18+
Наследие Кассиана. Книга 1

Бесплатный фрагмент - Наследие Кассиана. Книга 1

Объем: 228 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Наследие Кассиана книга 1

Глава 1. Тень над Нордхеймом

Сон всегда начинался одинаково — с падения. Тело опускалось медленно, почти лениво, как на дно тёплого озера; только вместо воды со всех сторон смыкалась тьма, густая и тяжёлая, похожая на разведённый дёготь, и в ней одна за другой вспыхивали огни. Сотни. Тысячи. Одни горели ровно и ярко, другие подрагивали, будто на последнем вдохе, а от иных оставался только уголёк — уже ничего не освещал, но всё ещё тлел. Кассиан знал: это не звёзды. Так горят души.

Среди этого моря бился один огонь, схожий с его собственным настолько, что различить их не взялся бы и самый зоркий глаз. Он пульсировал в такт сердцу — туда и обратно, — и от этого ровного счёта делалось не по себе, как если бы чужая рука лежала у него на груди и вслух отсчитывала удары.

Потом появлялся голос.

— Ты опять здесь, — сказал он. Не вслух — глубже, в костях, в крови, в самом эфире, из которого сделано всё живое. Голос шёл будто сквозь стену и всё-таки звучал так отчётливо, словно говоривший сидел у изголовья. — Я думал, ты уже отучился приходить.

«Я не сам прихожу», — ответил Кассиан. Или только подумал, что ответил: во сне мысль и слово расходятся плохо, и где кончилось одно, где началось другое — не разберёшь.

— А я думал, мы сговорились. Ты живёшь свою жизнь, я — свою.

«Сговор — это когда никто не возвращается. А ты возвращаешься. Каждую ночь.»

Огоньки вокруг притихли, будто им тоже был любопытен ответ. Кассиан чувствовал: слушают. Все эти тысячи душ, застывших в тёмном нигде, ждут, чем кончится разговор. Или спор. Или всё.

— Не я. Это ты.

Кассиан хотел засмеяться, но во сне смех вышел скрежетом камня по камню. «Я тебя не зову.»

— Зовёшь. Просто не понимаешь, что зовёшь. Ты не умеешь отпускать. Никого. Никогда.

Слова ушли куда-то вниз, и от них сделалось холоднее. Кассиан хотел возразить, но не успел: сон уже перестраивался, тьма отходила в стороны, освобождая место другому.

Комната. Небольшая, тесная, с низким потолком и узким окном. За окном стояли дома — высокие, серые, без единого украшения, с ровными рядами одинаковых окон. Кассиан знал этот мир: каждую трещину в стене, каждую скрипящую половицу, каждый поворот лестницы. Знал, потому что жил здесь. Не он. Максим.

Максим сидел за столом, согнувшись над бумагами, и писал быстро, не поднимая головы. Вместо пера в его пальцах была странная палочка с шариком на конце, и на листах оставались ровные синие строки. Кассиан различал их так же отчётливо, как если бы выводил сам. Английский. Он не учил его — он его просто знал, как знал и то, что за окном сеет дождь, что батарея под окном едва тёплая, что чай в кружке остыл ещё час назад, а до экзамена три дня.

Максим поднял голову и взглянул прямо на него. Или мимо. Лицо знакомое до последней чёрточки: молодое, усталое, с тёмными кругами под глазами, волосы взъерошены, на щеке отпечаток подушки. Вид у него был такой, будто он не спал третьи сутки и всё это время куда-то себя гнал, зная, что в конце его ждёт либо ответ, либо конец.

— Опять ты, — сказал Максим. Голос глухой, будто из-за стены. — Я почти дописал. Дай закончить.

«Что ты пишешь?»

— Не твоё дело.

«Наша связь — моё дело. Или ты забыл, чем кончилось в прошлый раз?»

Максим отложил палочку, потёр глаза — и сразу подобрался. Кассиан видел этот переход сотни раз: спина выпрямилась, плечи развернулись, руки легли на стол, ровно и спокойно. Так собирается человек, которому сейчас скажут что-нибудь неприятное.

— Ты боишься. Я чувствую. Что стряслось?

Отвечать не хотелось, но сон — не то место, где что-нибудь утаишь. Особенно от себя самого.

«Отец уезжает. В столицу. А меня оставляют здесь.»

— И? Тебе семнадцать. Взрослый мужик.

«Взрослый мужик, которого кормят с ложечки и спрашивают, не холодно ли ему спать.»

— А ты попробуй однажды ответить «холодно». Посмотришь, что будет.

«В этом мире я младший сын. Никто. Пустое место. Наследник — Дэррик, будущий герцог, гордость рода. А я при нём довесок.»

Максим хмыкнул, откинулся на спинку и сложил руки на груди. Стул под ним скрипнул — старый, деревянный, с потёртой обивкой. Кассиан знал этот скрип наизусть, как знал и привычку Максима сидеть вот так, чуть свысока глядя на собеседника. Не из высокомерия — просто привычка.

— Обязательно быть наследником? Можно ведь просто жить. Учиться. Ездить по свету. Влюбиться в конце концов.

«Я и хочу жить. Просто здесь всё иначе устроено: ты или кто-то, или никто. А я никто.»

— Ты сам загнал себя в этот угол. Никто тебя туда не гнал. И уж точно не отец.

Кассиан промолчал. Максим был прав, и бесила не сама правда, а то, с какой невозмутимостью она произносилась: будто прочитанная по книге, будто известная заранее. Так говорят с человеком, которого видят насквозь — вместе с его страхами, сомнениями и тем, что он прячет даже от себя.

— Слушай, — голос Максима смягчился. — Ты говорил, отец кого-то посылает в объезд герцогства. Почему не тебя?

«Наследник — Дэррик. Ему так положено.»

— А если Дэррик не поедет? Если ты предложишь себя?

«Отец не согласится. Мать и подавно.»

— Мать тут ни при чём. Она не тебя не жалует, она боится. Ты стал другим. Слишком другим, и она не знает, что с этим делать.

Кассиан вздрогнул. Максим попал в самую точку. Мать смотрела на него так, будто перед ней чужой: то с жалостью, то с опаской, то с досадой, которую она прятала плохо. Будто он был ошибкой. Будто в детстве, когда он болел, когда умирал, что-то пошло не так и его вытащили не тем, кем следовало, — просто другим.

— Её разрешение тебе не нужно, — сказал Максим. — Поговори с отцом. Наедине, без свидетелей. Он выслушает.

«Думаешь?»

— Знаю. Он единственный, кого ты сам называл понимающим. Вот и пользуйся. Или тебе больше нравится киснуть в замке?

Сон тускнел медленно. Огни в темноте снова пришли в движение, замерцали, и Максим поднялся, шагнул вперёд — ближе, чем позволяла комната. Кассиан различал теперь каждую чёрточку его лица, каждую морщинку, каждую тень под глазами, и видел то, чего Максим не показывал днём: как он устал, как держится из последних сил и как боится — и не даёт страху выйти наружу.

— Кассиан.

«Что?»

— Поедешь — будь осторожен. Я чувствую что-то. Не пойму что, но ничего хорошего. И ещё… Ты слышал о пророчестве?

«О каком?»

— О двух душах. Одна спасёт, другая погубит. Мне попалось упоминание в одной старой книге. Кажется, это про нас.

«Чушь. Пророчества — для сказок.»

— Может, и чушь. Но бережёного Творец бережёт. Пообещай, что будешь осторожен.

«Обещаю.»

— Не ври.

«Я не вру.»

Максим улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка вышла кривой, усталой и настоящей: так улыбаются те, кто знает цену своим словам и всё-таки хочет, чтобы им поверили.

— Ладно. Верю. А теперь просыпайся. Тебя, кажется, зовут.

Сон рассыпался на осколки, но прежде чем тьма сомкнулась окончательно, Кассиан успел различить среди огней силуэт: девушка, тонкая, коса через плечо, в руках лук. Она не отвела от него глаз, потом чуть улыбнулась — и пропала. Он хотел окликнуть, но не успел.

Кассиан открыл глаза.

Потолок над ним был каменный, сводчатый, с тёмными балками, уходившими в сумрак. В узкое окно с толстыми стёклами сочился серый утренний свет; где-то далеко, за двумя стенами, надрывался петух, и тянуло дымом и свежим хлебом — кухня давно работала. Камин погас, слуги ещё не заходили, и прохлада в комнате стояла такая, что дышать хотелось под одеялом.

Он сел, не торопясь, потёр лицо ладонями: во рту пересохло, в голове гудело, а сон не желал отпускать — цеплялся за мысли и тянул назад. Голос Максима всё ещё звучал в ушах, глухой и спокойный. И девушка. С косой. С луком. Кто она? Отчего он её увидел? Отчего запомнил, хотя не сказал ей ни слова?

«Поговори с отцом.»

Легко сказать. В этом мире семнадцатилетний юноша не является к герцогу и не требует разговора наедине — даже если герцог его отец. Тем более младший сын. Тем более когда мать смотрит на него как на чужого, а замок шепчется за спиной: «Странный стал. После болезни. Не такой, как прежде».

Кассиан скинул одеяло и опустил ноги на пол. Камень был гладкий, отполированный до блеска и холодный. Он поёжился, нашарил под кроватью мягкие домашние туфли — старые, разношенные по ноге, и слуги давно предлагали заменить их на новые, а он отмахивался. Привык.

Комната, которую он занимал, была в замке не самой большой и не самой маленькой: что-то среднее между покоями наследника и гостевыми. Символично, если вдуматься, — младший сын всегда посередине. Не на первых ролях, но и не в дальнем углу, не наследник, но и не чужой.

Стены украшали гобелены — выцветшие, с обтрёпанными краями. На одном охотник добивал копьём вепря, на другом шла какая-то битва, которую из-за ветхости уже не разобрать, на третьем остался один геометрический узор. В детстве они казались ему полными тайн. Теперь это были старые тряпки, давно просившие замены, — он глянул на них и не стал задерживаться.

Он подошёл к окну и отодвинул тяжёлую штору. Двор уже жил: слуги сновали между кухней и кладовой, кухарка волокла корзину с овощами, конюх вёл в поводу гнедого жеребца, и жеребец косил глазом на всё сразу. За крепостной стеной лежали поля — серо-зелёные, в утренней дымке.

Замок Нордхейм. Родовое гнездо, каменная твердыня на границе с землями вельдов — триста лет. Здесь родился отец, здесь родился Дэррик, здесь родился и сам Кассиан; здесь же ему, скорее всего, предстояло прожить остаток дней — если ничего не переменится, если он не решится, если не сделает шаг.

Первый герцог, Айрин I, пришёл сюда с войском, отогнал вельдов, поставил замок и назвал его Нордхейм — «Северный дом». С тех пор Нордхеймы держали границу: не самые богатые, не самые влиятельные, зато из тех, кто не отходит. Про такое говорят: камень, а не люди.

Кассиан отвернулся от окна и шагнул к умывальнику — медному тазу на деревянной подставке, рядом кувшин. Вода была ледяная; он плеснул себе в лицо, растёр. Кожа загорелась, зато в голове прояснилось, и сон отступил — нехотя, но окончательно.

Одеваться самому для человека его положения считалось почти неприличным. Кассиан на это давно махнул рукой: слуги и без того делали немало — пусть хоть рубашку натянет без чужой помощи, хоть в этом останется сам.

Рубашка была льняная, с вышивкой на вороте; штаны — тёмные, суконные; сапоги — высокие, с пряжками. Он сел на край постели и взялся за шнуровку. Пальцы слушались плохо, двигались медленно, словно ещё не проснулись.

Мысли тоже не желали униматься. Там, у Максима, он был никем — обычным парнем, студентом, который сдаёт экзамены и пьёт остывший чай. Здесь он младший сын герцога: вроде и не последний человек, а всё равно не первый. Одно не сахар, другое не выбор.

«Ты можешь просто жить», — сказал Максим.

Легко ему говорить. В мире, где нет титулов и долгов перед родом, где нет косых взглядов матери и вечного сравнения с безупречным старшим братом, — в мире, где можно просто жить, не оглядываясь и не боясь, что ты недостаточно хорош.

Кассиан поднялся, одёрнул рубашку и подошёл к зеркалу — небольшому, в бронзовой раме. Из зеркала на него глядел молодой человек: высокий, выше среднего, худощавый, но не тощий, с широкими плечами — сказывались ежедневные упражнения с мечом. Лицо вытянутое, скулы острые, глаза серо-голубые и внимательные, волосы тёмно-русые, чуть волнистые, падают на лоб. Он отвёл их назад; они упрямо вернулись.

