьте, — сказал Кассиан.
— Замажем, — сказал каменщик.
Он уже разворачивался, когда услышал за спиной, как кто-то из молодых сказал шёпотом: «От мороза». И второй ответил: «Ага. Мороз в мае».
Кассиан сделал вид, что не слышал. Он шёл по двору и считал: до отъезда два часа, лошадей Мортимер обещал к полудню, узелок собран. Считал и не мог перестать думать о том, что линия тонкая и что тонкие линии всегда начинаются одинаково.
К полудню Мортимер привёл лошадей. Он вывел их сам, одну за другой, и ставил под уздцы, как ставят товар на продажу.
— Этот, — сказал он про вороного. — Ноги добрые, норов тяжёлый. Этот, — про гнедую кобылу, — ходит мягко, но боится мостов.
— Мостов будет два.
— Я знаю. Потому и говорю.
Гарт поставил у ворот двадцать мечников и держал их в строю, пока грузили. Лиандра вышла последней, с луком на плече и колчаном на поясе, и Гарт, увидев её, ничего не сказал, только отступил на полшага.
— Двадцать мало, — сказал он Кассиану.
— Двадцать довольно.
— На дороге не довольно.
— На дороге довольно, — сказала Лиандра. — В столице не довольно, но там нас встретят.
Лёнька ехал замыкающим, на низкой мохнатой лошадке, и всю дорогу до переправы трогал нож за голенищем.
Первый раз кровь пошла на подъёме, за второй верстой, когда дорога взяла круто влево и пришлось спешиться. Кассиан почувствовал тёплое в носу, достал платок, а платка не было, и он вытер рукавом.
— Ветер, — сказал он Лёньке, который ехал рядом и смотрел.
— Ага, — сказал Лёнька. — Ветер.
Больше он ничего не сказал, но до самой переправы ехал с той стороны, где рукав был виден.
К вечеру они встали на постоялом дворе у моста, где пахло квашеной капустой и мокрой шерстью, и хозяин, увидев двадцать мечников, сразу сказал, что мест нет, а потом нашёл четыре комнаты.
Кассиан вышел во двор, пока разгружали. Лёнька сидел на колоде у коновязи, поставив фонарь между колен, и что-то писал на дощечке, прикусив от старания язык.
— Что пишешь?
— Что видел. — Он не поднял головы и дописал до конца, прежде чем отложить уголёк. — Вы же велели, чтобы всё.
— Покажи.
Лёнька повернул дощечку. Почерк у него был крупный, косой, с нажимом, и строки загибались вниз, как будто падали с края.
Кассиан прочёл. Девять строк за три недели. Восемь коротких: «приезжали двое купцов, говорили про соль», «в третьем складе мешки сырые», «Гарт бил палкой по столу». Девятая была длинная.
— Это что? — спросил он.
— Ардэн. — Лёнька отвёл глаза. — Я записал, сколько там было дворов. Четыреста двадцать семь. Веллан говорит, сейчас четыреста пятьдесят.
— Зачем?
— Чтобы если спросят, я знал, — сказал Лёнька просто.
Кассиан посмотрел на него. У мальчишки от холода были красные руки, и он грел их об фонарь, не замечая, что железо тоже холодное.
— Лиандре про кровь не говори, — сказал Кассиан.
Лёнька поднял голову и посмотрел так, будто его попросили перепрыгнуть крепостную стену.
— Я не умею, — сказал он.
— Научись.
— Я не умею, — повторил Лёнька и беспомощно развёл руками. — Вы же сами велели, чтобы я всё записывал и всё говорил. А теперь говорите не говорить. Так нельзя.
— На этот раз можно.
— Не можно, — сказал Лёнька. — Я один раз соврал, в Ардэне, когда спрашивали, сколько в стене проломов. Соврал, что два. А было три. Мне потом всю неделю казалось, что стена на меня смотрит.
Он сказал это, не выпрашивая прощения и не прося пощады, просто положил между ними, как монету на стол.
— Хорошо, — сказал Кассиан. — Говори. Только говори ей, а не при всех.
— При всех я и не успею. — Лёнька снова взял уголёк. — Она спрашивает раньше.
