Бесплатный фрагмент - На яхте в Европу

Часть континентальная

Амстердам, привет прощай

Над стремниной

Сердце колотится где-то в горле, адреналин обжигает кровь. Выскакиваю на площадку перед шлюзом. Чтобы перейти на другую сторону, нужно пройти по узкому, отполированному до блеска краю сомкнутых створок над темной, почти черной стремниной. Бросаюсь к массивным плитам, что удерживают уровень воды в камере. Запрыгиваю на створку, едва сохраняя равновесие, быстро пробираюсь вперед. Достигаю середины, там, где две противоположные створки смыкаются. Выпрямляюсь в полный рост и разворачиваюсь лицом к преследователям.

Они всего в десятке метров от меня. Уверенные в своей победе, полагая, что зверь почти загнан. Справа и слева веет холодом из глубины шлюза, по пяткам бьет дрожь металлической конструкции. Здесь, в том месте, где смыкаются гигантские ворота, решаю дать бой тройке разгоряченных преследователей.

Ветер с канала застыл, стал тяжелым и свинцовым, как темная вода внизу. Силуэты медленно приближаются. Огни шлюза позволяют разглядеть их четче. Вереницей начинают ступать на створку. Первый, самый костлявый и не знакомый мне, с усмешкой что-то произносит, и его рука лезет за пазуху. Время замедлилось. Я крепче уперся ногами в холодный металл, чуть присел, все тело напружинилось, готовясь к тому, что сейчас начнется. Жаль, нет моих приятелей по стоянке. Весь плавучий мир и испанцы с их вином, и Йохан с его катером, и счастливая пара на паруснике сейчас где-то там, за спиной, у безопасной, освещенной огнями пристани. Здесь же, на краю ворот шлюза, со мной только ярость, темная вода и трое тех, кто решил, что сегодня их ночь…

За неделю до этой встречи.

Яхта «Олекса» пришвартована у зеленой, поросшей мхом набережной в одном из тихих непарадных северных районов. Это не просто место стоянки — это целый плавучий микрорайон, сообщество таких же, как я, скитальцев, чьи «дома» качаются на волнах от проходящих туристических катеров. По утрам нас будит не будильник, а крики чаек и мерный плеск воды о понтон. В воздухе стоит особый запах: свежий кофе смешан с соленым дыханием Северного моря и сладковатым дымком от выпечки на соседнем испанском паруснике.

Да, это какое-то чудо, что рядом с моим скромным судном стоит ретро-парусник, который внешне выглядит так, словно только что сошел с полотна, изображающего флотилию Колумба. Его команда — шумные, темпераментные испанцы — дни напролет что-то яростно чинят, и звонкая испанская речь смешивается со стуком молотков и скрежетом электроинструментов. Они вечно кричат, спорят, а потом заливисто смеются, распивая по вечерам красное вино. Их жизнь — бесконечный шумный карнавал на воде.

Чуть подальше парень, голландец лет двадцати пяти по имени Йохан. С упорством фанатика восстанавливает потертый деревянный катер, который он, по его словам, купил за бесценок. Живет в палатке, которую каждый вечер ставит на берегу, и весь его мир наполнен запахом олифы, стружек и мечтой о том, как он выгодно перепродаст свое судно. По вечерам Йохан зажигает газовую лампу, и я вижу, как он при ее свете с почти религиозным трепетом шлифует очередную доску обшивки. Старенькая яхта его единственный капитал, его билет в лучшее будущее.

А через два причала живет пара муж и жена, обоим под шестьдесят. Восьмиметровый голландский плоскодонный парусник для них всё: дом, сад и вечная летняя радость. Они пьют утренний кофе в кокпите, подставляя лица первым лучам солнца. Их тихое, абсолютное счастье — такой же элемент пейзажа, как отражение старых фасадов в воде. Иногда к ним приплывают друзья на таких же небольших лодчонках, и тогда воздух наполняется звуками гитары и неторопливыми беседами до глубокой ночи.

Вписываясь в это окружение, в первые вечера я много рассказывал и много слушал соседей по швартовке. Дневное же время брожу по местным улочкам, закупаюсь необходимой мелочевкой и просто изучаю район.

Это другой Амстердам не тот, что на открытках с узкими фасадами и туристическим гомоном. Здесь город дышит иначе: шире, медленнее, приземистее.

После полудня улицы оживают. Возникают импровизированные прилавки, воздух густеет от ароматов жареного мяса, специй, свежей выпечки. Идет торговля не сувенирами, а самой жизнью — фалафелем, самсой, лепешками. Под звуки шипящих сковородок слышится живой треп на десятках языков. Здесь живут люди разных стран и континентов: из Бангладеш, Вьетнама, Магриба, Эфиопии, Чили. Это не туристическая толпа, а укоренившиеся диаспоры, для которых эти улицы и есть настоящий Амстердам.

Над этим земным Вавилоном плывет печальный азан. На призыв к молитве идут не только арабы или пакистанцы, но и темнокожие парни с улиц. Общая вера стирает границы, создавая невидимые на карте кварталы.

Этот район — отдельный, шумный, живой организм. Моя яхта у его края слушает его какофонию: запахи рынка, крики детей, азан и тишину после него. Здесь я не турист, а сосед. Сосед, которому однажды вечером предстоит столкнуться с тремя темнокожими парнями.

Цена взгляда, или Не вовремя

Вечер. Неспешно возвращаюсь с прогулки. Наслаждаюсь улочкой, залитой золотым светом фонарей и бегущей к воде. Взгляд скользит по катеру Йохана. Вижу спину, которая возится у входной двери рубки.

Подхожу ближе и замечаю вторую спину. Та присела на корточки и распахнула стоящую на берегу палатку Йохана.

Парни не шумят, работают быстро, молча, сосредоточенно обшаривают содержимое палатки. Их движения резкие, техничные, лишены всяких сомнений.

— Эй! — вырывается у меня крик, прежде чем успеваю подумать. Звук грубый, чужой в вечерней тишине.

Парень, что на катере, подпрыгивает и выскакивает на сушу. Тот, что у палатки, замирает, а затем оба поворачиваются ко мне. Не испуганно, а медленно, оценивающе. Две пары глаз скользят по мне, сканируют, взвешивают. Ни слова. Ни угрозы вслух. Только этот взгляд, резкий, будто скальпелем вырезающий мой силуэт в своей памяти. Не испуг, а холодная констатация помехи. Затем растворение в кустарнике. Словно их и не было: только легкое движение воздуха да щемящее чувство в желудке.

На мой возглас так же реагируют испанцы. Они компанией сходят со своего парусника и подходят ко мне. Объясняю ситуацию. Может, вызвать полицию?

Парни только машут рукой: мол, мы же не знаем, взяли они что-нибудь или нет. Йохан всё еще не появился. Зашнуровываем вход в палатку и заматываем проволокой створку в катере, так как замок сорван.

С тревогой осматриваю свою «Олексу». Всё на местах, без меня никто не приходил. Готовлю ужин. Появляется Йохан. После моего рассказа о случившемся он собирает палатку, забирается в катер и сообщает, что завтра уплывает отсюда. Жаль: мне приятно было болтать с ним, да и просто смотреть, как он реставрирует свою лодку.

Беспокойство меня не отпускает. Тут, где все местные друг друга знают, а приезжий с яхты как белая ворона, выследить, что я с «Олексы», не составит труда.

С невеселыми мыслями беру легкую сумку и направляюсь через шлюз в магазин. Тропинка нахожена, не один я пользуюсь ею, срезая путь. Перебираюсь над водой по створкам ворот шлюза без происшествий. Узкая набережная, ведущая к магазину, пустынна и плохо освещена, лишь электронная вывеска супермаркета дает яркий свет. Но дойти до него не успеваю.

Компания выходит из прибрежных зарослей не спеша, без театральности, просто заняв пространство передо мной, благо не перекрыли путь назад.

— Не ждать, не договариваться, — выдал мой интеллект и полностью отключился. Тело сжалось, я рванул с места в единственный видимый просвет, туда, где мерцают входные огни шлюза. За спиной взорвался тяжелый, неровный топот, злые гортанные выкрики разрывают влажный воздух. Они выкрикивают что-то на своем языке, полное ярости и торжества начинающейся охоты.

Разворачиваюсь на стыке двух створок ворот шлюзовой камеры. Преследователи теперь не просто тени, а реальная плоть и кровь: высокий костлявый парень в капюшоне и двое его приятелей, которых я спугнул час тому назад. В их глазах читается не просто стремление к добыче, а жажда отмщения за сорванный грабеж.

Костлявый парень вытаскивает и резким движением раскладывает телескопическую дубинку с увесистым набалдашником. Шагает на край ворот и медленно продвигается ко мне. Далее события развиваются в доли секунды. Парень резко замахивается и направляет руку с дубинкой в сторону моей головы. Приставным шагом подскакиваю к нему, при этом сгибаю в локте руку и, уперев ее себе в лоб, блокирую руку противника. Тот, двигаясь по инерции, теряет равновесие. Пытается второй рукой ухватиться за меня, но я немного уклоняюсь и толкаю его в сторону. Он не в состоянии удержать равновесие и с плеском падает в воду шлюзовой камеры.

Двое его приятелей застывают на мостике, зыркают то на меня, то на барахтающегося друга. Охотничий азарт гаснет в их глазах. Безмолвно поворачивают назад, к своему берегу, и кидают тонущему спасательный круг, что висел на ограждении.