Красавцем его не назвал бы никто: слишком острые черты, слишком серьёзный для семнадцати лет взгляд. Впрочем, и уродом тоже. Так, обычный — незапоминающийся. Идеальный для младшего сына: чтобы не замечали, чтобы не мешал.

Он усмехнулся отражению — уголки губ дрогнули чуть-чуть.

— Ну что, — сказал он вслух. — Дотянул до семнадцати. Поздравляю. Что дальше?

Отражение промолчало. Зеркала не отвечают — особенно когда ответа не знаешь сам.

В дверь постучали.

— Входи, — бросил Кассиан, не оборачиваясь.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё протиснулся поднос. За подносом появился Тим — личный слуга, парень лет девятнадцати, с вечно взъерошенными волосами и вечно виноватым лицом. Он служил Кассиану с двенадцати лет, с той поры, когда мальчика перестали считать ребёнком и разрешили иметь своего человека; с тех пор он всегда был рядом. Тенью. Помощником. Другом, если так можно сказать о слуге, — но Кассиан давно перестал видеть в нём слугу. Тим был Тимом. Своим.

— Доброе утро, господин, — Тим поклонился и едва не уронил поднос: кувшин с горячей водой поехал в сторону, чашка звякнула, ломоть хлеба съехал с тарелки. Гость удержался на подносе. — Я принёс завтрак. И воду для умывания.

— Ставь на стол, — сказал Кассиан. — И хватит кланяться всякий раз. Мы не на приёме у короля.

— А если он заглянет? — спросил Тим с искренней тревогой. — Я же совсем не готов.

— Тогда я представлю тебя как человека, который дважды в день роняет мой завтрак.

— Один раз, господин. Второй был поднос.

Тим улыбнулся — виновато, как улыбался решительно всему, — и поставил поднос. Притворил за собой дверь, подумал и поклонился ещё раз, уже из-за порога: удержаться не сумел. Двигался он быстро и при этом осторожно, будто боялся что-нибудь разбить, кого-нибудь разбудить или потревожить тишину, которая была не его.

— Господин, — начал он, помявшись на месте. — Нынче утром герцог собирает всех в большом зале. Говорят, будет важное объявление.

Что-то под рёбрами сжалось. Кассиан не любил этого чувства: оно приходило раньше мыслей и всегда оказывалось право.

— Что за объявление?

— Не знаю, господин. Только там уже все собрались. Госпожа герцогиня, молодой господин Дэррик, даже госпожа Лариса пришла.

Лариса. Старшая сестра, «Роза Нордхейма» — так её звали при дворе, и она носила это прозвище без всякого старания, просто потому что другого ей не подходило. Единственная в семье, кто говорил с Кассианом без снисходительной жалости и без плохо скрытого раздражения. С любопытством — да. С сочувствием — бывало. Но никогда с презрением: она умела видеть и то, что различала в брате, её скорее забавляло, чем пугало.

— Хорошо, — сказал Кассиан. — Скажи, что я подойду. Дай мне десять минут.

— Конечно, господин. — Поклон, ещё поклон, и Тим выскользнул за дверь.

Кассиан подошёл к столу, отломил хлеба, налил воды в чашку. Есть не тянуло, но надо было: впереди разговор с отцом — может, тот самый, к которому подталкивал Максим. Может, тот самый шаг.

Он откусил, прожевал, глянул в окно. Небо хмурилось, птицы летали низко. К дождю. К переменам.

«Если поедешь, будь осторожен», — сказал Максим.

Кассиан ещё не знал, поедет ли, но что-то внутри — тёмное, неспокойное — подсказывало: нынешний день переменит всё. Не обязательно к лучшему. Но переменит.

Большой зал был самым просторным помещением цитадели: высокие своды, узкие окна-бойницы, массивные колонны под потолком. Факелы на стенах зажигали только по праздникам, и в это серое утро они не горели — свет шёл из окон, тусклый и рассеянный, ложился на каменный пол длинными полосами, и в этих полосах медленно кружилась пыль.

Кассиан вошёл через боковую дверь, надеясь остаться незамеченным. Не вышло: его приметили сразу. Слуги у стен поклонились. Двое дальних родственников, которые гостили в замке четвёртый месяц и, судя по их довольным лицам, собирались гостить четвёртый год, обернулись с живейшим интересом. Дэррик, стоявший у окна рядом с отцом, бросил на брата быстрый взгляд и чуть кивнул — сдержанно, по-деловому. Он всегда был такой: собранный, точный, безупречный. Лишних движений не делал, лишних слов не говорил, просто был — и этого хватало.

Отец, герцог Айрин Нордхеймский, стоял посреди зала у большого дубового стола, где были разложены карты и свитки. Высокий, широкоплечий, с проседью в тёмных волосах, он выглядел ровно так, как и должен выглядеть герцог: уверенно, спокойно, тяжело. Подле него — мать, герцогиня Элина: худая, прямая, губы плотно сжаты. Она глядела на Кассиана, и в этом взгляде было такое, от чего хотелось спрятаться. Не злость, не ненависть — хуже. Отстранённость. Так смотрят не на сына, а на чужого. На ошибку, которой не должно было быть, но которая есть.

Кассиан знал почему. Она боялась — не его, себя: своих чувств, своей любви, потому что любить его было больно. Он служил напоминанием о том, что было и чего не сбылось; он выжил, но вернулся другим — не тем, кого она хотела и ждала. И она не знала, как с этим жить.

Лариса сидела на скамье у стены, подле неё — служанка. Заметив брата, девушка улыбнулась и помахала рукой, ничуть не смущаясь торжественностью минуты. Кассиан кивнул в ответ. Лариса была единственной, кто не пытался его переделать: может, потому, что и сама не была идеальной — просто прятала это лучше прочих.

— Кассиан, — голос отца разнёсся по залу, — подойди.

Он подошёл, остановился шагах в трёх от стола и поклонился — как положено: не слишком низко, но и без пренебрежения.

— Ваша светлость. Матушка. Дэррик.

Отец кивнул. Мать не ответила. Дэррик улыбнулся — дружелюбно, с оттенком превосходства, которое он, надо отдать ему должное, никогда не выказывал словами. Старший брат не был с Кассианом груб, но и близок не был: между ними лежала пропасть, вырытая годами. Дэррик — наследник, гордость семьи. Кассиан — второй сын, запасной, тень, которой не сделаться светом.

— Мы собрались, — начал отец, — обсудить важное дело. Король болен. Регентский совет созывает в столицу всех герцогов и влиятельных лордов. Я должен ехать.

Внутри у Кассиана что-то сжалось. Он знал об этом, но знать — одно, а слышать подтверждение — другое: слова падали в тишину зала тяжело и окончательно.

Королевство походило на старый дом: король — крыша, герцоги — стены, бароны — комнаты, крестьяне — фундамент. Протекает крыша — стены держат. Падают стены — рушатся комнаты. Гниёт фундамент — рушится всё. Крыша протекала. Герцоги наблюдали и ждали, кто-то метил на трон, кто-то хотел независимости, кто-то просто выжить. Нордхеймы стояли на границе, у них были вельды и война, на игры времени не оставалось — но игры уже начались.

— Дэррик поедет со мной, — продолжал отец. — Как наследник он обязан там быть. Это важно для будущего герцогства.

Дэррик выпрямился, и в глазах у него мелькнула гордость. Кассиан не завидовал: он знал, что быть наследником — не только привилегии, но и обязанности, тяжёлые, порой неподъёмные. Он просто чувствовал что-то — где-то глубоко, под рёбрами.

— А я? — спросил он. Голос прозвучал ровно. — Что делать мне?

Отец глянул на жену. Мать отвела взгляд.

— Ты останешься здесь, — сказал отец. — Замок нельзя оставить без присмотра. Лариса поможет тебе с хозяйством.

Кассиан кивнул. Ожидаемо. Предсказуемо. И всё-таки обидно — не оттого, что оставляли, а оттого, что никто и не подумал спросить, чего он хочет сам. Решили за него. Без него.

— А как же объезд герцогства? — спросил он вдруг. — Отец, ты сам говорил: кто-то из семьи должен объехать вассалов. Показать, что герцогская власть на месте. Собрать налоги, вершить суд. Ты собирался послать Дэррика.

Отец нахмурился, и складка между бровями стала глубже.

— Собирался. Но теперь Дэррик едет со мной в столицу. Объезд придётся отложить.

— Или послать кого-то другого, — сказал Кассиан. — Меня.

Тишина встала густая, звенящая. Мать резко вскинула голову. Дэррик удивлённо приподнял брови. Лариса подалась вперёд, глядя на брата с таким интересом, будто впервые его увидела. Дальний родственник у стены открыл рот, собираясь что-то заметить, но поймал взгляд герцога и закрыл.

Отец молчал. Смотрел на Кассиана изучающе, пристрастно, будто силился понять, кто перед ним, — и не узнавал.

— Ты хочешь поехать? — спросил он наконец.

Кассиан взгляда не отвёл и кивнул.

— Хочу. Я не наследник, но я сын герцога. Этого хватит, чтобы представлять семью.

Он говорил ровно, без вызова, но и без робости, и слова его падали в зал тяжело и точно.

— Ты сам говорил, что традиция — это не обряд, а опора. Если объезд не состоится, вассалы решат, что герцогская власть ослабла.

— Ты ещё молод, — мать шагнула вперёд. Голос у неё был тонкий и звенящий, как лёд по камню. — Семнадцать лет. Тебя никто не примет всерьёз.

Кассиан повернулся к ней медленно, не торопясь, давая ей время посмотреть на него — и увидеть.

— Мне семнадцать, — согласился он. — Но я не ребёнок. Я умею читать, писать и считать, знаю законы герцогства, умею разговаривать с людьми. И поеду не один: со мной будут охрана, слуги, советники. Если ты считаешь, что я не справлюсь, скажи прямо. Только не говори, что я слишком молод: возраст — не мера ответственности.

Мать отвернулась. Плечи у неё напряглись, губы сжались в тонкую линию — и по этой линии Кассиан понял больше, чем по словам.

Отец хмыкнул. Тихо, но в тишине зала это прозвучало как удар, и впервые за утро в его взгляде мелькнула искра интереса.

— Хорошо, — сказал он. — Поговорим наедине. После завтрака. Дэррик, Лариса, вы свободны.

Мать встала и вышла первой, не оглянувшись, — ей не нужно было разрешения. Дэррик пошёл за ней, бросив на брата быстрый взгляд: не то предостерегающий, не то сочувственный. Дальние родственники потянулись следом, переговариваясь шёпотом; один из них, судя по лицу, уже готовил версию событий для кухни.

Лариса задержалась. Подошла к Кассиану, коснулась его руки — пальцы у неё были тёплые и лёгкие, свои.

— Смело, — шепнула она. — Может, даже слишком. Но правильно.

— Ты сегодня первая, кто это сказал.

— Я и есть первая, кто умеет считать, — она скользнула взглядом по залу. — Вон сколько народу ты заставил замолчать одной фразой. Запомни это чувство, будешь им пользоваться.

И вышла.

Они остались вдвоём. Большой зал сразу сделался огромным, пустым и давящим, будто не зал это был, а целый мир — и в этом мире только двое: отец и сын, вопрос и ответ. Отец обошёл стол, встал рядом и положил руку сыну на плечо. Тяжёлую, тёплую, как якорь.

— Ты изменился, — сказал он тихо. — Не знаю, что с тобой стряслось. Не знаю, откуда ты берёшь то, что берёшь. Но я вижу: ты стал другим. Не хуже, не лучше — другим.

— Старался не в худшую сторону, — сказал Кассиан.

— Пока получается, — согласился отец. — Дальше посмотрим.

Что тут ещё скажешь? Что он не совсем тот, кем был? Что внутри него живёт вторая душа, что он никогда не бывает один? Не сейчас. Может, никогда.

— Объезд — дело опасное, — продолжал отец. — Вассалы народ непростой: кто-то захочет тобой воспользоваться, кто-то — унизить, кто-то попросту не примет всерьёз. Ты к этому готов?

— Готов, — ответил Кассиан.

Отец кивнул, убрал руку, подошёл к столу и взял один из свитков. Свиток был тяжёлый: плотная бумага, восковая печать, запах чернил и пыли.