Максим, до этого молчавший весь день, сказал коротко:
— Он тебе не слуга. Он тебе совесть. За обед не купишь.
Лиандра вошла к нему, когда он сидел на кровати и стягивал сапоги. В руке у неё была дощечка и уголёк.
— Покажи рукав.
— Он грязный.
— Я видела грязные рукава. — Она взяла его за запястье и повернула к свече. На тёмной ткани пятно было почти незаметно, но она его нашла сразу. — Второй раз за день.
— Один.
— Первый был на подъёме. Лёнька сказал.
— Лёнька много говорит.
— Лёнька говорит мало и всегда правду, — сказала Лиандра. — Он не умеет врать, ты знаешь.
Она села на табурет, положила дощечку на колени и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который сейчас начнёт торговаться.
— Сколько ты теряешь?
— Лиандра.
— Сколько ты теряешь? — повторила она. — Не мне. Вслух.
Он молчал. За стеной кто-то из мечников ругался с хозяином из-за сена, и голоса были слышны так ясно, будто они стояли в комнате.
— Камень, — сказал он.
— Дальше.
— Голос.
— Дальше.
— Себя.
Она записала. Уголь скрипел по дереву, коротко и сухо, три слова в столбик.
— Теперь подпиши.
— Что?
— Подпиши, — сказала она и протянула ему уголёк. — Своей рукой. Чтобы завтра, когда скажешь, что не говорил, я тебе показала.
Он посмотрел на дощечку. Там было написано её почерком, ровно, как в счётной книге: «камень, голос, себя».
— Это не приказ, — сказала она тише. — Это твоя цена. Заплатить её за тебя я не могу.
Он взял уголь и поставил под столбиком своё имя, коротко, как ставил на грамотах.
Лиандра убрала дощечку за пазуху, встала и поцеловала его в макушку, сухо и быстро.
— Спи, — сказала она. — Я буду рядом.
Кровь в эту ночь больше не пошла.
Дом Валдо
До столицы было шесть дней, и на второй из них гнедая кобыла отказалась идти через мост.
Она встала за три шага до настила, упёрлась и опустила голову, и Мортимер, который ехал позади, сказал без удивления:
— Я говорил.
Лиандра слезла первой. Она не стала тянуть повод, а обошла кобылу, взяла её за храп и пошла впереди, не оглядываясь, и кобыла пошла за ней, потому что за человеком идти проще, чем по доскам.
— Как ты это делаешь? — спросил Кассиан.
— Я не делаю. — Она подождала на середине моста, пока кобыла переступит. — Я просто иду и не оборачиваюсь. Она думает, что я знаю дорогу.
На третий день пошёл дождь. На четвёртый они обогнали обоз с солью и ехали вместе до вечера, потому что двадцать мечников и обоз с солью на дороге стоят дороже, чем двадцать мечников без обоза. Обозник всю дорогу рассказывал, сколько стоит соль в столице и сколько в Ардэне, и Веллан записал оба числа.
Застава стояла на пятый день, у поворота, где дорога расширялась и дальше шла мощёная.
Стражников было шестеро, и они проверяли всех: спрашивали имя, откуда, что везут, и записывали в книгу с толстыми корками. Книга лежала на столе под навесом и была мокрой по краям.
— Нордхейм, — сказал старший, прочтя грамоту. — Тарнхолл.
— Тарнхолл, — подтвердил Кассиан.
— Двадцать один человек с оружием.
— Двадцать мечников, лучница и я.
Старший посмотрел на Лиандру и записал: «лучница — одна».
Потом он велел сложить оружие на стол. Это заняло время. Мечники клали мечи без охоты, и один, молодой, задержал руку.
— Вернут на той стороне, — сказал старший. — Всё в книге.
У Лёньки нашли нож. Он был за голенищем, короткий, с обмотанной ручкой, и Лёнька, когда его достали, побледнел так, как не бледнел в бою.
— Это мой, — сказал он.
— Записываю.
— Он не для людей. Он для верёвок и для хлеба.
— Записываю, — повторил старший и обмакнул перо. — Имя.
— Лёнька.
— Полное.
— Лёнька, — сказал Лёнька беспомощно. — У меня нет полного. Только это.
