электронная
90
печатная A5
438
18+
Начало всех начал

Бесплатный фрагмент - Начало всех начал


5
Объем:
300 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-7148-4
электронная
от 90
печатная A5
от 438

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Начало всех начал — это любовь. Её ждут, без неё замерзают…

Посвящается моему ангелу Алёнке

Часть первая

Лето. Первый день отпуска. Укромное местечко на берегу реки. Валяюсь на золотом песочке, млею и мурлычу песенку из мультфильма: «Я на солнышке лежу… всё лежу и лежу…», — Птички чирикают, и моя душа поёт, то голосом львёнка, то черепахи. Почти нирвана, как я её могу представить. Портит радужную картину никогда не дремлющее сознание. Мозг, как трудолюбивый дятел, долбит изнутри в темечко, подводит итоги. Вяло сопротивляюсь, но память короткими кадрами проплывает передо мной.

В золотом сентябре шесть лет назад, я, Женька, нарисовалась в этом дивном крае в качестве директора детской школы-интерната, взвалила на себя неподъёмный крест и потащила его в гору. Теперь он стоит там, на воображаемой мной высоте. Только такой каторжный труд мог тогда спасти от невыносимой душевной боли.

Поставлен крест и на беззаботной юности, возвышенной романтике, утраченных иллюзиях, с одной стороны, с другой, это память трудам моим праведным. Сегодня моя самооценка бесстыдно зашкаливает за грань разумного, гармония числится в лучших подругах, а та боль, раздавившая когда-то меня, замурована в саркофаге и брошена на «самое глубокое дно, самого глубокого ущелья» внутреннего непознанного. Умерла она или спит, мне снова некогда об этом думать. Впереди новые вершины, не до неё…

Прошлое кажется нереальным. Девяносто третий год. Начало реформ, хаос в стране и полный крах в личной жизни. Сейчас трудно поверить, чтобы московскую студентку, окончившую три курса пединститута, приняли здесь всерьёз и доверили такой ответственный пост. Всерьёз не приняли, поэтому и доверили с испытательным сроком. На это были свои причины.

Интернат разваливался, директора, заслуженного учителя, Героя Социалистического Труда после очередного инфаркта отправляли на пенсию. Он окончательно подорвал здоровье, пытаясь сохранить былую славу и престиж своего детища. Зарплату задерживали по три месяца, персонал работал бесплатно в ожидании очередной государственной подачки, потому что работать больше было негде.

Два года велась настоящая подковёрная война по выдворению директора на заслуженный отдых, чтобы без него расформировать сие заведение и «прихватизировать» великолепное место под застройку элитного посёлка на берегу реки, окружённого лесом, не очень далеко от загазованного краевого центра. Война могла закончиться победой невидимых и наглых врагов. Это было ясно всем, но директор даже после инфаркта не сдавался.

Умный старик вовремя подключил сына, известного в Москве юриста, и тот нашёл выход. В порядке эксперимента интернат с прилегающими землями приобрёл статус общества с ограниченной ответственностью, исключительно в целях выживания. Директор теперь отвечал головой за всё, власть — только за мизерные нормы довольствия и за контроль. Зато убрать интернат с приглянувшихся земель стало труднее.

Кто стоит за идеей расформирования, никто точно не знал. Оставалось только предполагать, что чин высокий и влиятельный. Голова директора ответственность вынесла, а сердце подкачало. Оставалось надеяться, что преемник продолжит борьбу за его детище. Преемника он выберет сам!

Чёрные вороны отступили и заняли выжидательную позицию на ветвях своей власти. И тут уважаемый московский друг рекомендует ему в качестве кандидата на должность неопытную студентку, пока не найдётся достойная замена. В любом случае, пригодится в качестве учителя. Такой «кот в мешке» и врагов озадачит… Директор дал согласие, и я полетела из Москвы на Алтай.

***

В аэропорту меня встретил высокий худой юноша, косивший под Остапа Бендера.