— Здесь список крепостей и замков, которые предстоит посетить. Маршрут. Имена. Всё, что потребуется. Поедешь через неделю, с отрядом гвардии. Возьмёшь с собой графа Веллана: он знает всех вассалов и приведёт в порядок бумаги — сам ты в них утонешь.

Кассиан развернул свиток и пробежал глазами. Список оказался длинным: Тарнхолл — крепость на юго-западе, у самой границы с вельдами; Ардэн — торговый город на востоке; Мирт — баронство в горах; дальше ещё десяток имён, замков и деревень. За каждым именем стоял человек, за каждым местом — история.

— Тарнхолл — последний пункт, — сказал отец. — Оттуда вернёшься домой. Или останешься, если начнётся осада. Но это уже другой разговор.

— Осада? — переспросил Кассиан.

— Вельды шевелятся, — коротко ответил отец. — Бьорн собирает племена. Если он двинется на Нордхейм, первый удар примет Тарнхолл. Впрочем, до этого ещё далеко. Надеюсь.

Кассиан свернул свиток и убрал за пазуху. Бумага была холодная, и через рубашку от неё тянуло по коже.

— Я не подведу.

Слова вышли сами, раньше, чем он успел их взвесить, и повисли в зале. Отец не ответил — только чуть повёл плечом, будто от сквозняка. Под потолком шевелился ветер, во дворе кто-то перекликался с конюхом: обычные звуки, утро как утро, а под рёбрами у Кассиана сидел тугой комок, в котором разом уместились страх, азарт и желание повторить всё заново — тише и твёрже. Он не стал повторять. Обещание сказано; что бы он ни добавил, вышло бы либо похвальбой, либо оправданием.

Хотелось, чтобы отец сказал хоть что-нибудь. Любое. Даже «хорошо». Даже «посмотрим».

Отец молчал, и Кассиан уже решил, что на этом всё, — как вдруг тот заговорил.

— Знаешь, когда ты родился, я думал: вот, второй сын. Будет Дэррику поддержкой, будет надёжным тылом. А ты тылом не был никогда. Ты всегда был сам по себе. И я не знал, что с этим делать.

Кассиан молчал. Слова отца падали тяжело; так говорят признания, которых ждёшь долго и всё равно не готов услышать.

— Теперь, кажется, знаю, — отец хлопнул его по плечу. — Иди, готовься. И, Кассиан… будь осторожен. Я не хочу потерять сына.

Он повернулся и вышел. Шаги затихли в коридоре, и в зале стало так тихо, что слышно было, как потрескивает факел, хотя факелы не горели.

Кассиан остался один — посреди пустого зала, со свитком за пазухой и странным чувством в груди. Страх, азарт и что-то ещё, тёплое, почти забытое. Похожее на надежду.

«Обещай мне», — сказал Максим.

— Обещаю, — прошептал Кассиан.

И вышел навстречу новому дню.

К вечеру он сидел у себя, разложив на столе карту герцогства; свиток отца лежал рядом, придавленный кружкой, чтобы не сворачивался. Кассиан водил пальцем по извилистым линиям дорог, намечал маршрут и уже дважды сбился на одном и том же повороте — то ли дорога там шла через брод, то ли брод был вовсе на другой дороге. Тарнхолл стоял у самого сгиба карты, на краю.

Крепость на краю мира. Последний пункт.

В дверь постучали.

— Входи, — бросил он, не отрываясь от карты.

На пороге стояла Лариса — в простом платье, без украшений, с распущенными волосами. К нему она заходила редко и обычно не просто так: по делу или когда что-то чувствовала.

— Не помешаю?

— Проходи, — Кассиан отодвинул карту. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Просто хотела узнать, как ты. После разговора с отцом.

— Нормально, — пожал плечами Кассиан. — Он согласился. Я поеду.

— Я знаю. Он сказал матери. Она… не в восторге.

— А когда она от меня была в восторге?

Лариса поморщилась, будто от боли, но признавать правду не стала.

— Не говори так. Она просто не знает, как к тебе подступиться. Ты сам закрылся. С тех пор как переболел.

Кассиан не ответил. «Я переболел не просто так: я слился с душой парня из другого мира и теперь не совсем тот, кем был прежде» — такое не расскажешь. Такое не поймут. Такое останется внутри, как груз, который он носил с собой каждый день и каждую ночь.

— Ты давно не был на её половине, — сказала Лариса. — Не заходишь, не разговариваешь. Она думает, что ты её избегаешь.

— Может, и избегаю, — буркнул Кассиан. — Так проще.

Лариса вздохнула, встала, подошла и положила руку ему на плечо.

— Морали читать не стану, ты уже взрослый. Но, Кассиан, она твоя мать. И она тебя любит. По-своему, не так, как тебе хотелось бы. Но любит.

— Ага. Так любит, что видеть не может.

— Неправда. И ты это знаешь. — Она сжала ему плечо и вдруг улыбнулась. — Ладно. Я пришла не за этим. Хотела сказать: я буду скучать.

Кассиан поднял на неё глаза — и впервые за день искренне удивился.

— Ты?

— А что, странно? Ты мой брат. Пусть младший, пусть вредный, пусть порой невыносимый. Но брат. И я буду скучать.

Он хотел ответить что-нибудь ехидное — и не смог: в горле встал комок.

— Я тоже, — выдавил он. — Буду скучать.

Лариса наклонилась и поцеловала его в макушку — как в детстве, как всегда.

— Возвращайся живым. Обещаешь?

— Обещаю.

Она ушла, дверь закрылась мягко, шаги растаяли в коридоре. Кассиан посидел ещё немного, глядя на карту: бумага шершавая под пальцем, Тарнхолл — точка у самого края.

Потом он всё-таки встал.

Половина матери была в другом крыле, за двумя переходами и лестницей, где всегда пахло воском и сушёными травами. Он ходил туда редко и знал дорогу хуже, чем дорогу на кухню. У двери постоял, слушая, как за ней что-то тихо звякает.

Постучал.

— Войди.

Она сидела у окна с пяльцами на коленях. Не вышивала: игла стояла в полотне, нитка шла вниз и лежала на полу длинной петлёй. За окном было темно, и в стекле отражалась комната — свечи, стол, женщина в тёмном платье, — а её самой будто не было.

— Я не помешал?

— Нет. — Она не обернулась. — Садись.

Он сел на край скамьи у стены, там, где обычно сидели служанки. В комнате было прибрано так, что не к чему придраться: книга счётов закрыта, шкатулка на месте, гребень лежит ровно. Мать всегда так жила, будто в любой миг ждала проверки.

— Через неделю я уезжаю, — сказал он. — В Тарнхолл.

— Знаю. — Игла в её пальцах повернулась и опять замерла. — Отец сказал.

— Ты ничего не сказала в зале.

— А что я должна была сказать?

Он не нашёл ответа.

— «Не езди»? — Она наконец обернулась. Лицо у неё было спокойное и усталое, и глаза были его глазами, только старше. — Ты бы послушал?

— Нет.

— Вот видишь.

Она сказала это без укора. Просто назвала, как называют цену на рынке.

Кассиан смотрел на её руки. Она держала пяльцы так, будто забыла о них, и на указательном пальце была старая мозоль от иглы, маленькая, затвердевшая.

— Ты меня боишься, — сказал он. — С тех пор как я переболел.

Мать не ответила сразу, и он успел пожалеть, что сказал.

— Не тебя, — произнесла она наконец. — Себя.

— Почему?

— Потому что я смотрю на тебя и не знаю, что делать. — Она положила пяльцы на подоконник, аккуратно, как кладут нож. — Тебя учили быть младшим сыном. Меня учили быть тенью. Тень умеет стоять рядом и молчать. Тень не умеет того, что делают другие матери.

Кассиан хотел сказать, что она делает. Не смог: не знал что.

— Я помню, как ты сидела у моей постели, — сказал он. — Когда я болел. Ты не уходила.

— Я не уходила, — согласилась она. — И ничего не могла сделать. Это худшее, что со мной было.

За стеной прошёл кто-то, звякнули ключи, и стало тихо.

— Возьми. — Она вынула из шкатулки что-то маленькое на шнурке. — Это моё. Меня им не спасло, но тебя, может, спасёт.

Он взял. На ладони лежал медный кружок, потёртый до блеска с одной стороны, с дыркой у края и шнурком, который давно надо было заменить.

— Что это?

— Не знаю. Мне дала моя мать. Она тоже не знала. — Мать пожала плечами, и от этого движения стала на миг моложе. — У нас в роду женщины не спрашивают, что дают. Они берут и передают дальше.

Кассиан завязал шнурок на шее. Медь была тёплая, будто её только что держали в кулаке.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она отвернулась к окну. — Вернись, тогда поблагодаришь.

Он встал. У двери обернулся.

— Матушка.

— Что?

— Я вернусь.

— Все так говорят, — сказала она. — Иди.

Когда он вернулся к себе, свеча догорела до половины. Он задул её. Пахнуло горячим воском, стало темно.

Он лёг. Простыня была холодная, подушки пахли травами. Сон пришёл скоро и без сновидений.

А поутру Тим растолкал его ещё до рассвета — тряс за плечо и шептал над ухом что-то торопливое. Кассиан сел, не сразу понимая, где он, и поймал себя на странном ощущении: будто ночью в голове у него переставили мебель. Всё стояло на своих местах — и всё иначе. Что именно изменилось, он объяснить не мог. Просто знал: отсюда он уедет другим человеком. И вернётся — или не вернётся — тоже другим.

Глава 2. Дорога и Веллан

Кассиан проснулся раньше, чем за окном посерело. Не от стука, не от шума во дворе — просто перестал спать, как перестают дышать, когда хватит. Одеяло сползло на пол, в комнате держалась ночная прохлада. Он сел на край постели, поставил босые ноги на половицы и посидел так, глядя, как в щелях между досками лежит тонкая тень.

Максим за ночь не окликнул его ни разу. Сон шёл ровно, без огней и без голосов, — впервые за много дней не было там никого, кто стоял бы в стороне и смотрел.

Что ж. Передышка.

Он встал, прошёл по комнате до окна и обратно, потом снова до окна. Двор внизу уже жил: двое тащили воду от колодца, конюх чистил лошадь, ворота один раз скрипнули и затворились. Стёкла запотели снизу, и через мутные пятна всё виделось смазанным — люди, навес, край стены. Кассиан потрогал подоконник. Холодный. Он вернулся к постели, вытащил из-под неё сапоги, повертел их в руках, раздумывая, и ставить на ноги не стал. Обуется потом, когда будет куда идти. Рубашка висела на спинке стула, там же, где он её вечером оставил; он накинул её, не застёгиваясь до конца, и оставил одну пуговицу в кулаке — зачем-то зажал, как монету.

На столе белел лист с перечнем поручений. Кассиан скользнул по нему глазами: почерк отца, ровный, с нажимом, три строки сверху и еще шесть сбоку. Читать не стал, сложил вчетверо и сунул под лампу. Разберётся в седле. В седле вообще думается лучше — там некуда девать руки, и голова поневоле принимается за дело.

Дверь открылась без стука, и в комнату влетел Тим.

Он был взъерошен, будто ночевал в стоге, и держал перед собой поднос обеими руками, как держат щит. На подносе дымилась каша, лежали ломти вяленого мяса и стоял кувшин с яблочным взваром. Пар от каши поднимался к потолку и расплывался в холодном воздухе.

— Господин, — выдохнул Тим.

— Я вижу, что господин. Ты поднос поставь.

Тим не поставил. Он перехватил поднос поудобнее, шагнул вперёд — и сообщил:

— Там граф Веллан приехал.

Кассиан потянулся было к ложке.

— И?

— Час уже. Дожидается вас в малой гостиной.

Ложка стукнула о край тарелки. Негромко, но Тим вздрогнул так, будто уронил весь завтрак.

— Час назад? — Кассиан поднял на него глаза. — И ты говоришь мне только теперь?

— Так вы спали, господин.

— Я спал.

— Я не хотел будить, — с достоинством сказал Тим. — Граф сам велел не будить. Сказал, подождёт. Сказал, что спешка — удел молодых и глупых, а он уже немолод.

— А ты, стало быть, у него спрашивал разрешения?

— Я спрашивал, господин. — Тим задумался, в какую сторону ему выкручиваться, и выбрал честный путь. — То есть спросил бы. Но не успел: он как-то так посмотрел, что стало ясно.