Старший посмотрел на него, потом на Кассиана, потом снова на Лёньку и написал: «Лёнька, разведка, нож один, короткий».
— На той стороне получишь, — сказал он. — Если будет кому получить.
Лёнька шёл через заставу молча. За воротами он догнал Кассиана и сказал:
— Он его не вернёт.
— Вернёт. Он записал.
— Он записал «короткий», — сказал Лёнька. — А он длинный. Если вернут короткий, это будет другой нож.
Кассиан остановился.
— Тогда купим новый.
— Новый надо точить три дня. — Лёнька шёл рядом и смотрел под ноги. — И он уже привык к руке.
Столица началась не сразу. Сначала были огороды, потом ряд домов, потом стена, которой Кассиан не помнил, и новые ворота с чужой резьбой. За воротами улица пошла вниз, к реке, и на ней было столько людей, что Мортимер придержал коня и поехал шагом.
Канцелярия стояла у площади, и у окошка была очередь. Двадцать человек, не меньше, и почти все с бумагами. Кассиан встал последним.
Перед ним стоял мужик с берестой, обмотанной вокруг палки, и береста пахла дымом так, что писарь за окошком морщился и отодвигался.
— Опять, — сказал писарь. — Где ты их держишь, что они дымом пахнут?
— В бане, — сказал мужик.
— В какой бане?
— В своей.
Писарь вздохнул и взял бересту двумя пальцами, за угол.
Очередь шла медленно. Когда Кассиан наконец положил в окошко грамоту, писарь посмотрел на печать, потом на него, потом опять на печать, и в его лице что-то переменилось.
— Вам не сюда.
— Мне сюда. Грамота на печать.
— Грамота на печать — не к окошку. — Писарь понизил голос. — Это в третью комнату. И вам лучше не стоять в очереди, ваша милость.
— Почему?
— Потому что здесь всё записывают. — Писарь кивнул на книгу. — А потом читают те, кому не надо.
Дэррик ждал его у выхода из канцелярии.
Он был в хорошем платье, тёмно-синем, с новыми застёжками, и от него пахло вином и воском, как пахнет от человека, который выпил перед тем, как выйти, и потом жевал для запаха.
— Брат, — сказал он и обнял его коротко, как обнимают на людях. — Я думал, ты пришлёшь Веллана.
— Веллан приехал.
— Веллан приехал считать. — Дэррик отступил на шаг и оглядел его сверху вниз. — А ты приехал подписывать.
— А ты?
— А я здесь живу. — Дэррик взял его под локоть. — Идём. Здесь нельзя стоять на улице с таким лицом.
Они шли вниз по улице, и Дэррик говорил ровно, не поворачивая головы, так, как говорят вещи, которые не должны услышать прохожие.
— Брак не про невесту, — сказал он. — Пошлины на востоке держит дом Валдо. Ты возьмёшь жену, а получишь заставу, и заставу не на год, а на всё время, пока она жива.
— Я это знаю.
— Знал бы, не приезжал. — Дэррик остановился. — Ты знаешь, что пошлины её? Не дома, не королевы. Её собственные, приданые. Она их держит с шестнадцати лет, и держит лучше, чем её дядя держал бы.
Кассиан остановился.
— Откуда ты знаешь?
— Я здесь год. — Дэррик усмехнулся и сразу перестал. — Здесь знают все. Просто не считают нужным говорить вслух.
Он пошёл дальше и, пройдя шагов пять, добавил, не меняя голоса:
— И ещё одно. В совете спрашивали, согласен ли я стать тихим правителем в Нордхейме.
Кассиан догнал его.
— Кто спрашивал?
— Тот, кто всегда спрашивает.
— Дэррик.
— Я не согласился, — сказал он. — Я же не сказал, что согласился. — Он поправил манжету. — Но спрашивали не в первый раз и не в последний. Ты приехал торговаться, а торгуются не с тобой.
Дом Валдо стоял на склоне за площадью, тёплый, с коврами на стенах и с запахом воска, который не выветривался. Слуга провёл его на второй этаж и открыл дверь в комнату, где за столом сидела женщина в тёмном платье без украшений.
Она не встала.