— Геннадий, прошу любить и жаловать. А вы — Евгения. Наслышан, рад.

Он широким жестом открыл дверцу разбитого «козлика», помог с багажом, театрально уселся на место водителя и нажал на газ. «Позёр!» — подумала я. Но тут мы помчались с такой скоростью, что я уже ни о чём не могла думать, кроме бесславной смерти на краю вселенной. Это были цветочки. Скоро мы свернули с основной трассы, и начался испытательный полигон для бурого железа на колёсах. Теперь оно прощалось с жизнью.

— И так каждый раз, — словно продолжил мою мысль Гена. — Всего три километра, а столько крови выпивают! Дед все пороги обил, ответ один: «Денег нет». Самая любимая фраза всех уровней власти на сегодняшний момент.

— А какой этот Дед?

— Сейчас познакомишься. Сбитый с ног Колосс Родосский, пока ещё директор. Два года искал на своё место настоящего мужика-хозяйственника, пусть даже не педагога, и дождался, — он обернулся ко мне и с нескрываемой иронией усмехнулся.

Гена станет моим лучшим другом. Собственное маленькое издательство, выпуск единственной в крае независимой оппозиционной газеты — ему было чем гордиться. Хороший парень с неиссякаемым чувством юмора, эрудит, имеющий слабость фраернуться. Куражился он от бившей через край энергии, которая позволяла себе пошалить с имиджем, вылиться в авантюрный проект, вести неравный бой с бесстыдным всевластием чинуш. Но дело своё он знал и делал более чем серьёзно.

— А теперь закрой глаза, я поведу тебя к резиденту.

После тряски я ничего не соображала. Стёкла машины забрызгались грязью, а мне так хотелось увидеть место своего неполитического убежища.

— Чтобы осталось неизгладимое впечатление, тебя надо подготовить, — продолжил мой спутник. — Потом налюбуешься.

Смешное дело: я приняла эту нелепую игру. Дверь машины открылась, и меня взяли за руку. Видимо, резиденция Деда была рядом, потому что больше пяти минут я бы не выдержала. Снова скрипнула дверь, и мы оказались в большом холле деревянного дома. Внутри круглые брёвна стен, домотканые весёленькие дорожки, дубовые двери с четырёх сторон.

— Дед, встречай племя молодое и здоровое!

Одна из дверей открылась, оттуда вышла милая пухленькая женщина и бросилась Гене на шею:

— Дед, твой спаситель явился. Геночка, привёз лекарство?

— А зачем я сюда летел, все крылья ангельские стёр в кровь? Знакомься, Анюта, это Евгения. Приготовь нам чайку, приголубь девушку.

Анюта с таким же радушием обняла меня и спросила на ушко, как я себя чувствую. Я уверила её в полном своём здравии. Она ободряюще улыбнулась, помогла раздеться, дала тёплые меховые тапки и потихоньку подтолкнула к открытой двери:

— Иди, Дед тебя заждался. Поговорите чуток, а я чай приготовлю.

Комната Деда вся была заставлена книжными полками. Большой рабочий стол, рядом кровать. Я встретилась с потрясёнными глазами могучего старика. Он полусидел, откинув голову на гору подушек. Знакомство состоялось.

— Зови меня, как все, Дедом, а тебя я такой и представлял, — в его усах мелькнула улыбка.

Я стояла растерянным Чебурашкой, в потёртых джинсах и свитере, с хвостиками вьющихся волос, в нелепых меховых тапках посередине комнаты, впервые не зная, куда деть руки. Не такую смену мечтал увидеть Дед — выдали глаза. Я постаралась вытянуться, захотелось щёлкнуть каблуками и приложить руку к несуществующему козырьку.

— Кир в своём репертуаре. Значит, ты и есть тот самый троянский конь, который принесёт нам победу? Верю! Садись поближе к столу и слушай.

В комнату вошёл Гена, доложил, что моя опочивальня готова, скарб тяжёлый, но он справился. Потом он обнял Деда и уселся напротив меня, потирая руки от удовольствия. Зрелище, на его взгляд, было забавным.