На тропинке, обычно оживленной в это время, начинают появляться люди. Они спешат перебраться с берега на берег. Останавливаются, замечая суету и человека в воде. В их глазах скорее любопытство, чем тревога.

Не жду, пока внимание переключится на меня, и тихо смываюсь в темноту. Перехожу на бег, который помогает сбить адреналиновую дрожь.

Велосипед на продажу

Вернувшись к «Олексе», рассказываю обо всём соседям. Йохан, не дожидаясь утра, немедленно скидывает швартовы и уплывает искать новый причал. Я же, посовещавшись с испанцами с соседнего парусника, перешвартовываю «Олексу» к их борту. Ради безопасности и компании. Ночь на канале снова погружается в обычные звуки, но теперь это спокойствие кажется настороженным и зыбким.

Утром испанские парни продолжили свою работу по ремонту парусника. К своему стыду из всех их имен я запомнил только Лукаса. Это мужчина немного старше других, ему за тридцать, но он самый общительный и веселый из всей компании, легко заводит разговоры с соседями на любом причале.

Окликаю именно его и спрашиваю: может, он знает, где можно купить подержанный велосипед?

— О, конечно! Тут я уже все магазинчики знаю и подсоблю тебе с покупкой.

— Мне нужна «рабочая лошадка». Главное, чтобы можно было на нем ездить и не требовался ремонт.

— Не, главное Дим, чтобы велик не оказался ворованным, — заостряет мое внимание он, указывая на своего уже видавшего виды «Batavus», что пылится в трюме. — В Амстердаме полно краденых, а полицейские дают штраф и продавцу и покупателю, если обнаружится перепродажа. Проверяй, чтобы номер на раме совпадал с техпаспортом! Особенно если берешь на рынке или у случайного продавца. Но лучше купить в магазине, чтобы к техпаспорту был еще и чек.

Отправляюсь по указанным испанцем местам. Заглядываю в официальные магазины с сервисом и документами для подержанной техники, но цены там кусаются. Дальше иду на местные барахолки. Толпа покупателей удивляет: тут и студенты, и мигранты, и пенсионеры, все выискивают свою железную мечту. Побродив до трех часов дня, я так и не нашел подходящий мне экземпляр, в первую очередь из-за ценника. Все подходящие варианты начинались от сотни евро и выше.

Решаю вернуться на яхту. На одной улочке у сквера небольшая группа молодых людей с десятком велосипедов, на которых бирки с небольшими ценами. Хотел было подойти, но вспомнил слова Лукаса: «Если предлагают слишком дешево или спешат продать, скорее всего, велосипед угнанный». Понимаю, что и документов на них, разумеется, никаких. Решаю не рисковать: не стоит начинать амстердамскую жизнь с неприятной встречи с полицией.

Ничего не купив, возвращаюсь к «Олексе». Юрген и Ингрид, что живут в классическом шверботе, спрашивают, как у меня дела. Рассказываю о неудачном поиске велосипеда.

Юрген приглашает в свой кокпит и достает ноутбук. Открывает местную интернет-барахолку. Уже через двадцать минут мой выбор останавливается на велосипеде матово-серого цвета. Без корзины и сильно поцарапанный.

— Если он будет из алюминия, то куплю, — объявляю я.

Юрген делает звонок и договаривается о встрече с продавцом. Тут же отправляюсь по указанному адресу.

Велосипед продает худощавая женщина за пятьдесят евро. Сам велосипед — «дамка». Мои надежды на алюминиевую основу не оправдались. Рама железная, во многих местах выступают бурые царапины. Передняя шина далеко не новая, задняя стерта еще серьезней.

Проверяю документы: номер рамы отчетливо виден и совпадает с тем, что в техпаспорте.

Пробую прокатиться перед покупкой. Велосипед легкий на ход, чуть меньше обычного городского, не складывается. Но мне это и не нужно: хранить его в каюте яхты я не планирую.

Цена в полсотни евро компенсирует все недостатки. К тому же прилагаются аж три замка с тросиками — защита от кражи.

Расплачиваюсь наличными, получаю расписку с подписью продавца и копией ее ID, на всякий случай. Дополнительно фотографирую на телефон хозяйку рядом с велосипедом и номер рамы.

И вот вскакиваю на моего двухколесного друга и гоню по улицам обратно к каналу. Воздух свистит в ушах, колеса мягко шуршат по брусчатке. Объезжаю трамвайные пути, проскальзываю мимо пришвартованных лодок, уворачиваюсь от прохожих, идущих по велосипедной дорожке, и не могу скрыть улыбку. Кажется, что я только что приобрел не просто велосипед, а новый ключ к Амстердаму.

Подгоняю к испанскому паруснику, прохожу на яхту и аккуратно ставлю байк на нос «Олексы». Пристегиваю к леерам монтажными резинками и куском веревки — крепко и надежно.

Сажусь на палубу рядом с велосипедом и просто смотрю на него. Удовольствие от удачной покупки разливается теплом.

Уже представляю, как завтра утром сорвусь в город за хлебом, на рынок, а вечером буду гонять между каналами, мимо кофешопов и велосипедных аллей, вдыхая полной грудью ветерок сумерек.

Дискуссия на щепетильную тему

После суетного дня приходит теплый бархатистый вечер. Испанская братия заканчивает работу и уходит в город. Я же готовлю ужин — бутерброд с сыром и строю планы на завтрашний день. И тут с соседнего борта раздается радушный оклик:

— Эй, сосед, у нас как раз закипает котелок с рагу. Заходи, познакомимся ближе, если не боишься пряностей и бесконечных споров!

Это Йост, хозяин восьмиметрового швертбота классической постройки, который сегодня стал рядом с яхтой пожилой пары. «Zijwind» — плавающий памятник судостроению. Темный, отполированный до зеркального блеска махагон, массивный, как копье, бушприт, сейчас поднятый и уходящий в розовеющее от заката небо. И парусиновый тент, натянутый над просторным кокпитом, создает уютную пещеру.

Я не раздумываю. Схожу на берег и тут же переступаю через невысокий фальшборт. Меня обволакивает атмосфера прошлого века. Внутри царит тот самый хаотичный уют, который бывает только у рожденных в море. Книги на стеллажах, закрепленные изумрудными резинками от крена, поблескивают медные детали компаса и барометра, поскрипывают под ногами потертые дубовые половицы. Жена Йоста Маартен подает мне тяжелую фаянсовую тарелку с дымящимся рагу из телятины с горохом и тмином. Мы усаживаемся в кокпите под тентом. Йост разливает по массивным бокалам выдержанный «Женевер» — голландский джин, пахнущий джунглями и специями.

Разговор течет плавно, как воды канала вокруг нас, омывая темы морей, старых карт и философии малых судов. Речь заходит о давно минувших временах, о средневековье. Надкусывая кусок бородинского хлеба, который Маартен испекла сама, Йост произносит:

— А ты никогда не задумывался, что в то время все эти красивые сказки про «гонки чая» — всего лишь ширма? — его глаза под густыми седыми бровями блестят в свете зажженной каютной лампы. — Элегантное прикрытие для настоящего, гораздо более темного и прибыльного груза.

Откладываю вилку, чувствуя, как включается все мое внимание.

— В каком смысле? Клипера же были чайными. Это аксиома.

— Аксиомы создают победители, — усмехается Йост. — Эти стремительные красавцы с парусами, надутыми ветром, следовало бы называть не чайными, а опиумными. Или, на худой конец, гашишными. Пойми логику: чай был легальным фасадом. Он был тяжелым, занимал уйму места в трюмах и служил идеальным балластом, чтобы прикрыть тот самый ценный, компактный и запретный товар. Опиум из Индии в Китай, гашиш и гашишное масло из Египта и Турции — в просвещенную Европу. Вся финансовая механика той торговли держалась на этом. Чай был попутным грузом, который к тому же отлично отмывал деньги.

Я откидываюсь на спинку кожаного сиденья. Мысль кажется еретической, взрывной. Она, как бурлацкий багор, цепляет и переворачивает уютный кораблик моих школьных знаний.

— Но позволь, Йост, — мягко, но настойчиво вмешивается Маартен, качая головой. Ее руки хлопают по столу.

— Ты снова все ставишь с ног на голову, как в тот раз с навигацией по звездам. Да, опиумная торговля была, и это черная страница истории. Но именно чай был тем двигателем, тем «зеленым золотом», ради которого все и затевалось. Британия была одержима им! Сначала спрос, огромный, как океан. А уж потом, чтобы оплатить эту свою национальную страсть, Ост-Индская компания и начала ввозить в Китай опиум. Не чай прикрывал наркотики, а наркотики стали грязным средством платежа за чай! Причина и следствие.

Я смотрю на них обоих. Йост, могучий, как его дубовый швертбот, глядит на меня с вызовом пирата. Его теория — это топорик для абордажа, рушащий привычные бастионы. Маартен — его неутомимый штурман, всегда возвращающий мысли к сухим фактам.

— Послушай, — настаивает Йост, прихлебывая джин. — Цифры. Один сундук опиума стоил целое состояние. Он весил мало, его можно было спрятать в потаенных кладовых. А один сундук чая? Его нужно было везти вагонами, чтобы получить сопоставимую прибыль. Неужели ты думаешь, что эти хитрые, жадные до золота лисы гоняли свои самые быстрые, технологически совершенные корабли по полгода туда-обратно ради сушеных листьев? Нет! Они везли наркотики. А романтика чая их легальная легенда, их алиби перед лицом истории.