— Садитесь, — сказала она. — Вы приехали на два дня раньше, чем я думала.
Кассиан сел. Стол между ними был завален бумагами: листы, перевязанные шнурком, связки по пять, чернильница с обгрызенным пером и на краю, отдельно, аккуратный столбик исписанных дощечек.
— Я ждала посла, — сказала она. — Или графа.
— Граф считает в канцелярии.
— Граф считает хорошо. — Она посмотрела на него прямо. — Я прочла его счёт за прошлый год. Три ошибки.
— Он будет рад.
— Не будет, — сказала Сесилия без улыбки. — Но это неважно. Важно, что вы приехали сами.
Она взяла со стола лист и подтолкнула к нему. На листах были чернильные пятна, и на пальцах у неё тоже, на сгибах, как у писца, который много переписывает.
— Сначала дело, потом всё остальное, — сказала она. — Меня отдают как пошлину. Так хотя бы пошлину пусть считают правильно.
Кассиан взял лист.
Это был проект. Пошлина с восточного тракта в четыре части, общая охрана, общий суд, запись в открытую книгу, кто идёт с товаром, тот платит и не присягает.
Он читал медленно. Она ждала, не подгоняя, и это было приятнее, чем он ожидал.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— Не хорошо. — Сесилия забрала лист и положила на место. — Я внесла это в совет в январе. Совет положил под сукно. Не потому, что плохо, а потому, что не их.
— А чьё?
— Моё. — Она сложила руки на столе. — Пошлины на востоке мои, приданые. Я держу их с шестнадцати лет. Я знаю, сколько стоит верста дороги и сколько стоит человек, который на ней стоит. И место моё в совете стоит дороже, чем все они вместе.
— И вы хотите, чтобы я его вам дал.
— Я хочу, чтобы вы его не отняли. — Она чуть наклонила голову. — Место в совете даёт корона. Но корона даёт его тому, кому не может отказать. Если правитель Тарнхолла встанет в зале и скажет, что проект мой и что без меня тракт не пойдёт, короне придётся меня посадить.
— А брак?
— Брак — это цена, которую корона назначила мне. — Сесилия сказала это так же ровно, как говорила про версты. — Мне не нужен ваш дом. Мне нужно своё место. И если вы поддержите проект при всех, я сама откажусь от брака.
— Почему сами?
— Потому что тогда это будет мой отказ, а не ваш. — Она впервые улыбнулась, коротко. — Корона не сможет вас упрекнуть. Я скажу, что вы мне не подходите, и это будет правда. Вы не подходите. Вы худы, у вас кровь идёт по два раза в день, и вы всё время считаете, даже сейчас.
— Считаю, — согласился он.
— Я тоже, — сказала она. — И вас посчитала.
Кассиан поднял глаза.
— Вы перечитали эту страницу. Я видела. — Сесилия отложила лист. — В зале это заметят быстрее, чем здесь, и не простят.
Он посмотрел на страницу. Строки были знакомые, а где он остановился, он не помнил.
— Я устал с дороги.
— Все устают. — Она подтолкнула к нему связку. — Возьмите. Это копия. Мне нужно, чтобы вы знали проект лучше, чем я, иначе в зале вы поплывёте.
Кассиан взял связку и перелистал. Всё было на месте: четыре части, охрана, суд, книга. Всё, кроме одного.
— Здесь не хватает строки, — сказал он.
— Какой?
— Что армия по тракту не ходит.
Сесилия посмотрела на него и не сразу ответила. Она сняла с пальца чернильную корочку.
— Этого нельзя провести, — сказала она. — Армия ходит там, где хочет.
— Тогда это не тракт, — сказал Кассиан. — Это пошлина.
Она смотрела на него ещё немного, и в её лице что-то переменилось, как у человека, который нашёл в счёте не то, что искал.
— Я прибавлю строку, — сказала она. — Но им это не понравится.
— Мне тоже не понравится, — сказал он. — Я ещё не знаю, чем буду платить.
Лиандра ждала его на улице, у фонаря. Она успела переодеться в сухое и держала под мышкой книгу в кожаном переплёте.
— Веллан отдал? — спросил он.
— Веллан отдал. — Она кивнула на дом за его спиной. — И что она?