Дед начал свою приветственно-информационную речь. Ничего нового я не услышала. Кир Нилович, сообщил мне о положении вещей в этом тридевятом царстве. Хотелось бы конкретики. Что делать?

— Что делать, хочет знать наше дитя? — старик читал мои мысли. — Будем пить чай, потом строить заговор. Гена, ты остаёшься на ночь!

Гена, уже пересевший в удобное кресло, кивнул и демонстративно закрыл глаза.

Дед продолжил разговор:

— Жене я расскажу сначала прошлое, потом будущее, а утром познакомится с настоящим нашего детского городка.

***

История интерната началась ещё до революции. На этом месте были монастырь и детский приют при нём. Монастырь владел всеми землями вокруг и процветал.

После революции монахов изгнали. В двадцать третьем году на месте монастыря основали детскую колонию, начальником которой назначили героя гражданской войны, инвалида, будущего отца Деда. В двадцать шестом он женился. Двое детей умерли от оспы, в тридцать втором родился последний сын.

— Отец — крестьянских кровей, георгиевский кавалер — был одной из главных фигур в этом крае. Монастырские земли закрепили указом самого Дзержинского за коммуной, носившей его имя. Они и дали возможность выжить во время войны и разрухи. Я после института занял место отца. Коммуну переименовали в интернат, в нём жили и учились не только сироты, но и дети репрессированных, дети оленеводов и даже дети из ближайших посёлков, в которых не было школ.

В этот период были построены новые корпуса, отремонтированы два трактора, сеялка, амбар, коровник, овчарня, погреба. Впервые начала работать водонапорная башня: колокольня сослужила свою службу. Одна полуразрушенная церковь и кирпичные стены, окружающие интернат, напоминают о монастырском прошлом. Они сделаны на совесть, простоят века.

Дед замолчал, потирая грудь. Анюта поспешила сделать укол. Гена вышел покурить. Я заметила на столе скатанный рулон, тихо развернула его и обомлела. Я увидела будущее интерната: исполненный рукой мастера объёмный план, включающий все постройки, спортивные площадки, поля вокруг, реку и лес.

— Красивое будущее я нарисовал?

— А что собой представляет настоящее?

— Гена завтра тебе всё покажет. Возможно, ты поедешь с ним не в университет, а сразу в аэропорт.

— Я пока не выслушала планы заговорщиков…

— А планы таковы, — в комнату зашёл Гена, — нас не подслушивают, я проверил, а теперь шёпотом о самом главном…

— Шут гороховый, ты совсем девчонку с толку собьёшь, — добродушно прошипел Дед.

Мы все разом сначала скромненько хрюкнули, а потом разразились хохотом. Я поняла, что попала в свою компанию. Любимое дело старика, труд всей жизни летит в пропасть, сердце не выдерживает, а дух не сломлен.

— Вот за что я люблю тебя, Дед. Ты опровергаешь постулат, что стариков надо убивать в детстве.

— Молодость прекрасна в любом возрасте, — открылся клапан и моего фонтана.

Почти до утра меня посвящали в детали борьбы за сохранение интерната. Мне поручалось исполнить необычную роль, которая была не по сану Деду. Я должна была разыграть маленький спектакль в кабинете председателя исполкома. По данным Гены именно он мутил воду по ликвидации интерната с подачи первого секретаря крайкома.

«Шоковая терапия», после которой тысячи превратились в рубли, а цены на все товары подскочили раз в пятнадцать, ошеломила народ, который ещё долго не мог прийти в себя. Ему бы собраться вместе, выйти на улицы и закричать: «Ограбили!», но в верхах власти началась такая трагикомедия, что оторвать народ от телевизора было невозможно.