Его слова падают на благодатную почву. Я всегда подсознательно чувствовал, что официальная история слишком приглажена, что за парадными портретами адмиралов скрываются тени. И эта версия, темная, конспирологическая и по-своему безупречно логичная, меня завораживает. Она сдирает романтичный флер с этих клиперов, но делает их образ еще более мощным, трагическим и человечным. Это были не просто гоночные яхты под управлением джентльменов-капитанов; это были корсары наркотрафика, летящие на крыльях ветра к золоченым причалам.

— Я не спорю с фактами, Маартен, — говорю я, чувствуя, как моя вера в учебники дает глубокую трещину. — Но версия Йоста… она имеет право на существование. Она объясняет ту безумную страсть, ту ярость, с которой они соревновались, выжимали из кораблей и экипажей все соки, лишь бы прийти на день, на час раньше. Если бы это был только чай — это была бы гонка за прибыль. А если там, в тайных трюмах, лежал опиум… то это была гонка за судьбы империй, игра со смертью и законом. Это другая история. Более мрачная, но, возможно, более честная.

Маартен вздыхает, но не сдается. Она рассказывает о том, как чай изменил европейскую жизнь, как он стал напитком не аристократов, а бедняков, как кипячение воды для чая спасло тысячи жизней от холеры. Она говорит о социальной революции, о культуре, о домашнем очаге.

Но я уже почти не слышу ее. Взгляд скользит по темной, как чернила, воде канала, где отражаются золотые цепочки фонарей, и представляю себе не яркий, окутанный соленой дымкой чайный клипер, а тот же самый корабль, но несущий в своих чреватых темных трюмах не пахнущие летним лугом бочки, а плотные, липкие плитки опиума и маленькие, зловеще ароматные бочонки с гашишным маслом. И эта картина почему-то кажется мне более подлинной, живой и пугающе притягательной.

Йост ухмыляется, видя мою задумчивость. Он добился своего. Он пошатнул мою веру.

Отзвук ушедшей эпохи

В этот момент разговор иссякает. Ужин окончен. Маартен начинает собирать тарелки, а Йост с заговорщицким видом достает из резного деревянного ларца длинную трубку с небольшим чубуком и плотно утрамбованную в ней темно-зеленую, почти черную субстанцию.

— Ну что, сосед, — говорит он, поднося зажигалку. — Освежим ум для новых исторических изысканий? Лучший афганец, с ним мысли обретают крылья.

В каюте повисает пауза. Аромат, знакомый по амстердамским улицам, становится здесь, в замкнутом пространстве, густым и осязаемым. Я вижу доброжелательный взгляд Йоста и спокойный взгляд Маартен.

И тут мой мозг, разгоряченный спором, морем и джином, выдает неожиданный даже для меня запрос.

— Знаете… — говорю я, и голос мой звучит немного глухо. — Вместо этого… Нет ли у вас просто зеленого чая? Без сахара. Просто чая.

Наступает секундное удивление. Затем Маартен расплывается в широкой, теплой улыбке. Йост громко смеется, откладывая трубку.

— Вот это поворот! — восклицает он. — Маартен, дорогая, наш гость желает испить истоков той самой великой иллюзии!

Пока Маартен ставит на маленькую газовую конфорку медный чайник, в каюте воцаряется мир. Йост раскуривает трубку один, и дымок теперь кажется не вызовом, а просто частью вечера. Мне наливают кружку прозрачного, зеленоватого чая. Я вдыхаю его чистый, травянистый аромат и делаю глоток. Он горьковатый, настоящий, без прикрас.

Окидываю взглядом кружку, старый дубовый борт «Zijwind», огни Амстердама за бортом. И эта чашка чая, заказанная в такой момент, кажется мне самым главным аргументом в том давнем споре. Она и напиток бедняков, спасший Европу от холеры, как говорила Маартен. Она же тот самый товар, что шел на легендарных клиперах, в трюмах которых, возможно, скрывалась темная тайна, как утверждает Йост. В ней все сошлось.

— За интересную беседу, — говорю я, поднимая кружку. — И за чай. Каким бы он ни был на самом деле.

Мы чокаемся: кружка о бокал с джином. Возвращаясь на борт «Олексы», я еще долго сижу в кокпите, вдыхая июльскую ночь. И думаю, что история это не черное и не белое. Это, как и вода в каналах Амстердама, грязно-серая, мутная, отражающая огни, но таящая в своих глубинах темные, давно забытые секреты. И версия о том, что романтика парусов была построена на костях, золоте и дурмане, оказалась для меня на удивление живучей и… комфортной. Она делала прошлое не сказкой, а жизнью. Настоящей, пахнущей не только солью и смолой, но и опиумом, и деньгами, и этим самым горьким, прекрасным зеленым чаем.

Утро выдалось облачным, леденящим своей ветряной сыростью. Несмотря на такое состояние в атмосфере, спускаю свой велосипед на причал. Решаю отправиться в Национальный морской музей.

Быстро достигаю парома и на нем перебираюсь в исторический центр города. Дальше несусь вдоль каналов. В ушах негромко звучит голос детских воспоминаний голос воображаемого Капитана Блада, бывшего врача, бунтовщика и пирата, который бороздил Карибы с командой своей «Арабеллы».

Торможу у Морского музея и на три замка пристегиваю велосипед к металлическому заборчику. Передо мной гранитное здание. Величавое, с огромными окнами, склонилось прямо над водой. Табличка гласит, что построено оно еще в 1656 году. Перед ним пришвартован настоящий восточно-индский корабль «Амстердам» — копия парусника голландской Ост-Индской компании.

Медленно шагаю вдоль борта парусника, всматриваюсь в профиль корпуса, стараюсь уловить дух морских боев и дальних плаваний. Слышу, как скрипят снасти, тронутые порывом западного ветра. Окрашенные в строгий черный и золотой цвета борта, рельефные якоря, расписные носовые украшения, узоры на корме — все это напоминает страницы Сабатини, где описаны шумные приступы, приказания, мелькание сабель и полные могучего движения эпохи.

Внутри музея запах дерева, смолы и льняного масла почти не влияет на погружение в прошлое: штурвалы, навигационные приборы, гравюры, портреты суровых шкиперов с усталыми глазами. Я долго разглядываю корабельные модели — крохотные вселенные мачт и парусов, будто сошедшие со страниц моего ветхого издания «Капитана Блада». Рассматриваю знакомые по чертежам линии корпуса, ту особую изогнутость, характерную для пиратских барков. Моя фантазия соотносит каждую деталь интерьера и оборудования с любимыми книгами.

Замечаю таких же, как я, одержимых историей. Двое мужчин лет сорока, по лицам видно — яхтсмены. У одного руки черны от загара, у другого на плече рюкзак с нашивками парусных регат. Мы здороваемся без слов, узнавая друг в друге братьев по ветру и морю. Один произносит: «Приятно видеть своими глазами настоящий парусник, почувствовать дерево под рукой, услышать скрип блоков — это совсем другое, чем на картинке». Другой рассказывает о своих плаваниях на традиционных парусниках по Фрисландам, сравнивая их с судном Ост-Индской компании.

Среди посетителей особенно бросаются в глаза дети: они выбегают на палубу, тут же хватают деревянный штурвал, пытаются крутить брашпиль и вытянуть якорь, наперебой вопят друг другу приказания, явно разыгрывая сцены с абордажами. Некоторые отрешенно взирают на экспонаты, а кто-то, схватив подзорную трубу, замирает, будто наблюдая далекие необитаемые острова. Старший сотрудник, морской волк с сединой и громадными ладонями, рассказывает школьнику, как прокладывают курс по звездам. Вижу, как у мальчишки блестят глаза.

Пожилые супруги, молодые пары, одиночки и семьи с детьми — публика весьма разнообразная. Кто-то делает селфи, кто-то вдохновенно изучает каждую деталь. И все же, кажется, что атмосфера этих морских залов слегка потускнела для нового поколения. Технологий столько, что хочется больше интерактива: заменить дерево пластиком, а знание — гуглом. Дети быстро увлекаются очередной мультимедийной панелью, взрослые читают краткие описания и идут дальше, обо всем поверхностно и бегом к сувенирам.

Я вновь выхожу на палубу «Амстердама», вдыхаю вместе с влажным воздухом запах веков. Вспоминаю, как, читая «Капитана Блада», мечтал о путешествиях, о своем корабле. Теперь у меня есть «Олекса», пусть не фрегат, но созданная своими руками и любимая по-другому. Взгляд скользит по мачтам, слышу шелест флагов и понимаю: настоящая романтика моря жива до тех пор, пока есть мы, мечтающие, ищущие в ветре свой собственный путь.

Может быть, для многих это и устарело, сменилось на другое, но для меня нет ничего более живого, чем деревянный корабль под парусами, отраженный в воде летнего утра, и вечный зов приключений.

Подростковый легион

Покидаю музей, и тут в памяти всплывает ночная возня. Ощущение опасности. Насколько это может быть серьезно, решил выяснить у единственного местного, которому доверяю, у Кира. Он живет на краю квартала Красных фонарей, в том самом узком доме у канала с отвесной лестницей, где я однажды швартовал «Олексу». Его квартира на четвертом этаже. Это и его дом, и неофициальный общественный центр, и чайная.

Вхожу в обитель Кира. Он сидит на полу, настраивает гитару. В воздухе висит густой сладковатый запах пачули, трав и старого дерева. Ему за пятьдесят, морщины у глаз от улыбок, а не от старости. Дреды с проседью собраны в хвост.