— Она сама откажется.
— Так просто?
— Не просто. — Кассиан пошёл рядом с ней вниз по улице. — Она хочет место в совете и чтобы её проект провели при всех. За это она откажется сама, при свидетелях, и корона не сможет сказать, что я её отверг.
— А если корона скажет, что ты её заставил?
— Тогда она скажет, что заставил, а она скажет, что нет. — Он пожал плечами. — Свидетели будут на её стороне. Женщина, которая отказывается от свадьбы, всегда права.
Лиандра усмехнулась, коротко и без веселья.
— Она умная.
— Да.
— Красивая?
— Не заметил.
— Врёшь, — сказала Лиандра без обиды. — Но врёшь хорошо, и я это запишу как достижение.
Они дошли до угла. Внизу был мост, за мостом — квартал, где они стояли, и в окнах уже зажигали свет.
— Она тебе сказала про пошлины? — спросила Лиандра.
— Сказала. Пошлины её, приданые, держит с шестнадцати лет.
— Тогда она стоит дороже, чем корона думает. — Лиандра остановилась. — Ты понимаешь, что она тебя пересчитает?
— Пересчитает.
— Она посчитала тебя, пока ты читал её проект. — Лиандра посмотрела на него. — Я бы на её месте посчитала.
— И что бы ты увидела?
— Что ты не умеешь просить, — сказала она. — И что за это можно взять дорого.
Она пошла дальше, и он пошёл за ней.
— Я хочу с ней поговорить, — сказала Лиандра, не оборачиваясь.
— Зачем?
— Потому что нас двоих хотят отдать как пошлину, и мы обе это знаем. — Она поправила книгу под мышкой. — Мужчины об этом говорят отдельно, а мы могли бы посчитать вместе.
— Тебя в совет не пустят.
— Меня и в канцелярию не пустили. — Она усмехнулась. — Я стояла у окошка, пока Веллан ходил в третью комнату. Писарь сказал, что с луком нельзя.
— А с книгой?
— С книгой можно. Книга — это бумага, а бумага — это человек, который её держит.
Кассиан остановился.
— Ты слышала.
— Нет, — сказала Лиандра. — Я так думаю сама. И мне не нравится, что ты думаешь так же.
Королева-мать принимала в маленькой комнате за залом, где стояли два кресла и низкий стол с фруктами. Фрукты были прошлогодние, яблоки сморщенные, и она сама взяла одно и положила себе на блюдце, но не ела.
— Садитесь, ваша милость, — сказала она. — Вы, должно быть, устали с дороги.
— Устал.
— Шесть дней. — Она улыбнулась. — Я помню, как это долго. В моё время из Нордхейма ехали восемь.
— Дорогу поправили.
— Поправили, — согласилась она. — Вам и поправлять.
Она была красива той красотой, которую не портит возраст, и говорила так, будто всё уже решено и она просто даёт ему время это понять.
— Вы приехали сами, — сказала она. — Я думала, пришлёте графа.
— Граф считает.
— Все считают, ваша милость. — Она положила яблоко обратно. — Я с той зимы, когда вы держали Ардэн, и счёт у меня не сходится.
Кассиан ждал.
— Вы выстояли там, где другие отступили, — сказала королева. — И теперь всякий, кому не нравится, как я веду дела, говорит: а вот Кассиан выстоял. Не потому, что вы этого просите. Вы вообще ничего не просите, это мне в вас нравится.
— И поэтому вы предлагаете мне родню.
— Поэтому я предлагаю вам родню. — Она чуть наклонила голову. — Породнившись, вы становитесь моим. Не чужим знаменем, а своим человеком. Это гораздо спокойнее для всех.
— Для кого для всех?
— Для королевства, — сказала она мягко. — Для вас. Для девочки, которую вы не знаете и которая вас тоже не знает.
Кассиан молчал. В комнате пахло яблоками и воском, и было слышно, как в зале за стеной кто-то ходит, ровно, туда и обратно, как ходят часовые.
— Я не хочу вас заставлять, — сказала королева. — Заставлять глупо. Я хочу, чтобы вы сами увидели, что это лучший из ваших ответов.
— А если я увижу другое?