Власти на местах притихли, но ненадолго. Вот она, мутная водичка, в которой безнаказанно можно ловить карасей. Право на частную собственность провозглашено, дана отмашка, и «прихватизация» началась. Резвые скакуны социализма снова оказались впереди, теперь свободы и демократии. Они делили и складывали, закрепляли за собой свою советскую вотчину. Вчера ещё ярые идеологи коммунизма, номенклатура высшей пробы и иже с ними тихо скупала через подставных людей ваучеры, спешила стать во главе теперь уже капиталистического строя. Сфера их интересов ширилась, пока никто не ставил подножки, пока никто не «врубился» в перспективу.

Я тогда была совершенно далека от такой науки, как политэкономия, но волею судеб она ворвалась в мою жизнь стремительно, с оглушающим эффектом. Экономия ещё была понятна, а политика — тёмный лес, но в нашей стране без неё никуда, она и «вурдалачила» над экономикой как хотела.

Буквально накануне моего приезда президент Борис Ельцин в телеобращении к народу объявил о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета, назначении выборов в Государственную Думу на 11—12 декабря и подписал соответствующий указ, который не соответствовал действовавшей в то время Конституции. Силовое противостояние между президентом и сторонниками Верховного Совета 3—4 октября переросло в вооружённые столкновения. Ельцин победил и принял ряд важных решений, в том числе решение о прекращении деятельности Советов всех уровней и изменении системы местного самоуправления…

По сведениям Гены, в этом хаосе перемен первый секретарь крайкома спешил, нажимал на все рычаги, чтобы попасть в Думу и удержаться на вершине власти. Мечта чеховских героинь сверлила мозг: в Москву, в Москву. А за спиной крепкий тыл, маленькое заповедное личное царство.

— План мы составили несколько авантюрный, но выполнимый… — подвёл итог Гена. — Пора и поспать.

— Что-то не верится, что он сработает. Участок земли, на котором расположен наш летний лагерь, меньше, хотя находится в прекрасном месте, — вздохнул Дед.

— И на берегу реки! — добавил Гена. — С его захватом будет меньше шума, а кому-то очень хочется и рыбку съесть, и в Думу сесть.

— Если они, забрав лагерь, помогут с ремонтом дороги и с завершением строительства нового корпуса интерната, да к юбилею, а Гена раструбит через газету о реальной помощи детям, то избрание в Государственную Думу вечному чиновнику обеспечено, — высказала я своё мнение.

— А ведь именно он со свояком ограбил интернат! Дед до сих пор в это не верит, хотя у меня почти готовое досье на него. Осталось чуть-чуть, и дело можно передавать в прокуратуру. Вот таков этот лидер коммуняк! — сказал Гена, обращаясь ко мне.

— Осталось найти исчезнувшего ворюгу или эксгумировать якобы его труп, а потом ждать пулю в лоб. Остынь. После того, что натворили либералы, народ и так отдаст свои голоса им, — Дед потёр ладонью левую сторону груди. — Воевать с такими лидерами сил нет, что-то у них просить противно… и жить на коленях невыносимо. Анюта! — голос его сорвался. — Наверно, спит. Гена, накапай мне тридцать капель, пожалуйста.

— Зачем просить? — удивилась я. — Можно просто убедить, что за небольшую помощь они получат большой пиар, который им сейчас будет очень даже кстати.

Слова-то какие знаешь! — усмехнулся Гена. — Хотя, если вспомнить комедию Гоголя, всё будет не так мрачно. Представьте…

Он разыграл свой скетч в лицах и раскланялся под мои бурные аплодисменты. У Деда на глазах выступили слёзы.

— Времена Гоголя прошли, — Дед вытер глаза платком.

— Наступили! — запротестовал «режиссёр». Актриса на главную роль аплодирует, значит, есть шанс. Я за комедию!

— И с меня достаточно трагедий, — как-то неуверенно пролепетала я.

— Правильно! Депрессия — не повод быть несчастной.