Кассиан усмехнулся. Первое впечатление о графе складывалось само собой, без его участия: человек, который не суетится, умеет ждать и, похоже, не обделён ни чувством юмора, ни снисходительностью к чужим слабостям. Впрочем, последние два — одно и то же, только с разных сторон.

— Ладно, — он поднялся из-за стола. — Доем по дороге. Веди.

— Но, господин, вы не одеты.

— А что, граф человека в рубашке не видел? Или он явится на меня смотреть, как на невесту?

Тим открыл рот, закрыл и осторожно поставил поднос на стол — так бережно, будто внутри было стекло. Кассиан шагнул к двери, потом вернулся: сапоги так и стояли у постели. Он сунул в них ноги, подтянул на ходу голенища, завязки бросил; лист с поручениями отправился за пояс рубашки, а камзол со стула остался там, где висел, — надевать его перед человеком, который приехал на час раньше срока, было бы мелодраматично, и Кассиан не мог бы сказать, кому именно адресовалась бы мелодрама.

— Чего замер? — спросил он, уже взявшись за ручку. — Идём.

Тим переступил с ноги на ногу и остался стоять. Смотрел он при этом не на дверь, а на плечо Кассиана, и по лицу было ясно: спорить он не решается, а молчать не может.

Кассиан ждать не стал. Прислонился плечом к косяку и выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы до слуги дошло. Из коридора тянуло холодом; внизу протопили, и от лестницы шёл слабый дымный дух. Кто-то пробежал босиком по половицам — они отозвались под шагами, — хлопнула дверь на первом этаже. Потом стало тихо, и в этой тишине слышно было, как в гостиной пощёлкивают дрова.

— Там граф, — сказал Кассиан ровным голосом. — Он ждёт час. Хочешь, чтобы ждал два?

Тим дёрнулся что-то объяснить. Кассиан качнул головой: молчи, идём.

Малая гостиная была в восточном крыле, на втором этаже. Узкая комната с двумя окнами на внутренний двор, камин, длинный стол, две скамьи и кресло у стены. Здесь было теплее, чем в спальне; дрова щёлкали редко, пламя тянуло ровно, и тёплые отсветы лежали на стенах пятнами. Сквозь окна на пол ложились две длинные полосы утреннего света, в них висела пыль.

У окна, спиной к двери, стоял мужчина. Высокий. Выше отца, если мерить на глаз, и выше Дэррика. Сутулился он не от возраста, скорее от привычки нагибаться над бумагами. Седые волосы подстрижены коротко и ровно, длинное лицо повёрнуто вполоборота, ладонь лежала на подоконнике. Он смотрел во двор и не обернулся на звук двери — то ли не услышал, то ли решил не слышать.

Одет граф был просто: тёмный камзол без украшений, серые штаны, высокие сапоги. Ни золота, ни шитья, ни перстней. Единственное, что выдавало его положение, — массивная серебряная цепь на шее, а на конце её печатка, потемневшая от времени, с гербом, которого Кассиан не разглядел издалека.

Кассиан вошёл первым, придержал дверь, чтобы не хлопнула, и остановился на пороге. Тим остался за спиной, у стены.

Человек у окна не оборачивался. Кассиан тоже не спешил: постоял, посмотрел на его спину, седой затылок, на ладонь на подоконнике, и подождал, что будет дальше. От окна граф наконец обернулся. Взгляд у него был цепкий, быстрый — из тех, какими оценивают лошадь, клинок или человека в рубашке, зашедшего без доклада.

— Ваша милость. — Граф наклонил голову ровно настолько, чтобы не нарушить приличий и не уронить достоинства. Поклоном это не было. — Граф Аларик Веллан. Честь имею сопровождать вас в поездке.

— Кассиан Нордхеймский. — Титул он к имени не прибавил; все, кому это могло понадобиться, и без того знали, кто он. — Извините за задержку. Мне не сказали, что вы приедете так рано.

— Ранний приезд — не ваша вина, — откликнулся Веллан. — Я всегда приезжаю раньше срока. Так проще понять, с кем имеешь дело. Слуги, охрана и даже стены говорят о хозяине больше, чем сам хозяин.

Кассиан улыбнулся — искренне, без усилия.

— И что вам рассказали стены?

Веллан оглядел его с головы до ног, не торопясь. Задержался на рубашке, на сапогах, зашнурованных до половины, на куске хлеба, который Кассиан по дороге прихватил со стола и теперь держал в руке. Взгляда своего граф не прятал и не извинялся за него.

— Что молодой господин не любит ждать и не любит церемонии, — сказал он. — Что слуги его не боятся, но уважают. Что в замке порядок, только не казарменный. Полагаю, вторая половина — заслуга не только вашего отца.

Кассиан опустился на скамью у стола и кивком показал на место напротив. Веллан сел. Спину держал ровно, ладони положил на колени — гвардейская выправка. Военным он, насколько Кассиан знал, никогда не был: дипломат, советник, законник; человек, десятилетиями просидевший над бумагами и всё-таки сохранивший осанку. Впрочем, может, и не сохранивший — может, просто был таким всегда.

— Расскажите о маршруте, — Кассиан отломил кусок хлеба и прожевал. — Список я видел. Хочу понять, с кем придётся иметь дело.

Веллан кивнул без слов, вынул из внутреннего кармана сложённый вчетверо лист. Бумага пожелтела, углы загнулись. Он развернул её, прижал по краям чашкой и чернильницей и повернул к Кассиану: карта герцогства, сплошь в пометках. Почерк был чужой, мелкий и ровный.

— Начнём с баронства Стоун, — палец графа остановился на точке в юго-восточном углу. — Барон Олдрик. Человек старой закалки, ветеран войны на границе. За ним крепость, небольшая, и три деревни. Налоги вносит без задержек, но при каждом удобном случае напомнит, что род его древнее герцогского.

Он говорил вполголоса и размеренно, как читают лекцию — или как зачитывают приговор, если человек к этому привык. Кассиан жевал хлеб и слушал.

— По бумагам он вассал вашего отца, — продолжил Веллан. — По сути — союзник, который ценит свою независимость выше чужого удобства.

— Выходит, надо показать уважение и не дать забраться на шею.

Веллан поднял глаза и посмотрел на него — коротко, проверяя, слушает ли. Потом улыбнулся, одним движением губ, и это было одобрение.

— Верно. Вижу, вы понимаете.

— Книжки читал, — Кассиан пожал плечами. — Дальше.

— Ардэн. Восточный город, крупный торг, куда летом сходится полгерцогства. Правит магистрат, а герцогская власть там — наместник, барон Хэмиш. Из тех, кто за место держится зубами. Влияния у него нет, связей нет, есть только должность. Он будет вам угождать в надежде, что вы замолвите за него слово перед отцом. — Граф передвинул палец к востоку. — Держитесь с ним настороже. Такие предают легко, как только почуют слабину.

Кассиан отметил про себя: Хэмиш — возможная помеха. Или возможное орудие, смотря как повернуть. Он сам не заметил, что начал думать о людях, которых не видел, как о фигурах на доске; мысль была чужая, слишком аккуратная, и он её отложил, но не выбросил.

— Мирт. Горное баронство. — Палец сдвинулся к северо-западу. — Барон Гарлан. Молодой, владения достались недавно, после смерти отца. Лет двадцать пять. Говорят, честолюбив и не глуп. Норовит прирезать земли у соседей. С ним держитесь жёстко: почует слабину — примется проверять, где предел.

— А если почует силу?

— Тогда сделается союзником. Герцога он не жалует: считает, что род его оценён не по заслугам. Вельдов тоже не жалует. Дайте ему понять, что герцогство — его защита, и он будет держаться за нас.

— А если не дать?

— Тогда предаст, — Веллан сказал это так же ровно, как всё остальное. — Рано или поздно.

Вот она, первая настоящая задача: не объехать земли по кругу, а разобрать, кто из этих людей друг, кто враг, а кто просто ждёт, чья возьмёт. Объехать он бы и сам сумел. Карты он читал с семи лет.

— Тарнхолл, — сказал он и постучал пальцем по последней точке.

Веллан кивнул. Лицо у него впервые за разговор посерело — не испугался, нет; просто убрал из него всё лишнее, как убирают со стола посуду перед работой.

— Тарнхолл, — повторил он. — Крепость на границе с вельдами. Комендант — барон Стоун. Человек суровый и неразговорчивый. Говорят, за всю жизнь не проиграл ни одного сражения. Но годы своё берут: ему за шестьдесят. Крепость — ключ к юго-западным землям. Если вельды пойдут войной, первый удар примут там.

— Вы верите, что вторжение будет?

Веллан помедлил. Смотрел на карту долго, будто искал на ней ответ, которого там не было, и это молчание сказало Кассиану больше, чем сказали бы слова.

— Я верю, что Бьорн сколачивает племена, — ответил он наконец. — А раз сколачивает — рано или поздно двинется. Вопрос только в том, когда. Ваш отец считает, что у нас есть год, от силы два. Я бы сказал — меньше.

— С чего вы взяли?

— Вельды не глупы. Они видят то же, что и мы: королевство слабеет, король болен, регентский совет грызётся за власть. Герцогство — единственная настоящая сила на всём юго-западе. Захочет Бьорн победить — ударит сюда. И ударит скоро.

Кассиан откинулся на спинку скамьи. Стало быть, вот как. Война, о которой отец говорил вполголоса, в кабинете, при закрытых дверях, — не за горизонтом. Она стоит за ближней горой и ждёт, пока дороги подсохнут.

— Что ж, — сказал он. — Тем занятнее.

Граф поднял бровь.

— Занятнее?

— А вы предпочитаете скуку?

Веллан хмыкнул. Впервые за разговор — всерьёз, без сдержанности. Из него точно вынули на минуту палку, на которую он опирался лет тридцать, и он сам этому удивился.

— А знаете, ваша милость, вы на своего брата не похожи.

— Это в похвалу или в укор?

Веллан не ответил сразу. Откинулся на скамье, сложил руки на груди и смотрел на Кассиана без усмешки, будто ещё раз всё взвешивал и никак не мог подобрать гирю. В камине щёлкнуло. За окном кто-то во дворе окликнул конюха, разобрать можно было только интонацию — ругались или звали. Полосы света на полу стали шире и дотянулись до скамьи.

Кассиан глаз не отвёл и первым не заговорил. Ждать его здесь учили с детства, и не только за обеденным столом.

Пауза тянулась. Где-то в глубине замка хлопнула дверь.

— Ещё не решил, — сказал граф и убрал карту в карман. — Расспросы закончены. Когда выезжаем?

— Послезавтра. Поутру.

— Добро. Буду ждать у ворот. — Он встал, оглядел Кассиана ещё раз, с головы до ног, и уже на выходе добавил: — И ещё, ваша милость. Прихватите тёплый плащ. В горах холодно даже летом. И книгу возьмите. Путь долгий, а беседы с охраной вам скоро наскучат.

— Учту.

— И последнее. — Граф задержался в дверях. — Не пытайтесь понравиться всем сразу. Это дорого и никого не обманывает.

— А кого обманывает?

— Меня. Иногда. — Он вышел и прикрыл за собой дверь тихо, без стука.

Кассиан ещё посидел немного, глядя на стол, на карту, которой там уже не было, на чашку и чернильницу.

Тим выглянул из-за косяка.

— Господин?

— Что?

— Он страшный, — сказал Тим с убеждением человека, который долго думал и наконец сформулировал.

— Он граф.

— Я и говорю.

Кассиан рассмеялся, поднялся и пошёл к лестнице. Впереди было два дня сборов, разговор с отцом, письмо отцу в столицу — короткое, в три строки, без всякой там сыновней тоски, — и ещё десяток дел, которые он придумает себе сам, чтобы не сидеть без дела. Плащ, книга, кристаллы-резонаторы, свирель.

Он шёл по коридору и мысленно составлял список. Список получался длинный, и это было хорошо. Пока список длинный, думать о другом не приходится.

Два дня прошли в хлопотах, которых Кассиан не любил, но переносил.

Он составил список сам, не доверяя это никому: плащ — тёплый, с подкладкой из плотной шерсти, Веллан прав насчёт гор; книга — он выбрал трактат по истории Нордхейма, толстый, с закладкой на середине, купленный ещё в прошлом году и с тех пор прочитанный ровно до закладки; кристаллы-резонаторы, девять штук: по три красных, синих и зелёных, в кожаном футляре с девятью гнёздами; свирель из тёмного дерева — старая, с трещинкой у самого мундштука, её сделал ему старый мастер, когда Кассиану было восемь; меч и кинжал. Всё прочее он оставил на усмотрение Тима, и это было самой большой ошибкой за неделю.