— А, капитан из Беларуси! — он узнает меня сразу. — Каким ветром тебя ко мне занесло? Судя по глазам, не за философией.

Объясняю ситуацию: видел, как на соседнем судне орудовали воры, спугнул их. Потом, считай, попал под раздачу, теперь вот беспокоюсь не вернутся ли, не станут ли мстить?

Кир внимательно слушает, медленно покачивая головой, потом наливает мне чашку крепкого травяного чая из большого термоса.

— Расслабься, брат. Сам факт, что ты их спугнул, для них уже знак. Знак того, что ты их засек. Они ищут легкую добычу, а не проблемы. Но раз уж спросил… давай прогуляемся. Увидишь, как тут все устроено. Без страшилок. По факту.

Выходим на улицу. Кир берет свой старый велосипед с корзинкой, я свой. Едем не спеша.

— Видишь тех ребят у «Шаурмы»? — Кир кивает на троицу подростков у забегаловки на Ньивендейк. — Парни из Сомали, Эритреи. Часто бывают из Марокко, Алжира. Местные «шефы» теперь ставят на новоприбывших. Дети как дети, послушные, документов нет. А нет документов — нет и страха перед системой.

Сворачиваем в темный переулок, ведущий к улице Аудезейдс Ахтербургвал. На лавочке в потрепанной кофте сидит мальчик лет десяти. К нему подскакивают двое постарше, суют в руки пластиковый пакет, что-то быстро говорят и растворяются в темноте квартала.

— Это «младший», — поясняет Кир. — Его обязанность отвлекать, подбирать, передавать. Через двадцать минут добыча у «старшего». Этого малыша, даже если поймают, в участке максимум отчитают. Искать тех, кто стоит за ним, полиция не станет. Невыгодно.

Выбираемся к оживленным улицам. На мосту стоит группа подростков, оживленно обсуждает что-то на смеси арабского и голландского.

— Весь уличный бизнес построен на детях и подростках, — поясняет Кир. — Телефоны везут сбывать на рынок в город Бейлмер, документы в Гаагу. Система. Полиция в курсе, но руки связаны. Нет документов не можешь депортировать. А детдома переполнены.

Он тепло здоровается с пожилой женщиной у турецкого магазина, потом кивает на угрюмого паренька лет шестнадцати, стоящего поодаль.

— Его семья потеряла жилье. «Шефы» дали крышу и еду. Теперь он обязан сдавать норму: два-три кошелька за ночь. Его детство кончилось здесь, на этом мосту.

Разворачиваемся. Чем ближе к улице Красных фонарей, тем больше сомнительных компаний. У Синт-Антонисбрестраат мимо нас проносятся ребята на кривых велосипедах, что-то весело делят на ходу.

— Это сердце туристического Амстердама. И его артерии для воров. Особо жарко на улицах Калверстраат, Ньиве-маркт, Харлеммердейк и у метро Бейлмер-Арена после восьми вечера. Работают четко: один громко спрашивает дорогу, отвлекает, пока второй чистит рюкзак сзади.

На подземном переходе у Центрального вокзала проезжаем мимо патруля полиции. Офицеры с безразличным видом наблюдают за стайкой подростков.

— Видишь? Они все знают, — тихо говорит Кир. — Никого не задерживают, максимум разгонят. Через полчаса те вернутся сюда снова. Закон писан для системы, а эти ребята вне ее рамок. Они в тени каналов.

Возвращаясь к дому Кира, спрашиваю:

— А тебе самому не страшно здесь жить?

Кир заходится грудным смехом. Успокоившись, отвечает:

— Меня знают. Я не цель. Я часть пейзажа. Моя борьба не с этими детьми, брат. Моя борьба — с причинами. С тем, что они вообще оказались на этой улице. С системой, которая их создала и бросила.

Поднимаемся по крутой лестнице обратно в его комнату. Он наливает еще чаю.

— Так насчет твоей яхты… Не парься. Они уже забыли. Их правило: не нарывайся дважды на одном месте. Ты для них — случайный шум. Настоящая угроза там, где дети теряют имена и становятся тенями, — он машет рукой в сторону окна, за которым уже зажигаются огни витрин. — Бойся не того, кто крадет, чтобы выжить сегодня. Бойся мира, в котором у него нет другого выбора.

Я уезжаю от Кира на велосипеде. Амстердам теперь раздваивается на глазах: один — праздничный, иллюминированный, другой — тихий, бесправный, где по кирпичикам разбирают чужую беспечность, чтобы сложить свой скудный ужин. А Кир остается в своей комнате над каналом, невозмутимый борец на краю двух миров.

Поблагодарив испанцев, предоставивших вчера для моего спокойствия свой борт, пришвартовался вновь прямо к причалу. Как только солнце начало припекать крыши домов в моем северном канале, вспоминаю: сегодня день особенный — четверг. День Большого Выноса. Раз в неделю этот район Амстердама словно выворачивает свои закрома наизнанку.

Круговорот вещей в природе

Выхожу на тихую охоту. Рядом с водой дома стоят плечом к плечу, а у некоторых счастливчиков есть еще и крошечные зеленые участки за калитками. Именно у их заборов и происходит самое интересное. Люди выставляют то, в чем больше не нуждаются. Это не просто мусор, это целые истории, вынесенные на всеобщее обозрение. Старые комоды с облупившимся лаком, картины в позолоченных рамах, чемоданы на замках, чьи ключи давно потеряны. Позже по всем улицам пройдет особая, огромная мусорная машина с клешней-манипулятором и всенепременно все это проглотит. Но перед ее визитом устраивается другой, неофициальный забег.

Владельцы небольших потрепанных грузовичков «Форд» или «Мерседес» методично курсируют от улицы к улице, как стервятники. Они в мгновение ока оценивают, что имеет потенциал, а что нет. Их добыча затем всплывает на блошиных рынках, в антикварных лавках или просто в домах новых хозяев.

Мое внимание привлекает участок с ограждением из кованой решетки. Снаружи у ворот, словно для чаепития призраков, расставлен целый комплект ротанговой мебели. Три плетеных кресла с мягкими красными подушками, столик со стеклянной столешницей и, о чудо! такой же плетеный диванчик. Он выглядит прочным, уютным и абсолютно беспризорным.

Сердце екает. Такой диван был бы идеален на палубе «испанского кораблика» — соседней яхты, где ребята постоянно собираются по вечерам. Решаюсь. Вижу хозяев мебели. Это пара лет шестидесяти. Машут руками: «Конечно, забирайте, только унесите». Диван оказывается на удивление легким. Я, как муравей, тащу свою добычу по набережной, получая одобрительные улыбки прохожих.

Возвращаюсь через пятнадцать минут за столиком, но его уже нет. Лишь примятая трава на месте, где он совсем недавно стоял. Легкая досада скребет где-то внутри. Пропустил! Весь комплект был бы так хорош…

В обед делюсь этой мелкой потерей с ребятами.

— Не переживай, — хитро щурится Лукас, уплетая луковый суп. — Зайди после обеда по адресу… — он диктует мне улицу в паре кварталов отсюда. — Там будет тебе сюрприз.

Интрига заставляет отправиться в путь. Указанный адрес приводит не к жилому дому, а к небольшому неприметному магазинчику с вывеской «De Tweedehands Schat» («Вторая рука — клад»). Заглядываю в витрину и глазам своим не верю! За стеклом в идеальной чистоте, но уже с аккуратными ценниками, стоят те самые три ротанговых кресла и тот самый столик со стеклянной столешницей.

Толкаю дверь. Бряцает колокольчик. Растворяюсь в совершенно ином мире внутри. В воздухе, запах старой бумаги, воска и пыли. На полках громоздятся вазы, потертые чемоданы и ряды фарфоровых статуэток — пастушки, собачки, танцовщицы. В одном углу стопка виниловых пластинок, в другом — детские трехколесные велосипеды и самокаты. Есть целый стеллаж с настольными лампами, абажуры которых видели, наверное, все стили XX века. Еще один угол посвящен электронике: древние магнитофоны, радиоприемники в деревянных корпусах, пузатые телевизоры.

Я пришел за столиком, а остаюсь здесь на целых два часа. Забываю о времени, роясь в мелочах. Нахожу коробки с настольными играми — монополия, морской бой, какая-то голландская игра-бродилка с деревянными гусями-фишками. Идеально для долгих вечеров на яхте с сыном.

Потом натыкаюсь на самокат. Он не складной, старый, но рама крепкая, колеса целые. Места займет немного. Единственный нюанс — он ярко-розового цвета. Что ж, сын не должен обидеться, главное функциональность. Беру.

Потом в руки сами просятся две маленькие статуэтки: девушки в одеяниях 18 века с цветами в руках и жестяные свечные домики-фонарики, чтобы вечером зажигать в них свечи на палубе. Романтика.

С трудом тащу добычу к кассе, за которой строгая женщина лет пятидесяти в очках. Выкладываю свои сокровища. Она пробивает каждый предмет. Общая сумма получается смешной. Отсчитываю наличные евро. Кассир лишь качает головой.

— Только карта, — произносит женщина, глядя поверх очков.

Протягиваю свою кредитку.

— Только голландский банк. Политика магазина. Никаких исключений.

Чувствую, что охапку ненужных никому, кроме меня, вещей вот-вот придется вернуть на полки. Прокручиваю возможные варианты, как можно выкрутиться.