— Возможно, что они лагерь сожрут, а интернату не помогут. Их цель его ликвидировать! С нового учебного года уже повысили плату за питание и проживание детей, имеющих родителей, чтобы избавиться от них. Потом заявят, что детей мало и распределят оставшихся по другим детским домам в городе. Никого не волнует, куда девать детей оленеводов, геологов и тех, в чьих посёлках нет школ. И на бунт родителей они наплевали. Мы сами бы всё уладили, да эта «ограниченная ответственность» позволяет им совать нос в наши дела, и в итоге довести до полного банкротства и уничтожить. Зарплату опять задерживают. А мы выживаем всем на зло.

— Арсен обещал свою помощь. Он слов на ветер не бросает, — успокоил Деда Гена, не объясняя мне подробности.

— Евгения Викторовна, если всё получится, как задумали, вам придётся пополнять армию своих сторонников, иначе сожрут.

— Веник не сломаешь! — согласилась я.

— Правильно мыслишь, будущая многодетная мать. Вяжем веники и выметаем мусор в Москву. Последняя запись в протоколе: всем спать! А напоследок анекдот: «Почему вы вступаете в ряды партии? — Чтобы не загрязнять ряды беспартийных». Пусть выметаются в столицу, воздух станет чище. Проголосуем «за».

Кружевные простыни, запах хвои. План авантюрен, но реален. Я смогу! Нет, мы сможем. Где-то слышала: провинция… здесь бурно жизнь стоит на месте…

***

Именно тогда я впервые проинспектировала свои человеческие части: тушку, душу, дух. Тело жаждет пищи и удовольствий, его основная задача — плодиться и размножаться — заложена природой на генном уровне. Душа — божественная суть, питается любовью, красотой, будит творческие фантазии, жаждет полётов… «От вздоха первого в день своего рожденья… торопится ко дню исчезновенья» — сказал в одиннадцатом веке Маари. А мне кажется, что поскольку она жаждет полётов, поэтому она… торопится ко дню не исчезновенья, а освобожденья. Мы обязаны помочь ей обрести крылья, наполнить чувственным опытом, чтобы в час кончины тела она улетела к недоступной для разума цели. Возможно, именно в этом её предназначенье. Душа и тело живут в вечном противоборстве и только в огне любви обретают гармонию.

«И я там был…». Тело отвергли, в душу плюнули, заставили усомниться в самой категории счастья. «А счастья не было, и нет…» подтвердил это и Михаил Юрьевич. Неужели фанатичное стремление к нему, как недостижимой мечте, проклятие и крест человеческий?! А что, кроме мечты о счастье, будет тогда освещать нашу жизнь? Без неё душа ослепнет и погибнет во мраке. А сила духа? От чего зависит она?

Я летела в этот край с огромным желанием зажечь на его небосводе ещё одно маленькое солнышко, чтобы согреть себя и мир вокруг. Пора прощаться с романтикой. Прежде придётся поучаствовать в местной войнушке, а для этого надо собраться с духом и вылезти из окопа.

Проснись, мой маленький друг, анархист и задира Кураж, и возьми на «слабо», а я поведусь. Мне по силам предстоящее сражение, и захлебнётся в лобовой атаке страдание души.

— Опять заговорила лозунгами, как радио, и завела меня, как будильник, до упора своими бреднями. Самое время — четыре утра. «Безумству храбрых поём мы песню». Ха-ха. Завтра посмотрим, — вяло кукарекнул внутренний голос.

Идея моего учителя Кира Ниловича сработала. Снова я возвращаюсь к дорогому имени. Именно он шесть лет назад послал на «погибель» любимую ученицу, спасая от самой себя. По его мнению маленькая смерть жутко оживляет. Всё продумал, придумал, убедил стороны, потом поверил сам и оказался прав. Он уже ждёт меня в столице с новыми проектами. Спасибо судьбе, что послала мне в самом начале взрослой жизни такого мудрого и доброго гуру.

Шесть лет пролетели вихрем. Самой не вериться, что я теперь солидная уважаемая дама. Позади получение диплома, аспирантура и защита диссертации. Но главная победа — воплощённый в реальность проект развития интерната, тот самый рисунок на бумажном рулоне.