Тим отнёсся к поручению с такой серьёзностью, что через час Кассиан пожалел, что вообще открыл рот. Слуга трижды пересчитал мешки, дважды сверил список с самим собой, потом с Кассианом, потом опять с собой, и один раз уронил поднос с провизией прямо посреди двора. Каша вылилась на камень, курица уехала под ноги лошадям, а кувшин уцелел — единственный, кому повезло. Кассиан ничего не сказал. Только посмотрел. Тим покраснел до корней волос, опустился на колени и принялся складывать курицу обратно на поднос. Потом передумал, вытер руки о рубаху и начал заново.

— Господин, — сказал он вечером, когда мешки уже стояли у стены и пересчитывать было нечего. — А если я что-нибудь забуду?

— Тогда я что-нибудь забуду без.

— А если граф заметит?

— А ты не забывай.

Тим кивнул так, будто получил приказ, и ушёл повторять список.

Мать не пришла проводить. Кассиан не удивился: она вообще не выходила во двор, когда кто-то уезжал. Отец пришёл, коротко обнял его — крепко, до хруста в плече, — хлопнул по спине ладонью и сказал, что верит в него. Про объезд он больше не говорил ни слова, и за это Кассиан был ему благодарен. Лариса прибежала с распущенными волосами, без платка, будто и не собиралась выходить к людям, сунула ему в ладонь амулет из синего камня — тёплый от её руки — и шепнула: «На удачу». Он хотел сказать, что в удачу не верит, но вместо этого сжал камень в кулаке и пообещал, что вернётся.

С Дэрриком они встретились у конюшни. Кассиан проверял седло Уголька, затягивал подпругу через палец — конь косил на него карим глазом и переступал, не желая стоять смирно.

— Уезжаешь? — Голос из-за спины.

Кассиан обернулся. Дэррик. Дорожный камзол, меч на поясе, начищенные до блеска сапоги, и улыбка при нём — та самая сдержанная улыбка, которой он в совершенстве владел с четырнадцати лет.

— Уезжаю.

— Отец сказал. Объезд? Тарнхолл?

— Объезд. Тарнхолл.

Дэррик помолчал. Смотрел на брата, будто примерял к нему что-то, и, судя по лицу, не сходилось.

— Слушай, — начал он тише, чем обычно, и в голосе у него не было ни капли той уверенности, к которой все привыкли. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Что я идеальный. Что мне всё легко. Что я не понимаю, каково это — быть вторым.

Кассиан молчал, держась за седельный ремень.

— А я понимаю. Потому что я тоже второй. Второй после отца. Второй после деда. Второй после всех, кто был до меня и чьи портреты висят в галерее. — Он усмехнулся, коротко и без веселья. — Разница в том, что я умею это скрывать. Лучше, чем ты.

Он шагнул вплотную и положил руку Кассиану на плечо. Тяжёлую, тёплую, неожиданную настолько, что Кассиан чуть не отступил.

— Будь осторожен. Там вельды, и они не игрушка. А если что-то случится — пришли весточку. Хоть с гонцом, хоть с мальчишкой, хоть с курицей. Я приеду. С людьми, с оружием, с отцом, если понадобится.

Кассиан смотрел на него и ждал внутреннего возражения — того привычного, что всегда поднималось, стоило Дэррику сказать что-нибудь хорошее. Возражения не было. Он кивнул.

— Спасибо.

Дэррик убрал руку, улыбнулся криво, по-человечески, и пошёл прочь — к карете, к отцу, к столице. Кассиан ещё постоял, глядя, как карета уменьшается на дороге; пыль за ней оседала медленно, длинной полосой. За спиной переговаривались гвардейцы, звенела упряжь, кто-то проверял подпруги и заодно бранил конюха. Уголёк переступил с ноги на ногу и потянул поводья из руки — будто спрашивал, скоро ли.

Утро держалось холодное и ясное. Над башней тянулся дым: в замке топили. Веллан стоял рядом, не торопил и поглядывал то на дорогу, то на Кассиана — коротко, без нажима.

Поворот проглотил карету. Ворота стояли распахнутыми, за ними начинался тракт — пустой, серый, длинный.

Кассиан положил ладонь на луку седла.

— Ваша милость? — окликнул Веллан. — Готовы?

Кассиан тряхнул головой, отгоняя то, что ещё тянуло его назад — к замку, к сестре, к синеве камня в кулаке.

— Готов. Выступаем.

Отряд двинулся. Копыта застучали по каменной дороге, потом по земле; замок остался позади — сначала большой, потом меньше, потом точкой на горизонте, и Кассиан ни разу не обернулся. Только раз сжал в кулаке амулет так, что камень врезался в ладонь.

Дорога вилась через поля и перелески. Утро было ясное и прохладное, пахло травой и росой; в кустах у обочины возились птицы, гвардейцы переговаривались вполголоса, кто-то шутил, кто-то проверял оружие просто от скуки. Тим дремал на телеге, подложив под голову мешок с провизией, и во сне держался за него обеими руками.

Кассиан ехал рядом с Велланом и молчал. Граф тоже не спешил начинать разговор; так они проехали часа два, прежде чем он заговорил:

— Вы никогда не покидали Нордхейм надолго?

— Нет, — Кассиан не стал выдумывать. — Дальше соседней деревни не выбирался.

— И как ощущения?

Кассиан задумался. Смотрел на дорогу, на пыль, которая вилась за копытами и оседала на сапогах, на серую ленту тракта, уходящую в никуда.

— Странные, — сказал он наконец. — С одной стороны, свобода. Я в первый раз в жизни еду туда, куда сам захотел. С другой — за спиной как будто кто-то стоит и записывает. Раньше я был младшим сыном, и с меня взятки гладки. Теперь я представляю герцога. Всё, что я скажу или сделаю, ляжет на весь род.

— Это правильное ощущение, — сказал Веллан. — Многие в вашем положении о нём забывают. Думают о приключениях.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже были молоды. С чего начали — с приключений или с ответственности?

Веллан усмехнулся. Глаза у него на миг стали отсутствующими — он ушёл куда-то далеко, в те времена, где ему было девятнадцать.

— С приключений, — сказал он. — И закончились они быстро. Отец отправил меня в Ардэн с поручением; он полагал, что я справлюсь. Я тоже так полагал. А потом меня обокрали в первой же таверне, куда я зашёл поужинать, — оставили без денег, без документов и без коня. Всё, что у меня было, поместилось в чужой карман.

— И что вы сделали?

— Пошёл работать. Хозяин таверны оказался честным человеком — взял меня в обмен на кров и еду. Я мыл посуду, колол дрова, чистил стойла. Три недели. К концу третьей недели я умел чистить стойло так, что ни одна лошадь на меня не обижалась.

— И потом?

— Потом приехал отец и выкупил меня. — Веллан произнёс это без всякого стыда, как произносят цену за хорошую работу. — И я усвоил три правила. Первое: никогда не хвастайся деньгами. Второе: всегда держи запасной кошелёк там, где его не ищут. Третье: не доверяй первому впечатлению. Люди редко бывают теми, кем кажутся, — и это работает в обе стороны.

— Полезные правила.

— Надеюсь, вам не придётся усваивать их на собственном опыте.

— А если придётся?

— Тогда считайте это платой за образование. Университеты берут деньгами, жизнь — опытом. Иногда выходит дороже, чем в университете.

Кассиан хмыкнул. Впереди на дороге что-то мелькнуло — заяц перебежал тракт и пропал в траве, — и гвардеец за спиной лениво сказал, что заяц к дождю. Веллан ответил, не оборачиваясь, что заяц к зайцу, и гвардеец замолчал.

— А четвёртое правило есть? — спросил Кассиан.

Веллан посмотрел на него внимательно, будто прикидывал, стоит ли награждать его четвёртым правилом.

— Есть. Никогда не спорь с трактирщиком. Он может плюнуть в еду.

— Вы это проверяли?

— Дважды. Первый раз случайно. Второй — из любопытства.

— И как?

— В первый раз не заметил. Во второй заметил. С тех пор не спорю.

Кассиан рассмеялся — тихо, искренне, впервые за эти дни. Веллан тоже, едва заметно, но по-настоящему.

— А пятое?

— Пятое — самое важное. Никогда не ешь снег, который лежит не белым.

Кассиан повернулся в седле.

— Какой?

— Забудьте. Это не из ваших краёв. — Граф смотрел прямо перед собой с совершенно непроницаемым лицом. — Просто не ешьте. Мало ли, куда вас занесёт.

Кассиан хотел переспросить, но передумал. Запомнил. На всякий случай.

К полудню дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головами, отбрасывая густые тени; стало прохладнее, и пахло уже не травой, а сырой корой и прелой листвой. Гвардейцы за спиной примолкли, телега пошла медленнее, объезжая корни.

Кассиан натянул плащ.

— Учитесь, — одобрительно сказал Веллан.

— Стараюсь.

— Пока плохо. Плащ надо было надеть раньше, пока не замёрзли.

— Я не замёрз.

— Замёрзли. Просто не заметили. — Граф поправил поводья. — Это опаснее всего. Когда не замечаешь, что замерзаешь, потом поздно. Так и с врагами. Стоишь себе, беседуешь, а он уже в двух шагах и совершенно не расположен к беседе.

Кассиан подумал, что человек, который всю дорогу говорит такими сентенциями, должен быть невыносим спутником на две недели. И признал, что пока это ему, пожалуй, нравится.

К вечеру, когда солнце село за лес и тракт потемнел, отряд добрался до постоялого двора на перекрёстке. Дом был невелик: два этажа, широкая конюшня, двор, обнесённый низкой изгородью, и вывеска с петухом, нарисованным так, что при желании в нём можно было угадать орла. Хозяин — толстый, краснолицый, в фартуке поверх жилета — выскочил на порог раньше, чем кто-либо успел спешиться, и поклонился так низко, что едва не коснулся головой земли.

— Ваша милость! Граф! Прошу, проходите! Лучшие комнаты для вас, лучшая еда, лучшее вино!

— Вино у вас своё или из Ардэна? — спросил Веллан, слезая с коня.

Хозяин замер с открытым ртом.

— С-своё, ваша милость. Но при желании…

— Своё, — Веллан передал поводья подбежавшему конюху. — Ужин в комнату. И ещё одно: у вас тут за двором овраг. За ним кто-нибудь живёт?

— Живёт, — хозяин заморгал. — Мельник живёт, ваша милость. С семьёй.

— Прекрасно. Значит, не разбойники.

Кассиан оглядел двор: две телеги, пять лошадей, несколько человек у костра, которые при виде господ встали и сняли шапки. Ничего подозрительного. Веллан уже шепнул что-то одному из гвардейцев, и тот направился к конюшне — проверять.

— Осторожность не помешает, — заметил граф, перехватив взгляд Кассиана. — Даже в мирное время. Особенно в мирное время: в военное все и так настороже.

Комната наверху оказалась чистой, хотя и без роскоши: две кровати, стол, два стула, узкое окно во двор и щербатая лампа на подоконнике. Кассиан бросил сумку на пол и сел. Дорога вымотала больше, чем он ожидал; под рёбрами саднило от седла, а в колене поселилась тупая ноющая тяжесть, будто он весь день шёл пешком, а не ехал.

Тим принёс ужин: жареную курицу, хлеб, сыр и кувшин вина. Кассиан поел без аппетита, больше по обязанности — в дороге едят не потому, что хочется, а потому, что завтра снова в дорогу.

Тим, ставя на стол тарелки, едва не уронил поднос — второй раз за день, если считать утро. Первый раз он уронил его во дворе замка, и Кассиан отчётливо видел, как слуга считает в уме, не считается ли второй раз повторением первого, а значит, закономерностью. Веллан, сидевший у окна с бумагами, посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Молодой человек.

— Д-да, ваша милость?

— Вы всегда такой нервный?

— Н-нет, ваша милость. — Тим судорожно сглотнул. — Только когда роняю. Или когда не роняю. Или когда думаю, что могу уронить.

— Понятно. Значит, вы роняете постоянно, но в основном заранее.

Тим моргнул. Кассиан рассмеялся.

— Граф, не пугайте моего слугу.

— Я не пугаю. Я констатирую. Это разные вещи.