Спасает покупательница с несколькими пластинками, наблюдающая за этой сценой. Вздохнув, протягивает свою карту к терминалу.

— Давайте я, а вы мне отдадите наличными.

На радостях чуть не обнимаю ее. Пикает карточка, передаю наличку. Сделка состоялась.

Возвращаюсь на яхту уже в сумерках, на розовом самокате и с коробками под мышкой. Лукас встречает вопросом:

— А где же столик?

Рассказываю про магазин, про строгую тетю, про спасительницу.

— Да, у них там свои правила.

Компания на ротанговом диванчике потягивает пиво.

— Но суть-то ты уловил? В этой стране можно жить, почти ничего не покупая нового. Люди меняют интерьеры, как перчатки. Надоел стиль — выбросили весь гарнитур на улицу. Захотелось минимализма — освобождают пространство. Завтра все это подберут, отчистят, чуть подлатают и продадут следующему. Круговорот вещей.

Лукас делает глоток и добавляет:

— Я часто на большие рок-фестивали езжу. Знаешь, что люди оставляют после себя на кемпинге? Отличные палатки, кемпинговую мебель, коврики, холодильники. Богатая страна, брат. Жилье купить — да, дорого, адски дорого! Но обставить его вообще не проблема. Проблема в том, куда все это потом девать.

Смотрю на свой розовый самокат, на коробку с играми, на фонарики. Они пахнут не новизной, а историей. Чужими праздниками, детским смехом, чьими-то забытыми увлечениями. И теперь эта история поплывет дальше на моей яхте в новые приключения. Этот город щедр на подарки, нужно лишь знать день недели и быть немного быстрее мусорной машины.

Город контрастов

Утреннюю тишину канала режет визг болгарки. Испанцы с соседней яхты зачищают палубу, снимая затоптанную древесину. Вечером будут красить. Наблюдаю за этой каторжной работой и думаю о другом — о моторе «Олексы». Мой морской агрегат требует ухода и заботы.

Расходники закупил еще в Бресте — звездочку помпы, свечи накаливания, масло на две замены. Расчет был на морской переход. Но жизнь в каналах диктует свои правила. Здесь мотор работает, считай, непрерывно. Инструкция велит менять масло каждые 100 моточасов, так как в двигателе нет полноценного фильтра, только сетка. Поэтому решаю сократить интервал замены масла вдвое — до 50 моточасов. А это значит, что брестского запаса маловато, нужно бы пополнить.

— Где тут ближайший яхт-магазин? — кричу испанцам в перерыве между заходами инструмента. Лукас, не снимая маски и защитных очков, называет адрес.

Забиваю его в навигатор. Не так уж и далеко. Отправляюсь пешком.

Магазин — сплошной крытый стеллаж: два этажа всего того, что стучит, гремит, красится или тонет. Купил то самое масло — и для картера, и для редуктора ноги. Одна маленькая и одна большая канистра. Хватит даже на десять замен. И что удивительно, вышло дешевле, чем в Бресте.

А вот навигатор, который я забыл выключить, решил срезать путь. Он завел меня в совершенно незнакомый квартал, на узкую улицу, где время, кажется, остановилось лет семьдесят назад.

По обеим сторонам узкой мостовой плотно, бампер к бамперу, стоят автомобили родом из 1950–60-х. Привлекают внимание яркие цвета кузовов, словно только что сошедшие с ретро-плаката.

«Ситроенов DS» — «Богиня» с футуристическими обводами. Рядом пузатый, похожий на добродушного жука, голубой «Фольксваген-Жук». Дальше — американский гигант «Кадиллак» с плавниками, как на спине кита, и хромированными бамперами, в которые можно смотреться, как в зеркало. Алый «Альфа-Ромео Джульетта», миниатюрный «Фиат 500», строгий «Мерседес» с вертикальной решеткой радиатора…

Стоят плотно, словно всегда тут парковались. Никаких вывесок, ценников, табличек «продается». Ни души вокруг. Тишина. Только легкий ветерок шевелит листья на деревьях, посаженных аккуратными рядами вдоль припаркованных машин. Несколько минут хожу между этими стальными раритетами. Что это? Гигантская частная коллекция, вынесенная на улицу? Декорации к какому-то фильму? Очень странный магазин под открытым небом?

Присмотрелся. У некоторых машин стекла пыльные, у других на колесах следы недавней поездки. Это явно не музейные экспонаты, а машины на ходу, ждущие своего часа.

Пребываю в недоумении от сути этого места. Может, это клуб энтузиастов, может, дилер какой экзотический. Однако в Амстердаме можно наткнуться не только на ротанговую мебель у калитки или на магазин с тысячей мелочей, но и на целую улицу, которая самозабвенно играет в другую эпоху, не объясняя правил.

Вновь начинаю плутать по улицам, направляясь к «Олексе». Этот город не просто позволяет находить нужное, будь то масло или диван. Он постоянно подкидывает ненужное, но поразительное. То, ради чего стоит свернуть с маршрута. Даже если в навигаторе этого маршрута нет.

Впереди супермаркет. Захожу и покупаю несколько банок супа. С пакетом покупок в одной руке и канистрой масла в другой перехожу оживленную улицу и присаживаюсь отдышаться на свободную скамейку у перекрестка. Рядом сидит седой старик в светлом халате-балахоне. Он крутит головой с почти детской любознательностью, разглядывая прохожих и машины. Следую за его взглядом и понимаю причину моего подсознательного ощущения «инаковости» этого места: угловое здание напротив нас оформлено как часть мечети. От него расходятся обычные двух-трехэтажные дома, создавая странный, но органичный архитектурный гибрид.

Старик переводит взгляд на меня. Наши глаза встречаются.

— Откуда ты? — спрашивает он на ломаном английском.

— Из Беларуси.

— Русский понимаешь?

— Понимаю.

— Насовсем или в гости? — переходит он на русский, и в его речи слышится причудливая смесь немецких ноток и какого-то горного акцента.

— На несколько дней.

— Родственники в этом квартале?

— Нет, я сам по себе, — необдуманно ляпаю и тут же настораживаюсь: зачем он выспрашивает? В голове роятся дурацкие мысли.

— Да, таких, как ты, у нас в районе мало осталось, — подтверждает он мои опасения.

— Таких, как я?

— Ну да. Местные, христиане, переселяются дальше, за аллею. На этом берегу не селятся совсем. Особенно сейчас.

— А что сейчас? Плохо?

— Не то чтобы плохо… Мои старые знакомые, с которыми жил раньше по соседству, стали меньше общаться. Приезжие, эмигранты… творят что хотят, а тень ложится на всех, кто живет на этом берегу. Теперь даже я в своем возрасте вызываю беспокойство.

— А давно вы тут?

— С семьдесят шестого.

— И чем занимаетесь?

— В последнее время ничем, пенсионер. Раньше стриг, парикмахер, значит.

— О, мне как раз нужно подстричься…

— Парикмахерская недалеко, десять домов вперед. Там свернешь направо. В первую не заходи, во вторую, — советует старик.

Подхватываю свою ношу и иду в сторону от моего маршрута. Напротив меняют входную дверь, явно выбитую. Из открытых окон вторых этажей доносится громкая эмоциональная речь на незнакомом языке.

Стрижка за 15 евро

Повернув за угол, пропускаю первую парикмахерскую и захожу во вторую. Если это можно назвать «входом». Стрижка происходит в зале, где попросту нет стены на улицу. Огромные раздвижные стеклянные окна-двери во всю высоту помещения распахнуты настежь. Внутри работает пять человек. Несколько бритоголовых, некоторые в камуфляжных штанах. На стене вешалка. На одном из крючков болтается автомат Калашникова, а чуть выше, там, где обычно вешают шляпы, лежит труба от гранатомета. Приглядываюсь к этим предметам: игрушки?

— Первый раз тут? — перехватывает мой взгляд парикмахер в белой майке.

— Да… стрижете? — Провожу рукой по разросшейся шевелюре.

— Мы мастера этого дела. Заходи дальше, выпей чаю, пока свободных мастеров нет.

Прохожу через зал в уютную комнатку с кожаными диванами. На них сидят двое мужчин и мальчик лет десяти, афроамериканец. Вдоль стены тянется импровизированная кухня: чайник, заварник, десятки пакетиков с чаем, ваза с восточными сладостями. В углу гудит стиральная машина. Беру со столика журнал, пытаясь не выглядеть напряженным.

Вскоре двое мастеров заканчивают стрижку, и мужчины из комнатки уходят в зал. Мальчик ерзает на диване, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Мастера громко и оживленно переговариваются между собой. Все они выглядят так, будто только что сошли с экрана новостей из зоны боевых действий: крепкие, с накачанными руками и широкими плечами, привыкшими держать не машинки для стрижки, а что-то посерьезнее. Но при этом все улыбаются, шутят.

На улице останавливается женщина в длинном платье и платке.

— Саид, ты еще долго? Пошли домой.

— У меня клиент!

— Нет, пошли уже.

— Подменишь? — обращается Саид к соседу.

Женщина ждет, пока ее муж быстро приберет рабочее место, и они выходят на улицу, где их тут же окружает пятеро детей. «Пошли, Наура уже дома, ужин приготовила», — доносится женский голос.

Очередной мастер заканчивает работу с предыдущим клиентом и кивает, мол, проходи. Указываю на мальчика.

— Он к другому пойдет. Как стричь?

— Сделай такую же прическу, как предыдущему своему клиенту.

— Хорошо.