Помню до сих пор, как страшно было сделать первый самостоятельный шаг. Тогда время свернулось в тугую спираль, проблемы сконцентрировались на её пике и требовали немедленного разрешения. В этой точке оказалась я, очень быстро понявшая всю меру ответственности каждого шага на выбранном трудном пути.

Открытием летнего лагеря «Солнышко» окончен мой трудовой роман с чудесным краем. Вчера проводила гостей с российского телевидения, которые впервые посетили нас на семидесятилетний юбилей интерната.

***

Радостные крики детей на реке, голоса вожатых. Уже три года студенты краевого университета с удовольствием проходят практику у нас. Молодым педагогам выделяются земельные участки рядом с интернатом под строительство своих домов по беспроцентному кредиту. Пробита не одна бетонная стена бюрократии, чтобы появилась такая же возможность и у наших выпускников. Я сделала всё, что в моих силах. Лучше сможет только Пётр Иванович: он дождался своего законного места.

Без него и его жены мне суждено было бесславно погибнуть уже в самом начале. Клава стала даже не подругой, а старшей сестрой. Вчера мы впервые поругались.

— Женя, Арсен позвонил и сказал, что приедет на прощальный ужин.

— Не приедет! Мы давно обо всём договорились. Полгода, как расстались.

— Он хочет приехать для серьёзного разговора. Женя, я умоляю тебя ещё раз подумать. Такого мужика ты больше никогда не встретишь. Начальник геологоразведки региона, квартира в Москве, машина, влюблён, такие подарки дарит!

— Клава, я не хочу с ним встречаться, у меня только одно желание: вернуть его подарки и освободиться. Пойми, мне самой очень больно, поэтому и боюсь встречи с ним. Знаю, что лучшей партии мне не найти, но без любви, «как на свете без неё»? — затормошила я драгоценную подругу.

— Зачем тебе эта любовь?! Ты забыла, от чего сбежала на край земли?

— Не забыла, поэтому и попробовала обойтись без неё. Не получилось, потому что внутри всё протестует. На себя посмотри: смогла бы ты полюбить кого-нибудь, кроме Петра?

Клавдия даже покраснела. Мне иногда казалось, что любовь их неприлично затянулась. Старший сын окончил университет раньше меня на год, ибо в школу пошёл с шести лет. При таком-то отце! Теперь он заведует учебной частью. Его военная служба заменена трудовой повинностью, чего надо было ещё добиться. Второй сын в четвёртом классе, а младшему только семь лет.

Клава права: ей далеко не двадцать лет. И Гена прав — не надо инсценировать раздумья. Всё решено, пора возвращаться в Москву.

Бабушка Вера в каждом письме жаловалась на плохое здоровье, и кто, как не я, должна быть рядом с ней? Уже год назад можно было со спокойной совестью передать дела Петру Ивановичу, если бы не просьба Деда.

Им был собран уникальный материал, почти готовая диссертация. Уезжая, он просил завершить её, сделать сравнительный анализ методов воспитания и обучения трёх эпох, указать все ошибки, совершённые за этот период, сделать выводы и внести предложения, включая новые открытия в подростковой психологии. На Западе именно она является фундаментом воспитания. Дед даже оставил мне всю свою уникальную библиотеку, которая пополнилась последними работами известных детских психологов, присланных его сыном.

Материал опубликован. Несколько моих статей на эту тему открыли дорогу в аспирантуру. Я окунулась в такую важную и нужную для педагогической практики работу и утонула в ней. Дело, о котором просил меня Дед, я выполнила, но это задержало меня на целых два года.

Все мысли были уже там, в Москве. А главная причина возвращения? В ней я боялась признаться даже самой себе.

— Евгения Викторовна! — услышала я тревожный голос Клавы. — Женечка, я к тебе с горем… — она подошла ко мне и заплакала. — Нет тебе, родная моя, покоя. Только расслабилась, вздохнула спокойно… и на тебе.