— Для него — одинаковые.

— Тогда пусть привыкает, — Веллан вернулся к бумагам. — Война — не место для нервных. И не место для впечатлительных.

Тим побледнел. Кассиан вздохнул и отправил его вниз распорядиться насчёт воды и сена, причём так, чтобы слуга по дороге не перепутал ни того, ни другого. Дверь за ним закрылась; слышно было, как он спускается по лестнице — быстро, перескакивая через ступеньку, и как на середине пути что-то с грохотом покатилось по полу. Кассиан и Веллан переглянулись.

— Впечатлительный, — сказал граф.

— Зато честный, — ответил Кассиан.

Веллан разложил на столе бумаги — списки, выписки, какие-то письма с печатями, — и принялся их перебирать. Иногда что-то записывал в блокнот, иногда хмурился. Кассиан смотрел на него из-под ладони, потом спросил:

— Что-то не так?

— Всё так. Проверяю списки: кого мы встретим в Стоуне, что нужно подписать, о чём спрашивать.

— Вы всегда так готовитесь?

— Всегда. Плохая подготовка — половина поражения. Хорошая подготовка — половина победы. Остальное удача, а её в списки не вписывают. — Граф поднял глаза. — А почему вы спрашиваете?

Он думал об этом весь день — с того момента, как конь вынес его за ворота; вернее, не думал, а откладывал, как откладывают в сторону тяжёлый предмет, который всё равно придётся поднять.

— Граф, что вы знаете о пророчестве?

Бумаги на столе замерли. Веллан очень медленно отложил перо.

— О каком пророчестве?

— О двух душах. Одна спасёт, другая погубит.

Взгляд у графа сделался острым, как лезвие.

— Это старое пророчество, — сказал Веллан. — Очень старое. Оно старше Нордхейма и, пожалуй, старше самого королевства. Записано в «Книге Теней» — сборнике древних текстов, который хранится в библиотеке Тарсийского университета. Большинство считает его выдумкой переписчиков, но некоторые верят, что оно сбудется. В том числе шаманы вельдов.

— А вы?

Граф не ответил сразу. Откинулся на стуле, скрестил руки на груди, посмотрел в окно, за которым уже ничего не было видно, кроме темноты и отражения лампы.

— Я верю, что не всё в мире объясняется логикой, — сказал он. — И что пророчества иногда сбываются. Вот только не так, как их понимают.

— А как их понимают?

— Буквально. Две души — значит, два человека. Один свет, другой тьма, один спасёт, другой погубит. Знаете, сколько раз я слышал эту байку? В Тарсийском университете её разбирают на лекциях. Студенты пишут трактаты, спорят до хрипоты, а потом идут пить и спорят дальше. Мышиная возня.

— Почему?

— Потому что никто не задаёт простого вопроса. — Веллан подался вперёд и поставил палец на стол, будто придавил им мысль. — А что, если две души — это не два человека? Что, если это один человек, в котором борются две сущности? Свет и тьма не снаружи — внутри. И тогда от того, какая победит, зависит не судьба мира. Судьба одного человека. А уже через него — судьба мира, если до этого дойдёт.

Кассиан почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Он знал, о чём говорит граф. Знал лучше, чем кто-либо в этой комнате. Две души. Его и Максима: одна из мира, где нет магии, нет вельдов, нет богов, — другая из мира, где всё это есть и ничего не стоит. Что, если пророчество не о двух людях, которые сойдутся когда-нибудь на поле боя? Что, если оно о нём — о мальчишке, который каждую ночь не может решить, кто он: Кассиан Нордхеймский или тень чужой души, случайно задержавшаяся в его теле?

— Вы верите в это? — спросил он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

— Во что именно? В то, что пророчество сбудется?

— В то, что человек сам решает, кем ему быть.

Веллан повернулся к нему всем корпусом. Смотрел, взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— В это я верю крепко, — сказал он наконец. — И знаете почему? Я видел людей, которые выбирали. И видел тех, кто не выбирал. Первые умирали свободными. Вторые — рабами, и довольно часто жили дольше. Разница не в судьбе. Разница в решении.

Он сжал подлокотник, и костяшки пальцев побелели.

Кассиан молчал. Слова графа падали тяжело, как камни в воду, и расходились кругами. Он думал о Максиме. О том, как тот сказал в прошлую ночь, ровно и спокойно, будто читал с листа: «Мы не ошибка. Мы — шанс». Тогда Кассиан не понял. Может быть, и сейчас не понимал до конца, но что-то в нём сдвинулось и встало на место, как засов в паз.

— Спасибо, граф.

— За что?

— За то, что не стали меня утешать. — Кассиан усмехнулся. — Мне весь последний месяц говорят, что всё будет хорошо. Вы первый, кто говорит, как есть.

— Лгать легко, — Веллан встал и потянулся к своей постели. — Говорить правду труднее. Но правда полезнее — как еда: не всегда вкусная, зато не отравишься.

Он снял камзол, аккуратно повесил его на спинку стула, поставил сапоги у кровати и добавил, уже гася лампу:

— Честность — единственная монета, которая не обесценивается. Спокойной ночи, ваша милость.

— Спокойной ночи.

Кассиан лёг. Сон пришёл быстро, без обычного провала — просто темнота за спиной разомкнулась и впустила его.

И снова огни.

Они плавали в темноте медленно, как светлячки в тёплом воздухе: далёкие, чужие, живые. Кто-то прошёл между ними — не разобрать кто. Потом появилась она. Девушка с косой через плечо, с луком за спиной, босая, в простой рубахе; стояла и смотрела прямо на него, не приближаясь и не отступая. Лица Кассиан не различал — только глаза, спокойные и внимательные, как у человека, который давно всё про тебя знает и не спешит сообщать.

Она улыбнулась — едва-едва, уголком губ. И исчезла.

«Спи, — сказал голос. Не её. Максима. — Завтра будет длинный день. И не думай о плохом. Думай о том, что можешь сделать.»

Кассиан не ответил. Просто уснул.

Утром отряд выступил с первыми лучами. Дорога пошла через холмы, поросшие вереском; ветер гнал облака низко, но дождя не было, и к полудню распогодилось настолько, что Тим снял с телеги рогожу и уселся поверх мешков, свесив ноги.

Кассиан ехал рядом с Велланом и слушал. Граф оказался рассказчиком редкого свойства: говорил коротко, но так, что за каждой фразой оставался человек — со своими привычками, долгами, обидами и ценой, которую он готов заплатить за то, чтобы обиду не забыли.

— Кстати, — Веллан придержал коня на подъёме. — В Тарнхолле есть одна особа. Дочь коменданта. Лиандра.

— И?

— Она командует лучниками. И не любит столичных.

— Мне-то что?

— Ничего. Просто предупреждаю. — Граф поправил поводья. — Она может стать вам лучшим союзником. Или худшим врагом. Середины у таких людей не бывает.

Кассиан пожал плечами, но имя запомнил. Лиандра. Красивое. И знакомое — так, будто он уже слышал его когда-то: во сне, в чужом сне, в темноте между ними.

— А почему она не любит столичных?

— Потому что столичные приезжают, обещают, а потом уезжают. Обещать недорого. А она остаётся. С вельдами, с войной, с похоронами. Она видела многих и многих похоронила. — Веллан помолчал. — Она не любит тех, кто говорит красиво, а делает мало.

— А я?

— Вы не столичный. Вы сын герцога, и вы здесь. Это уже больше, чем делают некоторые.

Кассиан кивнул, глядя на дорогу. За спиной гвардейцы переговаривались о чём-то своём; кто-то из них, судя по интонации, ставил на то, что в Стоуне их накормят гусями, а кто-то держал пари на кашу.

— А она красивая? — спросил Кассиан.

Веллан посмотрел на него так, что стало ясно: вопрос он ждал и заранее приготовил на него ответ, от которого Кассиану не будет никакой радости.

— Красивая. Но не в том смысле, о котором вы думаете. Она сильная. Это опаснее красоты.

— Почему опаснее?

— Потому что сила не проходит, а красота увядает. Сильная женщина — навсегда. Красивая — на время. Выбирайте с умом.

— Я не выбираю.

— Все выбирают, — сказал Веллан. — Просто не все признаются. Особенно себе.

За спиной кто-то из гвардейцев фыркнул, и стало ясно, что последние пять минут его слушали внимательнее, чем дорогу. Кассиан обернулся. Гвардеец тут же сделал каменное лицо и принялся поправлять седельную сумку.

К полудню на холме показались стены баронства Стоун. Крепость была небольшая — ров, частокол, каменные стены с двумя башнями, — но содержалась в таком порядке, что Кассиан невольно выпрямился в седле. За стенами виднелись крыши, из труб поднимался дым, на валу прохаживались фигурки людей.

У ворот отряд встретил караул — десяток солдат в кожаных доспехах, с копьями и щитами. Старший, молодой сержант с нашивками на рукаве, вышел навстречу и оглядел прибывших без всякого почтения.

— Кто такие?

— Кассиан Нордхеймский, — ответил Кассиан, выезжая вперёд. — Сын герцога. Прибыл для объезда владений. Барон Олдрик ожидает.

Сержант моргнул. Потом вытянулся, уронил копьё, поднял его, вытянулся снова и доложил громко, на весь двор:

— Ваша милость! Прошу прощения, не признал сразу. Барон ждёт вас. Позвольте проводить.

— Проводите, — согласился Кассиан. — И копьё не роняйте, оно вам ещё понадобится.

Ворота открылись. Отряд въехал внутрь; Кассиан оглядывался по сторонам и видел то, что Веллан, судя по лицу, видел уже давно: крепкие стены, чистые дороги, опрятные люди, ни одной дыры в крыше. Чувствовалась рука хозяина — тяжёлая и ровная.

Барон Олдрик встретил их у входа в главный дом. Высокий, широкоплечий старик с седой бородой и шрамом через левую щёку; глаза острые, внимательные, взгляд тяжёлый, как намокшая шерсть. Он оглядел Кассиана с ног до головы, потом перевёл взгляд на Веллана.

— Граф, — кивнул он. — Давно не виделись.

— Барон, — Веллан склонил голову ровно настолько, насколько было нужно. — Ты всё такой же.

— А ты всё такой же зануда.

Старики обменялись улыбками, и Кассиан понял: они знакомы давно, и знакомы хорошо — настолько, что могут позволить друг другу правду.

— Ваша милость, — барон повернулся к нему. — Добро пожаловать в Стоун. Я ожидал вашего брата. Но раз приехали вы — значит, так надо.

— Благодарю за гостеприимство, барон. Мой брат отправился в столицу с отцом. Я представляю герцогскую власть.

— Знаю, — Олдрик хмыкнул. — Слухи у нас доходят быстро, быстрее гонцов. Говорят, вы сами попросили об этой поездке?

— Попросил.

Барон оглядел его ещё раз — не спеша, будто прикидывал, чего стоит этот мальчик без титула и что с ним будет, когда дело дойдёт до настоящего.

— Что ж, — сказал он наконец. — Тогда прошу в дом. Ужин готов, разговоры ждут.

Ужин был сытным и без излишеств: густая похлёбка с мясом, печёный хлеб, пирог с репой, кувшин вина, к которому барон приложился первым. Роскоши он не любил — это Кассиан понял ещё до того, как сел за стол: серебра на скатерти не было, слуги ходили в простом сукне, и никто из них не смотрел в пол.

За столом говорили о делах: налоги, урожай, состояние дорог, набеги вельдов, цены на соль в Ардэне. Олдрик отвечал кратко и по существу, без единого лишнего слова, и по тому, как он держал вилку, было видно: человек привык распоряжаться и не привык разбрасываться.

Кассиан слушал и задавал вопросы. Не все из них были удобными.

— Сколько у вас людей в крепости?

— Двести двадцать. Из них девяносто могут держать оружие, остальные — старики и мальчишки.

— Продовольствия на сколько хватит, если начнётся осада?

— На два месяца. Если не считать сена.

— А с сеном?

— На полтора.

— Сено для лошадей или на растопку?

— Для лошадей, — сказал Олдрик. — Но если прижмёт, лошади поймут.

Барон хмурился, но отвечал. Веллан молчал, наблюдая за обоими, и по его лицу понять было решительно нечего.

— Вам не кажется странным, — спросил Олдрик, когда подали пирог, — что сын герцога интересуется сеном больше, чем охотой?

— Я интересуюсь тем, что потом придётся держать в руках, — сказал Кассиан. — Охота держится сама.