— Тогда я вас выслушаю. — Она улыбнулась. — Я всегда выслушиваю. И тогда мы вернёмся к тому, с чего начали.
— К оговорке.
— К оговорке, — сказала она. — К военному сбору. К комиссару, который приедет и посчитает вас сам, и я не стану ему мешать, потому что он ищет правду, а правда всегда полезнее.
Она взяла со стола грамоту. Не копию, а ту самую, с печатью, и Кассиан не понял, как она у неё оказалась, потому что грамота лежала в Ардэне на столе у Стоуна.
— Вы привезли копию, — сказала королева, увидев его лицо. — Это правильно. Но здесь у меня оригинал. Не пугайтесь, я не ворую бумаги. Мне их присылают.
— Кто?
— Тот, кто хочет, чтобы я знала. — Она погладила край грамоты. — Люди думают, что бумага — это вещь. Бумага — это человек, который её держит.
— И кто её держит?
— Сейчас вы. — Она посмотрела на него поверх грамоты. — Пока вы здесь и пока вы согласны. В тот день, когда вы уедете и не согласитесь, её будет держать кто-нибудь другой, и он будет держать её против вас.
Кассиан встал.
— Родня или ничего, ваша милость, — сказала королева, не повышая голоса. — Я не торгуюсь. Я просто жду, пока вы сосчитаете.
Он поклонился и вышел, и, уже взявшись за дверь, услышал:
— Ваш брат заходил ко мне на прошлой неделе. Он хороший человек. Он только не знает, что с этим делать.
На улице было холодно и ветрено, и пахло рекой. Кассиан стоял на ступенях и смотрел, как внизу, у моста, разгружают баржу с солью, и думал о том, что его грамота лежит на столе у женщины, которая не собиралась её отдавать.
Он постоял ещё немного и пошёл к дому. По дороге он считал, сколько дней осталось до совета и сколько будет стоить постой.
Человек с серебряной цепью
Дом у моста сняли на месяц, и в нём пахло сыростью и чужим мылом. Кассиан положил монету на стол, когда разбирал карманы, и Веллан, увидев её, взял и раскрутил на столе.
Монета ходила долго, потом легла орлом кверху.
— Тарсийская, — сказал Веллан. — Серебро хорошее. Наши так не чеканят.
— С ардэнской площади.
— Знаю. Я её видел в вашем кармане ещё в Тарнхолле. — Он раскрутил монету снова. — Я тогда подумал, что вы её носите как трофей.
— Как счёт.
— Это одно и то же, если считать правильно.
Он достал из сумки папку и разложил на столе листы. Их было немного: восемь или девять, исписанных мелко, с обеих сторон, и один свёрнутый вчетверо, который он развернул и придавил монетой.
— Я начал это в Ардэне, — сказал он, — и продолжил здесь. Смотрите.
Кассиан сел.
— Серебро, — сказал Веллан. — С той зимы, как сожгли Ардэн, в город и в крепость приходило серебро с орлом. Не много и не мало: около четырёх тысяч марок за два года. В книгах отмечено восемьсот.
— А остальное?
— Остальное не проходило через книги. — Веллан ткнул пальцем в первый лист. — Я спрашивал у купцов. Купцы говорят: не наше дело, платили серебром, серебро не спрашивает, откуда оно. Я спрашивал у мытарей. Мытари говорят: мы считаем товар, а не монету. Я спрашивал у Стоуна.
— И что Стоун?
— Стоун сказал: «Считай по лицам». — Веллан отложил перо. — Он всегда так говорит, когда не хочет сказать вслух.
Он перевернул лист.
— Серебро шло не от купцов и не от посольства. Посольство здесь, на улице Ткачей, и его книги я видел: у них всё чисто, они даже пошлину платят, хотя могли бы не платить. Серебро шло через два двора. — Он развернул свёрнутый лист. — Дом Крайнов, соль. И дом Лейтов, железо. Оба торгуют с империей двенадцать лет, оба имеют склады в Ардэне, оба пережили пожар лучше, чем город.
— Лучше, чем город?
— У Крайнов сгорел один склад из четырёх. У Лейтов ни одного. — Веллан посмотрел на него. — Я не говорю, что они поджигали. Я говорю, что они знали, где не надо держать товар.