Она протянула мне телеграмму. «Бабушка Вера умирает. Прилетай». Кончился мой летний отдых длительностью полдня.

Самолёт уже набрал высоту, а слёзы текли и текли по моим так и не загоревшим щекам. Только бы застать бабусю в живых, увидеть её добрые глаза, успеть сказать спасибо за всё, что она сделала для меня. Успею ли? Смогу ли снять тяжкий грех с души перед ней и родителями? Тоска по ним сдавила горло.

Вспомнилось, казалось теперь, такое далёкое прошлое.

***

Я из семьи военных. Родители колесили достаточно долго по стране и вот — отставка. Выбор, где осесть, был не велик: Люберцы и Рига, последнее место службы отца. Везде надо было ждать квартиру в течение двух и более лет. В Риге у меня, наконец, наладилась учёба, я с удовольствием занималась в художественной школе. Мама мечтала о родительском доме в Люберцах и моём поступлении в московский вуз, но дом был самовольно занят большой семьёй троюродного брата. Выгонять её было неудобно.

Папа подумал и сделал оригинальный выбор. Он устал от полуголодного времени (шёл восемьдесят шестой год), устал от дефицита всего и вся, от ожидания вечно не хватающих для военных квартир. О так устал, что, наплевав на общепринятое желание всех отставников поселиться в Москве или большом городе, повёз нас на вечное поселение на свою родину, в деревню к огромной родне. Бабушка, его мама, несколько лет назад умерла, и её дом пустовал. В нём наша семья и поселились.

Надо признаться, мы с мамой активно сопротивлялись такому решению отца: мама даже хотела развестись, только бы не жить в деревне. Папа сделал хитрый тактический манёвр: он привёз нас только погостить всего лишь на лето, и всё там очаровало, убедило остаться.

Две светлых и рыбных речушки, прямо за огородом лес, заливные луга с пряным ароматом разнотравья, квакающие в болоте лягушки, забивающие своим ором трели соловьёв по весне, и главное — обилие накрывающихся к нашему приходу столов. Всё лето мы с мамой ходили в гости к многочисленным родственникам, а папа взял немыслимо большой кредит, и к осени мы въехали в прекрасный дом, построенный с помощью всё той же родни. В сарае завелась коза, во дворе ходили куры во главе с гордым ярко-пёстрым петухом, весь подпол был забит овощами, банками с соленьями, и мы с мамой смирились и расслабились. А зря.

Пришла зима и одним махом освободила нас от эйфории. Ближайшая школа была только в пяти километрах от деревни, и туда по заснеженным дорогам приходилось ходить пешком, так как автобус вечно застревал в сугробах. Только через два года строители сдали асфальтированный тракт, возвышающийся над полями, который прозвали БАМ. К этому времени я была уже в Москве в пединституте.

Эти два года я с трудом адаптировалась к незнакомой мне обстановке. Мама нервничала из-за низкого уровня преподавания, и, хотя я теперь с лёгкостью стала отличницей, мы обе понимали, что в приличный вуз мне не поступить. Зато отец чувствовал себя как рыба в воде и на все наши стенания находил положительный аргумент:

— Трудно пешком? Это хорошая закалка. Плакал приличный вуз? Сойдёт и наш областной педагогический. Приедешь потом в свою школу и усилишь в ней преподавание, родишь внука, мы с ним будем рыбачить, — это было вершиной его мечты.

— Учись преодолевать трудности, крепи броню, выковывай характер! — не переставал твердить он нам с мамой, нежно любя обоих.

Спасла от одичания школьная библиотека. На её полках, никем не тронутые, жили классики всех времён и народов. Мир раздвинулся для меня во всей своей пространственной и духовной безграничности. Обучение музыке осталось несбыточной мечтой, зато я нашла свою музыку, музыку души от общения с великими людьми всех эпох. Начала я с «Человеческой комедии» Бальзака, а заканчивала уже ЖЗЛ.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 438