Мастер обрабатывает мою голову быстро и резко. Движения четкие, точные. Меня ни разу не побеспокоил в плане: наклони голову, посмотри туда, повернись сюда. Продолжаю даже листать журнал. Только немного напрягает, когда он откладывает машинку и берет опасную бритву. Подравнивает ежик, сносит волосы с боков, проходит по вискам и даже слегка по бровям.

— Бороду будем брить?

— Нет, — я не готов доверить опасной бритве свою шею.

— Нравится? — спрашивает он, все также улыбаясь и поворачивая меня к зеркалу. Получилось точь-в-точь как у предыдущего клиента.

Расплачиваюсь. Парикмахер протягивает руку — крепкое, сухое рукопожатие.

— Заходи еще.

Выхожу на улицу, прохожу мимо первой парикмахерской и вижу, что там стригутся индусы. Цена на табличке 10 евро против уплаченных мной 15-ти. «Наверное, сын тут работает», — мелькает мысль о старике, который направил меня именно сюда.

Мимо на высокой скорости проносится полицейская машина с мигалками и останавливается возле соседнего дома. Два стройных высоких офицера в белых рубашках уверенно заходят в один из подъездов. Их вид контрастирует с окружающей реальностью.

Возвращаюсь на яхту. Пока другие парни-испанцы покрывают древесным маслом палубу, делюсь увиденным с Лукасом. Он утверждает, что знает ту улочку, так как они с ребятами думали снять там жилье, которое в два раза дешевле, чем в других местах. Все дело именно в арабской общине. Та выкупила большой угловой дом и открыла Центр помощи трудным подросткам, который привлек проблемную молодежь. Те спят прямо в подъезде, справляют нужду на клумбах. Соседи от этого безобразия начали продавать квартиры, цены на жилье упали. Их планомерно выкупает диаспора, дом за домом.

Днем, говорят, там безопасно. Ночью передвигаться лучше на велосипеде — меньше будут приставать.

— Знаешь, меня там больше всего поражают не люди, а стены. Огромные, на всю стену дома, картины-граффити. Не уродливые теги, а целые полотна, изображающие несуществующий, но невероятно красивый мир: сияющие города, фантастические леса, лица мудрецов. Их рисуют талантливые руки, возможно, тех самых трудных подростков, — задумчиво говорит Лукас.

Парни все также покрывают маслом свой кораблик, а я решаю завтра перегнать «Олексу» в яхт-клуб. На днях прибывает моя семья, и не хочется гостить с ними в этой части города. Тем более, что в клубе, кроме охраны, будет и кухня под деревьями, и горячий душ, и даже небольшая детская площадка. Надеюсь, места там будут.

Семейное воссоединение или почти ручные цапли

Утро начинается с чистого неба и странного чувства внутри — сегодня все изменится. Вчера попытался перебраться в яхт-клуб, но мест не оказалось. Зато взял бронь на освобождаемое сегодня место и уже оплатил стоянку. Но занять его можно только с 12 часов дня.

Сейчас же «Олекса» пришвартована недалеко от марины у зеленой лужайки на одном из крупных каналов.

Сегодня кончается мое одиночное плавание по каналам, сегодня я встречаю семью. Татьяна и Игнат, которому пять лет, едут ко мне автобусом из Бреста. Их конечная точка станция Слотердейк на западной окраине Амстердама.

Беру с собой только самокат, купленный в магазине «Тысячи мелочей». Пусть мальчишка прокатится. Будет и весело, и нагрузку снимает. Они не взяли много: два рюкзака на всех. Решаю, что на общественном транспорте обратно не поедем. Вместо этого пройдем пешком по знакомым мне местам, покажу город.

Дорога до станции на электричке проходит в легком напряжении. Выхожу на остановке Слотердейк. Это не исторический центр, а скорее ворота в город — много стекла, бетона, поток людей с чемоданами. И вот, среди этого потока вижу их. Татьяна с двумя рюкзаками за плечами и Игнат, который, кажется, вырос за время нашей разлуки на целую голову. Встреча, смех, крепкие объятия. Сын вдруг выдает:

— Папа, а где яхта?

— Яхта на реке. Пойдем, покажу дорогу, — вручаю ему самокат. Глаза сынишки загораются. Розовый цвет самоката его не смущает ни капли.

Сворачиваем с оживленных улиц в тихий квартал, который когда-то был отдельной деревней. Низкие кирпичные дома с палисадниками, заросшие плющом заборы, кошки на подоконниках. Игнат лихо управляется с самокатом по ровному тротуару. Потом путь лежит через Waternatuurtuin — «водный природный сад». Это не парк в обычном понимании, а скорее заболоченная низина с деревянными мостиками, каналами и зарослями тростника. В воздухе запах воды и сырой земли.

Слева большая уличная тренажерная площадка. Каждый снаряд занят. Парни и девушки с сосредоточенными лицами качают мышцы абсолютно бесплатно, под щебет птиц.

Игнат замирает, увидев утку с утятами. А потом замечает цаплю. Серая, статная, неподвижная, как статуя, она стоит на одной ноге у самой воды.

— Уходи! — вдруг командует Игнат, слезая с самоката и делая несколько решительных шагов в ее сторону.

Цапля поворачивает к нему длинную шею с удивленным, почти профессорским взглядом. Она не улетает. Вместо этого медленно и величаво расправляет огромные крылья, не для полета, а скорее для демонстрации своего размера. Я вижу, как в глазах Игната замешательство сменяется любопытством. Он вовсе не испугался. Достает из маминого рюкзака половинку булочки:

— Хочешь?

Цапля делает шаг вперед, ее клюв, острый как кинжал, нацеливается на угощение. Едва успеваю отвести руку сына.

— Лучше не надо. Своим клювом она может поранить. Давай бросим ей рядом.

Булочка падает в траву в двух метрах от птицы. Цапля с достоинством склоняет голову, рассматривает дар, но не трогает. Мы уходим, оставляя ее в гордом одиночестве. Игнат оглядывается еще несколько раз.

Дальше Вестерпарк. Здесь уже чувствуется дыхание большого города: бегут трусцой люди, на лужайках лежат с книгами, в воздухе густой запах кофе из киоска и из стационарных мангалов, у которых семьи готовят пикники.

Парк не отпускает. Мальчишка зависает у спортивных детских площадок. Они бесплатные, огорожены невысокими заборчиками. Видимо, чтобы собак не пускать. Кругом на траве пикники. Десятки стационарных мангалов, над которыми клубятся аппетитные дымки, меняющие запах на сладковато-пряный.

И тут прилетают цапли. Не одна, а несколько. Серые, важные, они расхаживают между людьми, выпрашивая угощения. Игнат, увидев одну из них в двух метрах от себя, с распростертыми объятиями кидается к птице и, к всеобщему изумлению, прижимает ее длинную шею к себе! Цапля ошалела. Она замирает, совершенно не понимая, что происходит. Вокруг люди оторопели.

А потом тишина ломается. Не смехом. Голосами.

— Эй! — резко, почти грубо, с соседней скамьи. — Ты что делаешь?! Отпусти!

Мужчина встаёт. Лицо красное, брови сведены. К нему присоединяется женщина, вся напряглась, как тетива.

— Это дикая птица! — почти кричит она. — Её нельзя трогать! Совсем нельзя! Вы что, не знаете правил?!

Игнат застывает. Руки ещё обнимают цаплю, но сам он смотрит на кричащих людей растерянно. Птица пользуется моментом — выскальзывает, отлетает в сторону, встаёт в двух метрах, отряхивается. Сын переводит взгляд на меня. Он не плачет, но внутри у него всё рухнуло.

— Вы чего на ребенка набросились? — говорю я громко.

На секунду повисает тишина. Мужчина открывает рот, закрывает. Женщина краснеет.

— Ну мы вообще-то… — произносит парень с бородкой, который подошёл следом.

— Что вы вообще-то? — перебиваю я. — Он просто ребёнок. Ему пять лет. Он увидел птицу и хотел её обнять.

Мужчина, который первым закричал, выдыхает. Проводит рукой по лицу.

— Окей, — говорит он уже тише. — Простите. Сорвался. Ребёнок не понял… Но вы, взрослые, объясните ему. Пожалуйста.

Он берёт с пикника тарелку с шашлыком, подходит к Игнату, присаживается на корточки.

— Хочешь мясо? Вкусное. Бери. Извини, что накричал.

Игнат глядит на меня. Я киваю. Он тянется к куску. Женщина, которая тоже кричала, теперь примирительно улыбается:

— Прости, мальчик. Ты просто хотел как лучше. Правда. Хочешь апельсин?

Она протягивает дольки. Игнат берёт, жуёт, постепенно оттаивает. Потом переводит взгляд на птицу, на меня, на этих людей.

— Пап, они злые?

— Нет, — говорю я. — Они просто любят этих птиц. По-своему. Но иногда слишком громко.

Мужчина встречает взгляд Игната:

— Мир?

— Мир.

Находим свободную скамейку и едим наш второй завтрак — бутерброды, которые Татьяна предусмотрительно собрала еще в дороге. Игнат делится крошками с наглыми голубями и воробьями, уже забыв о цаплях.

Дорога к Центральному вокзалу пролетает в легких разговорах. Потом короткая поездка на пароме. Сойдя на северный берег, проходим мимо причалов яхт-клуба Sixhaven на другой сторне канала, где качаются на воде десятки белых мачт. А вот и наш район. Запах смолы, воды и свежей краски. И «Олекса» покачивается у зеленого берега.