Кассиан взял лист и прочёл имена. Там было много имён, и почти все ему ничего не говорили.
— И что с ними?
— С ними пока ничего. — Веллан сел напротив. — Важнее другое. Оба двора держат людей в совете. У Крайнов — писарь канцелярии, тот самый, что сидит у окошка. У Лейтов — судья, шестой из девяти.
Кассиан положил лист.
— Ты уверен?
— Я проверял дважды. — Веллан сложил бумаги, но не убрал. — Писарь получает восемьдесят марок в год и живёт в доме с садом. Судья получает сто двадцать и держит конюшню на шесть лошадей. Я не считаю чужих садов, ваша милость, но я умею считать разницу.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю не защищаться. — Веллан сложил руки на папке. — Как только вы начнёте защищаться, вы станете подсудимым. Пока вы считаете, вы — счётчик. Счётчику можно предъявить бумаги и спросить, откуда цифра.
— А если спросят, откуда цифра?
— Тогда я скажу, что считал по лицам. — Он чуть усмехнулся. — Это единственный счёт, который не оспоришь.
За стеной, в сенях, стукнула дверь. Слуга, которого они наняли на неделю, вошёл и сказал, что к ним человек, не назвался, но говорит, что его ждут.
— Имя? — спросил Кассиан.
— Сказал: Вейл. — Слуга помялся. — Сказал ещё, что вы его знаете по цепи.
Кассиан посмотрел на Веллана. Веллан посмотрел на монету.
— Я уберу бумаги, — сказал он и начал складывать листы, быстро и аккуратно, как складывают то, что не должно попасть в чужие руки. — И, ваша милость.
— Что?
— Он придёт один. — Веллан завязал папку. — Такие люди всегда приходят одни. Это не значит, что их не считают.
Вейл вошёл без шума, будто дверь открылась сама. Он был немолод, но не стар, в тёмном кафтане хорошего сукна, и единственное, что бросалось в глаза, была цепь: серебряная, тонкая, с небольшой печатью на конце, и печать лежала у него на груди, как орден, который он не снимает и дома.
— Ваша милость, — сказал он и поклонился ровно настолько, насколько нужно. — Я не задержу вас надолго.
— Садитесь.
— Благодарю. — Он сел, положил руки на колени и посмотрел на стол, где ещё оставался круг от монеты. — Вы считали. Я не помешал?
— Считал.
Вейл чуть наклонил голову.
— Я пришёл не мешать.
Слуга принёс вина. Вейл взял кубок и поставил его перед собой, но не выпил.
— Меня зовут Вейл, — сказал он. — Вы это знаете, но я скажу. Я сижу в совете третий год, считаю, что приносят, и раскладываю по статьям. Меня не любят, но ко мне ходят, потому что я никогда не путаю свою выгоду с чужой.
— И в чём ваша выгода?
— В том, чтобы Нордхейм остался на карте, — сказал Вейл просто. — Большим, маленьким, каким угодно. Мне платят за равновесие, ваша милость, и я его держу. Не потому, что я добрый. Потому, что за равновесие платят все.
Кассиан сел напротив.
— Сколько?
— Простите?
— Сколько вы получили за равновесие? — спросил Кассиан. — Я хочу счёт. Вы сказали, что не путаете выгоду с чужой. Тогда скажите свою.
Вейл не удивился. Он посмотрел на кубок, потом на него, и в его лице не было ни обиды, ни испуга.
— Две тысячи четыреста марок за два года, — сказал он. — Серебром. Приходило через два двора, вы их знаете, я не буду говорить имена за чужим столом.
— Знаю.
— Тогда вы знаете и то, что я не единственный. — Вейл сложил пальцы домиком. — Я беру за то, чтобы бумаги в совете ложились ровно. Не так, как надо империи. Так, как надо, чтобы никто не победил.
— А Ардэн?
— Что Ардэн?
— Сколько стоило Ардэну ваше равновесие?
Вейл помолчал. Это была первая пауза за весь разговор, и она была честной.
— Девяносто два, — сказал он. — Я их записал сам. Я считал убытки после пожара, потому что совет поручил, и я две ночи не спал, потому что не мог сложить дома и людей в одну строку.