Старик посмотрел на него долго, потом отломил кусок пирога и ничего не ответил. Но когда служанка вышла, он велел подать в кабинет вторую свечу.

Кабинет был маленький: стол, два кресла, карта на стене, узкая кровать в углу — видно, барон частенько здесь и засыпал. Олдрик налил себе вина, предложил гостю; Кассиан отказался.

— Не пьёте?

— Редко.

— И правильно. Пьяницы — плохие правители, а трезвенники — плохие собутыльники. В старости важно, чтобы за столом кто-то был.

— Тогда я буду плохим собутыльником, — сказал Кассиан. — Зато с сеном у меня будет порядок.

— Вот на этом и сойдёмся. — Барон сел, отпил и поставил чашу. — Значит, Тарнхолл.

— Последний пункт.

— Слышал, вельды шевелятся. Бьорн собирает племена.

— Отец говорил.

— Ваш отец — умный человек. Но он далеко, а Тарнхолл — близко. — Олдрик покачал чашу, глядя, как вино ходит по кругу. — Если Бьорн ударит, крепость примет первый удар. И вся тяжесть ляжет не на герцога. На тех, кто там будет стоять.

— Вы верите, что он ударит?

Барон молчал, глядя не на Кассиана, а в окно, за которым темнело небо; свеча успела оплыть.

— Я верю, что вельды не идиоты, — ответил он наконец. — И Бьорн не идиот, за это его у себя и держат. Он видит: в столице делят кресло, а граница стоит на четырёх крепостях и на том, что мы ещё не разбежались. Ударит он не туда, где сильнее, а туда, где скорее треснет. Вопрос не в том, будет ли война. Вопрос в том, когда.

— И что тогда?

— Тогда Тарнхолл обязан выстоять. — Барон повернулся и посмотрел Кассиану прямо в глаза. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаете. — Олдрик подался вперёд, и в голосе впервые появился жар. — Тарнхолл — не просто крепость, мальчик. Это замóк на дверях. Пока он стоит, вельды топчутся у порога. Как только он падёт — падёт весь юго-запад: деревни, города, вассальные замки, один за другим, потому что ни один из них не удержится сам. Они пойдут дальше. До самого Нордхейма. А потом и до столицы, если там к тому времени не перестанут делить кресло отца. — Он отпил ещё. — И тогда всё, что ваш род строил триста лет, развалится за одну зиму.

Кассиан молчал. Слова были жестокие, но не сказали ему ничего нового. Он это понимал ещё в замке, когда читал перечень поручений. Просто не хотел произносить вслух — а вслух оно звучало куда хуже, чем про себя.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Укрепить Тарнхолл. Усилить гарнизон, заготовить припасы, починить западную стену, пока она не починила себя сама, — и молиться, чтобы этого хватило.

— Молиться?

— Я старый солдат, ваша милость. Я видел много сражений и знаю: без удачи не побеждает никто. Удача — единственное, чего мы не контролируем. Но можем подготовиться так, чтобы, когда она отвернётся, у нас остались другие козыри.

Кассиан кивнул. Медленно, обдумывая каждое слово, будто примерял их к тому, что ему предстояло.

— Спасибо, барон.

— За что?

— За счёт. — Кассиан кивнул на его выкладки. — Мне до вас всё говорили, что всё обойдётся.

Олдрик хмыкнул и поставил чашу.

— Это в наше время редкость. Все хотят понравиться, все хотят что-то получить. А я стар, мне получать нечего, вот и говорю как есть.

— Ценю.

Барон поднялся и протянул руку. Кассиан пожал её — крепко, по-мужски, — и почувствовал, что ладонь у старика жёсткая, как доска.

— Удачи, ваша милость, — сказал Олдрик. — Она вам понадобится.

— Знаю.

В комнате, которую ему отвели, ждал Тим. Он уже разложил постель, развесил рубашку на спинке стула и стоял у окна с таким видом, будто всё это время репетировал разговор.

— Господин, как вам барон?

— Суровый, — Кассиан сел на кровать и принялся стаскивать сапоги. — Но справедливый.

— Говорят, он в жизни не проиграл ни одного сражения.

— Значит, есть чему поучиться.

— А ещё говорят, — Тим понизил голос до шёпота, будто барон мог слышать через две стены, — что он однажды приказал высечь собственного сына за то, что тот опоздал на построение.

Кассиан обернулся.

— За опоздание?

— За опоздание, господин.

— И что сын?

— Служит. — Тим сглотнул. — Говорят, очень хороший офицер. Но на построения приходит заранее.

— Учти это, — сказал Кассиан. — На всякий случай.

Тим побледнел и принялся гасить свечу с такой осторожностью, будто от этого зависела его дальнейшая служба.

Сон пришёл быстро. В этот раз без темноты, без провала — просто сомкнулись глаза, и он уже был там.

Она стояла на крепостной стене. Коса через плечо, лук за спиной, босая; снизу, из двора, её нельзя было бы разглядеть, но Кассиан смотрел не снизу. Он смотрел как-то иначе — откуда-то из воздуха, откуда-то сразу со всех сторон, как смотрят во сне. Она повернула голову, нашла его взглядом и улыбнулась.

— Кто ты? — спросил он.

Ответа не было. Только ветер, которого он не чувствовал, и стена, которой он никогда не видел: высокая, старая, с одной башней и проломом слева.

Девушка исчезла. Кассиан остался один — и проснулся.

Он лежал в темноте, глядя в потолок, пока глаза не привыкли и потолок не проявился: балки, паутина в углу, серый прямоугольник окна. Вопрос остался без ответа, и это раздражало сильнее, чем сам сон.

Проснулся он от того, что Тим тряс его за плечо: граф Веллан уже ждал внизу.

Кассиан оделся, спустился. Веллан стоял у окна в общей зале, глядя на рассвет; на столе перед ним лежали две чашки и кувшин с водой. Обернулся он не сразу.

— До Ардэна три дня пути. Два, если не жалеть лошадей. — Он сел и придвинул Кассиану вторую чашку. — Дорога спокойная, гвардейцы у вас толковые, я их вчера посмотрел. Другое дело — Хэмиш. С ним говорите прямо и не позволяйте себя обнимать. Такие люди обнимаются, чтобы потом сказать, что вы сами пришли.

— А если он всё-таки попробует обнять?

— Тогда отстранитесь, — Веллан отпил воды. — Вежливо. Как отстраняются от навоза на дороге: не оскорбляя, но и не наступая.

— Я запомню.

— Запомните. И ещё одно. — Граф поставил чашку, и лицо у него стало суше обычного. — В Ардэне держите глаза открытыми. Город большой, а большой город — это не стены, это слухи. Там половина людей живёт с чужих голосов.

Он вышел во двор. Уголёк уже стоял осёдланный и косил на него глазом — мол, сколько можно ждать. Гвардейцы проверяли сбрую, Тим укладывал последние мешки, боясь дышать на них, чтобы не уронить. У ворот ждал сержант с копьём — тем самым, которое вчера ронял, — и делал вид, что стоит здесь совершенно случайно.

Дорога ждала.

А где-то в глубине, тихо, едва слышно, Максим сказал:

— Ты видел её. Девушку. Во сне.

«Видел.»

— Кто она?

«Не знаю. Но узнаю. Скоро.»

— Будь осторожен. Иногда сны — это не просто сны.

«Знаю.»

— Тогда вперёд.

«Вперёд.»

Глава 3. Ардэн и тени

Ардэн показался на третий день, к полудню. Сперва — дым: серое дыхание над гребнем холма, ленивое, безветренное. Потом — бурая нитка стены в низине. И только потом сам город, распластанный по долине от края до края.

Кассиан придержал Уголька на взгорке. Конь потянулся к траве у обочины, Кассиан не дал, натянул повод — Уголёк мотнул головой с таким видом, будто ему всю дорогу не давали заниматься единственным стоящим делом. Внизу за стеной лежало столько крыш, что глаз не находил, где кончается город и начинаются предместья: черепица, солома, дым, дым, дым. К воротам сходились четыре дороги, и по каждой ползли телеги, повозки, караваны, крестьянские сани без снега, просто сани, на которых зимой возят дрова, а летом — что попало.

— Что скажете? — Веллан поравнялся с ним и остановил своего мерина. — Какое впечатление?

— Пока не решил. Дымно.

— Дымно, — согласился граф. — И это, заметьте, лучшее, что можно сказать о городе издалека. Ближе будет хуже: рыба, кожа, конский навоз и люди, которые не мылись с осени.

— Вы меня отговариваете?

— Предупреждаю. Граф Веллан путает эти вещи всю жизнь.

Он сказал это ровно тем же голосом, каким в Стоуне читал по карте. Кассиан усмехнулся: за десять дней дороги он привык к манере графа — сначала дело, потом фраза, которую можно принять за шутку, и короткий взгляд, понял ли собеседник. Кассиан понимал. Веллана это, кажется, устраивало.

— Сколько здесь живёт?

— Считают по-разному. Магистрат говорит десять тысяч, потому что с горожан берут подать. Церковь говорит двадцать, потому что с двадцати больше пожертвований. Я думаю, тысяч пятнадцать, если считать предместья.

— А в Нордхейме?

— Две тысячи. С деревнями две с половиной.

— По званию Ардэн второй в герцогстве, по богатству первый. Через него идут шёлк, стекло и краски из Тарсии, а обратно — мех и воск. Здесь можно купить всё, от иголки до драконьей чешуи, если есть чем платить.

— А если нет?

— Тогда довольствуются зрелищами. Театр, ипподром, четыре храма Творца, из которых два недостроены с прошлой войны. И…

Он замолчал.

— И?

— И, говорят, подпольные бои без правил. Кулаки, палки, иногда ножи. Ставки, разумеется. — Веллан поправил повод, не изменившись в лице. — Вам туда не нужно.

— А вам?

— Я стар для этого. Хожу только туда, где можно проиграть деньги, но нельзя потерять зубы.

Кассиан хмыкнул и тронул коня.

Отряд въехал в главные ворота — и застрял. Впереди, на мосту через ров, стояла телега с сеном, а на ней сидел мужик и объяснял стражнику, почему сено не товар, а подарок брату, и потому пошлине не подлежит. Стражник объяснял обратное. Оба держались за телегу, будто она была одна на весь мир. Десятник с синей нашивкой на рукаве заметил герб Нордхейма, побледнел, заорал на мужика так, что тот слетел с сена, и подбежал к Кассиану.

— Ваша милость! Наместник барон Хэмиш ждёт вас в ратуше. Позвольте проводить?

— Проводи. И мужика с сеном пропусти, он тут дольше нас.

Стражник моргнул, но приказ есть приказ: телегу пропустили, мужик поехал, оглядываясь, и всю дорогу до рынка придерживал сено рукой, будто кто-то мог его отнять.

Улицы оказались узкими и мощёными, дома в два и три этажа, с черепицей и резными балконами, на первых этажах лавки, мастерские, таверны. Народ сновал мимо, не глядя на всадников, и всё-таки Кассиан ловил взгляды: любопытные, оценивающие, иногда настороженные. Сын герцога? Зачем приехал? Что ему тут надо? В третьем окне от угла чья-то женщина отодвинула занавеску, посмотрела и задернула обратно; из таверны пахнуло варёной репой и пивом. Сержант, ехавший слева, уронил копьё — то самое, стоунское, — и поймал его у самого камня, сделав вид, что просто поправлял ремень. Тим на телеге чуть не задавил курицу, курица орала, Тим оправдывался, курица не слушала.

И тут среди толпы, среди лиц, среди движения — она.

Коса. Тёмная, тугая, перекинутая через плечо. Девушка обернулась, посмотрела прямо на него, и в её взгляде не было ни любопытства, ни страха, только спокойное узнавание, будто она ждала его здесь и уже видела раньше. Кассиан хотел окликнуть, поднял руку. Не успел. Она шагнула за угол дома, и толпа сомкнулась.

Кассиан замер. Сердце ударило и осталось где-то в горле.

— Ваша милость? — окликнул Веллан. — Всё в порядке?

— Да. Показалось.

— Что показалось?

— Ничего. Едем.

Веллан посмотрел на него, но переспрашивать не стал. Только тронул мерина и поехал рядом, чуть ближе, чем раньше, и до самой ратуши не спускал глаз с улицы.

Ратуша стояла на центральной площади: три этажа камня, колонны у входа, часы на башне. Часы, судя по тому, как на них косились прохожие, показывали что хотели.