— Ура, это же наша яхта!? — Игнат в восторге.

— Наша! Наша!

Он прыгает на борт, пробирается под уложенной мачтой и спускается в каюту, где занимает свою койку. Татьяна садится в кокпите, оглядывается, и в ее улыбке я вижу и усталость долгой дороги, и облегчение, и недоуменный вопрос: «И что, мы все тут будем жить?». Но это уже детали. Главное они здесь. Мой маленький экипаж прибыл. Теперь «Олекса» не просто убежище одиночки, а дом. Пусть и не очень большой, зато мерно покачивающийся на воде под ярко-синим небом Амстердама. Дом, который послезавтра двинется в путь.

Новое знакомство и пляжные забавы

Таня и Игнат отправляются поспать на несколько часов, сраженные усталостью долгой дороги. Остаюсь на палубе, чтобы не тревожить их сон. Тишину нарушает лишь плеск воды у бортов и тихий гул города.

Наблюдаю, как проходит шлюзовку и заходит в канал «Albin Vega» длиной в 27 футов. Яхта идет под шведским флагом. Выглядит она как-то потрепанной. На палубе молодые парень и девушка. Они ловко швартуются рядом у берега. Парень окликает меня на осторожном английском:

— Извините, можно здесь встать? Не будет проблем с полицией?

По едва уловимому акценту я слышу родные интонации.

— Вы из России? Говорите по-русски?

Оказывается, ребята — Алекс и Наташа — купили яхту за 50 000 шведских крон (что-то около пяти тысяч евро) и гонят ее в Тунис, где собираются зимовать. В их глазах горит азарт первопроходцев. Общаемся около часа. Делюсь картами, рассказываю об Амстердаме, поясняю, где безопаснее встать, где дешевле закупиться провизией. Они жалуются, что в марине Sixhaven нет мест, и не будет несколько дней.

— Мне повезло, я уже забронировал и оплатил стоянку с сегодняшнего полудня. Жду, когда можно будет занять место в клубе, — отвечаю я.

На шум голосов на палубу выскальзывает Игнат. Потягиваясь и щурясь от яркого солнечного света, показывает футбольный мяч. Покидает яхту и без лишних слов начинает гонять мяч по узкой полоске травы у причала. Алекс и Наташа мгновенно соскакивают на берег и включаются в игру. Присоединяюсь и я. Через полчаса к нашей импровизированной футбольной команде выходит проснувшаяся Таня. Ждать полудня еще два часа.

Внезапно над нами раздается резкий, пронзительный крик. На ветках высокого платана у канала сидят… попугаи. Ярко-зеленые, шумные. Для меня их присутствие в Амстердаме не новость. Одичавшая колония попугаев давно обжила городские парки. Но для наших гостей это чудо. Игнат прямо замирает, запрокинув голову.

— Поехали к морю, искупаемся, — предлагает Таня, глядя на усталое, но возбужденное лицо сына.

— Так может, сначала в яхт-клуб загоним яхту?

— Ай, позже! — настаивает жена. — Хочется увидеть морской горизонт.

Перед отъездом прошу Алекса помочь поставить мачту. Послезавтра планирую выходить в море. Вместе быстро возвращаем «Олексу» в разряд парусников, водружая алюминиевую конструкцию на положенное ей место. Закрываем каюту и, попрощавшись с русской парой, отправляемся на пароме к вокзалу.

На Центральном вокзале садимся в электричку. Оплата при входе на перрон банковской карточкой. Стремительный ярко-желтый поезд с легким шипением вырывается из подземелья вокзала на свет. За окном плывут декорации Амстердама: аккуратные двухэтажные домики с садиками, длинные ряды теплиц, сверкающие на солнце стеклом, зеленые поля, расчерченные ровными каналами-дитчами. Игнат прилип к окну, показывая пальцем на коров и лошадей. Через сорок минут впереди засияла тонкая серебряная полоска. Это море. На станции «Зандвоорт-ан-Зе» мы высыпали на платформу вместе с толпой таких же, как мы, одержимых одной мыслью: к воде.

Стоим на краю песчаной дюны, а перед нами пляж Нордвейк. От панорамы перехватывает дыхание. Не просто море, а целая вселенная — бескрайняя песчаная полоса уходит в дымку в обе стороны. Ветер свежий и упругий, сразу наполняет морским запахом легкие, срывает с губ разговоры. Солнце светит ярко, но по небу плывут наглые, пухлые кучевые облака. Они то и дело набегают на светило, отчего свет становится то ослепительным, то приглушенно-матовым. В эти моменты, когда солнце скрывает облако, ветер тут же напоминает о себе пронизывающей прохладой. Но если лечь плашмя на песок, то холод не ощущается.

Снимаем обувь и идем по мокрому плотному песку отлива. Игнат, окрыленный свободой, бежит вперед к бьющим о берег волнам, не обращая внимания на холод. Поплескавшись в соленой воде, тащит нас к оазису, к огромной деревянной детской площадке, врытой в песок. Здесь царит своя интернациональная республика. Дети всех возрастов и оттенков кожи кричат на голландском, английском, польском, арабском. Языкового барьера в этот момент не существует, есть только общие законы горок, канатов и песочниц. Мы с Таней устраиваемся лежа на песке неподалеку, превратившись в наблюдателей.

Внезапно на площадке поднимается шум. Приподнимаюсь на локтях: Игнат вступил в шутливую борьбу с мальчишкой постарше. Они, шумно поколошматив друг друга, стремглав несутся к высокой горке. Теперь борьба разворачивается за право первым взобраться наверх. Решаю, что надо вмешаться, но меня опережает высокая темнокожая женщина.

Она одним мягким, но властным жестом усаживает обоих мальчишек на горку. Они синхронно скатываются, а женщина, смеясь, подставляет им ладони.

— Дай пять! — говорит она по-английски.

Дети хлопают по ее рукам, и они уже союзники. С радостным визгом бегут на новый спуск с горки. Таня одобряюще наблюдает за действием женщины:

— Молодец, чувствуется, что настоящая мама.

Женщина остается у горки, превратившись в неформального диспетчера веселого движения. Это кажется идеальной иллюстрацией здешнего порядка — конфликт тут же перенаправляется в игру под присмотром разумного взрослого.

Мир кажется идеальным: солнце, море, смех. Несколько беспокоюсь за детей постарше, лет десяти, которые забираются на крыши игровых комплексов, на высоту четырех-пяти метров, и лежат там, загорая. Никто из взрослых не делает им замечаний. Здесь царят свои, более вольные законы.

Не детские разборки

Наше внимание привлекает пожилой голландец в панаме, который бежит по мокрому песку, запуская ярко-оранжевого воздушного змея. За ним, визжа от восторга, мчится рыжий пацан, маленькая девочка с родителями и энергичная молодцеватая бабушка. К процессии мгновенно примыкают Игнат и еще пара детей. Веселая кавалькада движется вдоль кромки прибоя.

Вдруг дед оборачивается с недовольным лицом: рыжий мальчишка лет семи, смеясь, ухватил за хвост змея! Но пока дедушка бодро шагает в его сторону, мальчик протягивает хвост Игнату, а тот, как истинный джентльмен, передает «трофей» девочке. Та отпускает хвост, змей взмывает вверх. Девочку окружает ее семья. Дед недовольно что-то бурчит мальчишке.

Веснушчатый рыжий отбежал в сторону. Его взгляд падает на величественную песчаную крепость с башнями и глубоким рвом. С ликующим криком «Ура-а-а!» он совершает победный прыжок прямо в ров, поднимая фонтан золотистого песка. К нему устремляется и наш Игнат.

Но тут происходит то, что повергает нас в шок. К чужому ребенку, смеющемуся в куче песка, с диким, пронзительным криком «Нет! Нет!» бросается та самая бабушка девочки, что бежала за змеем. Ее лицо, минуту назад озаренное улыбкой, резко исказилось почти животной злобой. Она хватает мальчишку и с силой пытается вытащить из рукотворного рва. Он сопротивляется. Слезы обиды и гнева катятся по его щекам. Рыжий пацан с ревом бросается на свою обидчицу. Маленькие кулачки бьют по ее ногам. Бабка отскакивает, но продолжает истошно кричать, тыча пальцем в сторону разрушенного участка стены песчаного замка.

Перехватываю Игната, который не успевает добежать до места происшествия.

Таня идет с ним гулять по пляжу, а я усаживаюсь поудобнее, чтобы посмотреть, чем все закончится.

На шум прибегает отец мальчика, коренастый статный мужчина. За ним — жена с младшим ребенком на руках. Сцена разворачивается в двадцати метрах от меня, и я с любопытством за ней наблюдаю. Контраст с недавней мирной сценой у горки разительный.

— В чем дело? Что вы делаете?! — гремит отец, становясь щитом между своим сыном и пожилой женщиной. В его позе, в сжатых кулаках — ярость, готовая вот-вот взорваться.

— Он разрушил нашу крепость! — не унимается бабка сиплым от крика голосом. — Мы строили ее два часа! Два часа работы!

— Нужно вызвать полицейских. Пусть зафиксируют нападение на ребенка! — громко и четко заявляет отец мальчика, обращаясь к семье в шезлонгах, откуда наблюдалась вся эта сцена.

На его слова быстро реагирует отец девочки. Тот, что запускал змея. Его лицо тоже перекошено гневом, но в нем читается и смущение.

— Это мы строили! Смотрите лучше за своим ребенком! Он все разрушил!