— Сложили?
— Сложил. — Вейл поднял глаза. — Четыреста двадцать дворов, склады, зима на привозном хлебе. В марках это семь тысяч двести. Я записал это в отчёт, и отчёт читали.
— И что?
— И ничего. — Он развёл руками. — Отчёт прочли и подшили.
Кассиан отодвинул кубок.
— Ворота открыли изнутри, — сказал он. — За серебро с орлом.
— Открыли, — согласился Вейл. — Я их не открывал.
— Вы дали серебро.
— Я дал серебро. — Вейл сказал это ровно, без защиты. — Серебро — это не измена. Измена — это когда обещаешь и не делаешь. Я обещал совету, что город будет стоять. Город стоит.
— В нём было две тысячи человек.
— Теперь две тысячи двести, — сказал Вейл. — Я знаю. Я считал.
Максим, который молчал весь вечер, сказал вдруг:
— Он не злодей. Он хуже. Он тебе не врёт.
Кассиан и сам это видел. Перед ним сидел человек, который не отводил глаз, не оправдывался и не торговался, потому что считал, что его счёт сходится. С таким нельзя было ни поссориться, ни пригрозить. Ему можно было только предъявить счёт.
— Я не враг вам, — сказал Вейл. — Я человек, который считает, чтобы было что считать. И я пришёл не сделку предлагать.
— А что?
— Дружбу. — Он улыбнулся, впервые за вечер, и улыбка была не неприятная. — Вам нужна бумага. Грамота у короны, оговорка в грамоте, девять судей, которые будут голосовать. Бумаге нужен человек, который умеет её провести. Я умею.
— И что вы хотите взамен?
— Ничего, — сказал Вейл. — Дружба бесплатна. Плата начнётся, когда вы ею воспользуетесь. — Он взял кубок и наконец отпил. — В совете четверо не любят королеву сильнее, чем боятся её. Это не много, но это больше, чем у вас есть сейчас.
Кассиан смотрел на него и считал. Четыре голоса. Девять судей. Один отказ, который надо произнести при всех.
— Я вам не отказываю, — сказал он. — И не соглашаюсь.
— Это разумно. — Вейл поставил кубок. — Разумнее, чем я ждал.
— Я подумаю до конца недели.
— Думайте до конца месяца, — сказал Вейл. — Месяц у вас ещё есть. Потом будет дороже.
— Скажите одну вещь, — проговорил Кассиан. — Вы ведь понимаете, что делаете.
— Понимаю.
— Тогда объясните. Не как советник. Как человек, который считает.
Вейл поставил кубок и сложил руки на столе. Впервые за вечер он выглядел не гостем, а тем, кто сидит на своём месте.
— Вы хотите сильный Нордхейм, — сказал он. — Это понятно и по-человечески правильно. Только сильный Нордхейм — это война с империей. Не сейчас, так через три года. Империя не станет брать вас приступом, она будет платить вельдам, чтобы те жгли ваши дороги, и платить вашим же крепостям, чтобы они не чинили мосты. Через три года вы придёте ко мне просить денег на хлеб, а через пять подпишете присягу, потому что присяга дешевле голода.
— А слабый?
— Слабый Нордхейм безопаснее для всех, — сказал Вейл. — Для империи, для короны, для ваших крепостей. И для самого Нордхейма в первую очередь. Слабого не трогают. Слабому дают торговать.
— Слабый — это Ардэн, — сказал Кассиан.
— Ардэн — это цена. — Вейл не отвёл глаз. — Я её заплатил не один, ваша милость. Её заплатили те, кто открыл ворота. Я дал серебро, они дали ворота, и я не считаю, что купил их заговор. Я купил покой для города, который всё равно бы сожгли.
— Город сожгли.
— Сожгли, — согласился он. — Но не империя. И не по приказу. — Он встал. — Империя сожгла бы его вместе с людьми и не заплатила бы ни марки.
Кассиан тоже встал.
— Девяносто два человека, — сказал он. — Я велел написать их по именам. Не по дворам, не по маркам. По именам, каждое отдельно.
Вейл сжал пальцы.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.