Барон Хэмиш вышел встречать их сам, и Кассиан ещё из седла понял: этот человек тратит на одежду больше, чем на всё остальное. Бархатный камзол, золотые перстни на обеих руках, шёлковый шарф, заколотый брошью с крупным камнем. Всё это сидело на нём криво, будто было взято напрокат и подобрано не по нему, а по чьему-то рассказу о нём.

— Ваша милость! — Хэмиш поклонился так низко, что едва не коснулся пола подолом камзола. — Какая честь! Какая неожиданная честь!

— Барон, — Кассиан кивнул. — Благодарю за гостеприимство.

— Что вы, что вы! Для сына герцога — всё, что угодно! Прошу, проходите. Ужин готов, комнаты приготовлены. Мы готовились каждый день!

— Каждый день?

— Каждый! — Хэмиш прижал руку к груди.

— И давно вы готовитесь?

— С тех пор, как узнали о вашем приезде. Три недели. Может, четыре.

— И всё это время каждый день?

— Каждый, ваша милость. Клянусь.

— Тогда куда девается еда? — спросил Кассиан, входя. — Каждый день ужин, и никого. Странно, что вы ещё не разорились.

Хэмиш открыл рот, закрыл, потом засмеялся — коротко, с задержкой, будто смех ему подали отдельно и он позабыл, куда его вставлять. Слуги у стены вежливо смотрели в пол. Один молодой, с кувшином в руках, не удержался: фыркнул, получил локтем от старшего и вытянулся.

— Прошу, проходите, — засуетился Хэмиш, разгоняя их руками. — Всё для вас. Всё самое лучшее.

Внутри ратуша была богаче улицы, и богатство это лежало тяжело: ковры поверх ковров, позолоченная мебель, гобелены с битвами, в которых Кассиан, знавший историю герцогства, ни одной не узнал. Слуги вынесли вино, фрукты, сладости. Кассиан от всего отказался вежливо, Веллан и не думал отказываться, но и не притронулся; гвардейцы встали у стены и стояли, как изваяния, только тот, что ронял копьё, украдкой посмотрел на поднос.

— Барон, — сказал Кассиан. — У меня к вам несколько вопросов. По налогам, по торговле, по дорогам.

— Конечно, конечно! Всё покажу, всё расскажу. Может, сперва отдохнёте с дороги? С морозца — да к печке?

— Отдохну после. Дела важнее.

— Как скажете, как скажете.

Хэмиш провёл их в кабинет. Здесь выяснилось, что бумаги он любит той же любовью, что одежду: их было много, они лежали в стопках, свитками, под прессом, и он начал листать, говорить и перескакивать с налога на дороги, с дорог на недоимки, с недоимок на то, как трудно стало с тарсийскими купцами. Кассиан слушал и не перебивал — просто ждал, пока наместник выдохнется. Веллан сидел сбоку и делал пометки в блокноте: не то чтобы ему было что записывать, но перо в руке заставляло Хэмиша нервничать сильнее любых вопросов.

— Барон, — сказал наконец Кассиан. — У вас в городе есть проблемы с вельдами?

Хэмиш замер.

Ровно на один удар сердца — но Кассиан этот удар поймал. Потом лицо наместника снова сложилось в улыбку, на этот раз чуть шире прежней.

— С вельдами? Нет, что вы. Вельды далеко. Они на юго-западе, а мы на востоке. До нас не дойдут.

— А если дойдут?

— Ну… — Хэмиш замялся, пошевелил пальцами над бумагами. — Мы примем меры. У нас есть стража. Ополчение. Мы готовы.

— К чему?

— Ко всему, ваша милость.

Кассиан откинулся на спинку. «Ко всему» — это было ровно то же, что «ни к чему», только длиннее. Он поискал глазами печать на столе, книги на полке, часы в углу; книги оказались новыми, с неразрезанными страницами, часы стояли.

— Барон, я вижу, вы вспотели.

Хэмиш вытер лоб тыльной стороной руки. Быстро, будто его поймали на краже.

— Жарко. Лето.

— Зима.

— Тем более. Зимой от печей жарче, чем летом.

Кассиан посмотрел на него и улыбнулся — широко, приветливо, как улыбаются человеку, которого решили не выдавать. Хэмиш улыбнулся в ответ. Криво, поспешно, и глаза у него при этом бегали по комнате, как мыши, которым некуда деться.

Веллан, не поднимая головы от блокнота, постучал пером по бумаге. Два коротких стука. Кассиан услышал их как «слишком старается».

— Барон, я хочу посмотреть город, — сказал он. — Улицы, рынки, стены.

— Конечно! Я приставлю к вам проводника, лучшего, он всё покажет, он…

— Не нужно. Возьму своего.

— Как скажете, — Хэмиш растерянно кивнул, — как скажете.

Кассиан поднялся. В дверях обернулся:

— И ещё. Скажите, восточные ворота у вас в порядке? Мне сказали, вы их недавно чинили.

Ответа он не дождался. Наместник смотрел на него и молчал, и в этой паузе было слышно, как в соседней комнате скрипит перо писца и как тикают стоящие часы.

— В порядке, — сказал Хэмиш. — В полном порядке.

— Хорошо, — Кассиан вышел и прикрыл за собой дверь.

— Что думаете? — тихо спросил Веллан, поравнявшись с ним на лестнице.

— Думаю, что он либо дурак, либо предатель. Или и то и другое по очереди.

— Осторожнее со вторым. Дураки опаснее умных.

— Почему?

— Умный просчитывает, что будет после. Дурак — нет, ему просто некогда, он занят. — Граф спустился на ступень, пропустил вперёд слугу с подносом. — Я видел, как город сдавали из-за того, что комендант перепутал два приказа. И ничего, никто его потом даже не повесил: он был уверен, что поступил правильно.

— Утешили.

— Я не утешаю. Я предупреждаю, — Веллан взглянул на него искоса. — И заметьте: вы спросили про ворота, а он вспотел второй раз. За один разговор два пота — это много даже для зимы.

Площадь жила своей жизнью. Торговцы кричали так, что слышно было на другой стороне; мальчишка-разносчик тащил корзину с рыбой и на ходу ел пирог; двое возчиков ругались из-за места у водопоя, и ругань эта шла по кругу уже, судя по лицам, не первый час. Где-то играли лютня и флейта — не вместе, каждый сам по себе, и от этого музыка получалась как разговор двух людей, которые не слышат друг друга. Пахло свежим хлебом и жареным мясом, и Кассиан, вдохнув, вдруг понял, что не ел с рассвета.

— Господин!

Тим вынырнул из толпы, держа перед собой свёрток, как держат что-то живое и кусачее.

— Я тут пирожки купил. Горячие ещё. Попробуйте.

Кассиан взял пирожок, откусил. Тесто мягкое, начинка сочная, с луком и перцем, и от неё на языке осталась приятная горечь. В животе неожиданно потеплело. Он съел второй, потом посмотрел на свёрток, где лежали ещё три.

— Тим.

— Да, господин?

— Ты почему взял пять?

— Так они по три… — Тим задумался над арифметикой и решил её не проверять. — Показалось, что дешевле.

— Показалось.

— Показалось, — честно подтвердил Тим.

Кассиан хмыкнул и оставил ему два.

— Господин, — Тим переступил с ноги на ногу и понизил голос так, что его стало слышно на весь рынок. — Тут мальчишка один. Говорит, хочет вам что-то сказать. Важное.

— Мальчишка?

— Вон он, у фонтана.

У фонтана, привалившись к каменной чаше, стоял парень лет двенадцати. Худой, босой, в рубахе, которая была рубахой до того, как её успели перешить пять раз. В руках — узел, тряпка с чем-то внутри. Он смотрел на Кассиана прямо и не отводил взгляда, а так в этом городе на сына герцога не смотрел никто.

— Подойди, — позвал Кассиан.

Мальчишка подбежал, остановился в двух шагах и поклонился — неуклюже, зато всем корпусом, честно.

— Ваша милость. Меня Витькой звать. Я тут живу. У рынка.

— Что ты хотел сказать, Витька?

Мальчишка оглянулся на толпу, потом шагнул ближе.

— Я знаю, зачем вы приехали. Проверять. Наместник плохой. Он ворует. И с вельдами…

Он замолчал и посмотрел в сторону ратуши — быстро, будто там могли услышать.

— Что с вельдами? — Кассиан наклонился к нему.

— Он с ними говорит. Я видел. Ночью, у восточных ворот. Приходили люди в шкурах. С волчьими головами. Наместник с ними разговаривал. Долго. Потом они ушли.

Внутри у Кассиана что-то сжалось, как мокрая верёвка. Вельды. Ночью. В Ардэне. Это было уже не «серая торговля» и не «недоимки».

— Ты уверен?

— Я не вру, — Лён поднял голову. Глаза тёмные, серьёзные, совсем не детские. — Меня отец учил не врать. Он умер. Мамка говорит: врать нельзя. Никогда.

— А что ещё ты видел?

— Много. Я тут всё вижу. Я как мышь: меня не замечают, а я смотрю, слушаю, запоминаю.

— И что запомнил?

— Наместник боится. Вас боится. И вельдов боится. Он как заяц между двух волков и не знает, в какую сторону бежать. — Лён подумал и добавил: — И ещё он вчера велел писцу переписать какую-то книгу, а старую сжечь. Писец плакал.

Кассиан выпрямился, достал из кошеля серебряную монету и протянул её мальчишке.

— Держи. За честность.

Витька взял монету и сжал в кулаке обеими руками.

— Спасибо, ваша милость. Только вы это… осторожно. Наместник злой. У него люди. Много.

— Учту. Иди.

Мальчишка убежал — вильнул между двумя телегами и пропал, будто и не было. Кассиан повернулся: Веллан стоял рядом, опираясь на палку, и лицо у него было такое, что вопросов он не задавал только из вежливости.

— Слышали? — спросил Кассиан.

— Слышал. Из того, что он сказал, самое интересное — не вельды. — Граф развернулся и пошёл рядом с ним по площади. — Самое интересное, что мальчишка назвал наместника по имени. Как соседа. Значит, он и вправду здесь всюду ходит, и его и вправду никто не замечает. Такие глаза дороже взвода.

— Я не про это.

— Я знаю, про что вы. — Веллан помолчал. — И поэтому спрашиваю: что будем делать?

— Думать, — сказал Кассиан. — Хэмиш не дурак, он осторожен. Если он говорит с вельдами, у него есть причина. Либо он им должен, либо боится, либо считает, что купил себе жизнь. В любом случае нам нужно понять, что именно происходит.

— Я могу поставить людей у восточных ворот. Тихо, без мундиров.

— Не надо. Если они приходят ночью, то придут снова. Дождёмся.

— И что потом?

— Потом посмотрим, что им нужно.

Веллан кивнул, но не сразу. Он всегда так делал, когда соглашался не до конца.

— Вы быстро учитесь, ваша милость.

— Стараюсь. — Кассиан обернулся на мальчишку, которого уже не было. — И мальчишка. Он может быть полезен.

— Может. — Граф постучал палкой по камню. — Только с детьми осторожнее. Они хрупкие и дешёвые. И то, и другое плохо кончается.

— Потому и дал ему монету. Пусть знает: ко мне можно прийти. Придёт — будет жив.

— Разумно, — Веллан впервые за день посмотрел на него без всякой насмешки. — Я бы, пожалуй, так не додумался. Я бы поставил у рынка человека и всё равно нанял бы двух своих осведомителей. И потратил бы на это месяц.

Хэмиш ждал их в приёмной, и по лицу его было видно, что он всё это время ходил по ковру из угла в угол и считал шаги.

— Ваша милость! Как прогулка? Понравился город?

— Понравился, — Кассиан улыбнулся. — Особенно восточные ворота. Красивые.

Улыбка на лице наместника осталась, а вот всё, что было под ней, куда-то убралось. Он моргнул, взял с ближнего столика чашу, поставил обратно, не выпив.

— Да. Красивые. Мы их недавно ремонтировали.

— Это вы уже говорили.

— Говорил? Возможно. Я сегодня много говорил.

— Тогда начнём с того, чего вы ещё не говорили. Сколько недоимок вы простили в этом году и кому?

— Ваша милость, это очень… бухгалтерский вопрос.

— Я и есть бухгалтер с печатью.

— Продолжим разговор, — сказал Кассиан, садясь. — У меня есть ещё вопросы.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.