— Это твой пляж? — парирует отец мальчика, и в его голосе звучит холодная, отточенная резкость. — Твоя частная собственность? Покажи документы. Это общественный пляж!

Мужчина немного в замешательстве. Его гнев натыкается на неожиданную абсолютно логичную стену.

Дальше я не слушаю. Поднимаюсь, стряхиваю песок с шорт и иду к Тане с Игнатом. Но в голове крутится одно и то же.

Как всё здесь устроено. Милые, улыбчивые, приветливые, пока всё по правилам. Стоит кому-то сделать не так, прыгнуть не в ту песочницу, громко засмеяться, обнять цаплю, и маски слетают. И под ними не доброта. Под ними жесткая, колючая система координат: своё-чужое, можно-нельзя, правильно-неправильно. И эта бабка, которая минуту назад бежала за змеем как ребенок, а теперь готова разорвать чужого пацана за песок… Она ведь не злая. Она просто не сдержалась. Европейцы. Красивенькие, добренькие, с вежливыми лицами. Но стоит чуть наступить на их границы, и показываются зубы. Хорошо, что не все такие. Но многие. И это не злость, даже не раздражение. Просто констатация: мир под масками, а маски умеют носить только те, кому есть что скрывать.

Замечаю выехавший на пляж трактор с длинным прицепом-вагончиком, который собирает желающих прокатиться по обнажившемуся во время отлива твердому мокрому дну. Это то, что нужно! Тут же в киоске покупаю сладкую вату, догоняю семью, и мы садимся на деревянные скамейки вагончика. Трактор, урча, трогается и медленно везет нас далеко в сторону моря по гладкой, как асфальт, песчаной равнине, оставляя за собой лишь две широкие колеи и восторженные крики детей. Вода отступила на сотни метров, обнажив царство лужиц, ракушек и разбегающихся в разные стороны крабиков. С вагончика открывается невероятный вид на бескрайний песчаный простор и далекую линию дюн.

Обратно не едем, а просим остановиться и сходим на полпути к месту посадки.

— Не задерживайтесь, — предупреждает водитель трактора. — Вода уже наступает.

Мы бредем по мокрому песчаному простору к берегу, стараясь уйти от начавшего накатывать прилива. Игнат собирает ракушки, пытается догнать чаек. Мы с Таней идем босиком по прохладной, плотной глади, и соль высыхает белыми разводами на коже наших ног.

Мы были уже на берегу, когда прилив вернулся. Вода для купания холодная, если не сказать ледяная, Северное море есть Северное море. Но приехать и не искупаться мы не могли.

Заходим по щиколотку, по колено, Игнат уже визжит и брызгается. Мы с Таней его давно закаливаем: каждый день обливаем холодной водой, так что он привычный. Заходим глубже. Игнат плавает, гребет руками, болтает ногами, ныряет с головой и выныривает с восторженным визгом. Мы с женой ему не подстать, и я чувствую, как холодная вода бодрит. Минут через пять с супругой выбираемся на берег. Игнат продолжает плавать, его не остановить.

— Игнат! — кричу я с берега. — Хватит, выходи!

Тот делает вид, что не слышит.

— Я сказал, на берег! Живо!

Только с третьего раза, когда голос становится строгим, он нехотя выбирается на песок. Зубы стучат, глаза горят, и тут же оборачивается вновь к воде.

Укутываем его в махровое полотенце, накидываем второе на плечи. Рядом, в пляжном киоске, покупаем три стаканчика горячего шоколада. Сжимаем их в ладонях, смотрим, как волны накрывают наши следы от купания, и молчим.

Ближе к вечеру поезд увозит нас обратно в Амстердам, в тесный, но понятный мир каналов, где границы обозначены четкими линиями причалов и бортов. И кажется, что там как-то спокойнее. Этот день у моря подарил не только простор и соленый ветер, но и урок: идиллия — лишь поверхностный слой, а под ним бурлит все та же знакомая человеческая природа со своими отрицательными эмоциями, раздражением и внезапно обнажающимися границами. Стоит кому-то прыгнуть в чужую песочную крепость, и эта хлипкая конструкция цивилизованного мира рушится в одно мгновение.

Неожиданный подвох

Возвращаемся в город уже в восемь вечера, усталые, загорелые, пахнущие солнцем и солью. На воде у лужайки только «Олекса».

— Уплыли соседи, — констатирует Таня.

Мы быстро снимаем швартовы, проходим через шлюз в Амстел и заворачиваем в марину Sixhaven. У гостевого причала меня ожидает первый сюрприз. Харбмастер, суровый голландец в фирменной ветровке, качает головой:

— Мест нет.

Я подхожу ближе, показываю ему распечатанный чек об оплате за двое суток, начиная с сегодняшнего полудня:

— У меня есть бронь.

Он берет чек, внимательно изучает, потом просит помощника принести журнал регистрации. Сверяет запись, читает название моей яхты на борту, поднимает глаза на меня. Его лицо становится непроницаемым.

— Минуточку, — говорит он и уходит вглубь офиса клуба.

Мы остаемся висеть у пирса, не набрасывая швартовых. Двигатель работает на нейтралке. Таня с тревогой смотрит на меня.

— Что случилось?

Пожимаю плечами: — Не знаю.

Игнат сидит на носу и с любопытством разглядывает соседние яхты — стройные ряды белых мачт, тихо звенящих на вечернем ветру.

Харбмастер возвращается. В его руке мой чек.

— Ваше место занято. Произошла ошибка.

— Как так? Вы не примете нас? А как же бронь и оплата?

— Давайте пока швартуйтесь здесь, у пирса, — указывает он на свободный торец. — Через пять минут мы освободим место, сдвинув несколько катеров. Поставим вас вторым бортом в ячейку. Утром будут уходить яхты, мы переведем вашу яхту на их место.

Пока увязываем «Олексу» временными концами, помощник харбмастера, молодой парень, тихо поясняет:

— Дело в том, что под вашим названием сегодня зашла другая яхта. Небольшая, без имени на борту. Они назвали имя вашей яхты, мы проверили — бронь есть, и поставили их на указанное в брони место. Мы хотели уточнить у них ситуацию, но сейчас хозяев нет, ушли в город.

В голове начинают складываться тревожные пазлы. Через пять минут подходит сам харбмастер, поднимается на борт и, словно лоцман, орудуя длинным багром, помогает мне ювелирно протиснуться в узкую ячейку между двумя мощными моторными катерами. Стоянка неудобная, но временная.

Таня идет в душ, Игнат, не снимая ярко-оранжевого спасательного жилета, отправляется исследовать понтоны. Следую сзади, приглядывая за ним.

Яхт много, в основном голландские и немецкие, ухоженные, сияющие белизной. И вдруг я вижу знакомую «Albin Vega» под шведским флагом. «Им все-таки улыбнулась удача и нашлось место в этой престижной марине», — мелькает мысль. — «Или нет?»

Игнат радостно бежит к знакомому борту и начинает стучать ладонью по стеклопластику:

— Алекс! Алекс, привет! Выходи!

На борту ни души, ни звука. Немного подождав, идем дальше.

На открытой зеленой площадке яхт-клуба мы встречаем Таню. Она отдыхает в шезлонге, ее волосы еще влажные. Солнце уже село, но небо светится последним теплым блеском. На противоположном берегу зажигаются огни высоких домов, их отражения длинными золотыми змейками колышутся в черной воде. Выше, на веранде открытого кафе, собираются экипажи других яхт. Мы поднимаемся туда ужинать. Игнат, уставший от впечатлений, наотрез отказывается от рыбы, и мы заказываем ему сырники с яблочным соком. Для себя — местную речную форель и по бокалу белого вина.

Мимо нашего стола проходит харбмастер:

— Спокойной ночи.

— Спасибо, — отвечаю и, сделав глоток вина, решаюсь спросить:

— Скажите, а экипаж «Albin Vega», вы их видели сегодня вечером?

Он останавливается, его взгляд становится осторожным.

— Вы их знаете?

— Да, познакомились сегодня утром. А что?

Харбмастер вздыхает, как человек, вынужденный сообщать неприятные новости.

— Именно эта яхта и была принята сегодня за вашу «Олексу». Они сказали название яхты и что у них бронь. Мы не подумали спросить у них чеки, проверили только по нашему журналу название и уточнили, что бронь есть.

Тут до меня наконец доходит весь цинизм ситуации. «Вот ведь!..» — вырывается сдавленное восклицание.

— Нам же не придется платить за стоянку снова?

— Нет, конечно нет, — спешит успокоить харбмастер. — К вам претензий нет. Мы уже накинули на их яхтенную утку цепь с замком. Стандартная процедура для должников. Без оплаты они не уплывут.

Ну, за их оплату не переживаю, главное, чтобы с меня не потребовали вновь. Заканчиваем ужин под гул яхтсменских голосов и звон бокалов. С Игнатом тоже принимаем душ и уходим к себе на борт. «Олекса» погружает нас в тихий сон в уютной каюте.

Восторг от Ван-Гога и зоопарка

Раннее утро застает нас на пароме. Перебираемся снова в южную музейную часть города. Воздух свеж, солнце только начинает припекать спины. Игнат еще сонный, прижимается к Тане, но его взгляд уже ловит отблески на воде. Наша цель музей Ван Гога. Билеты куплены еще за неделю, лежат у меня в кармане. Покидаем паром, и вот желанный музей. Входим в прохладный вестибюль. Сразу накатывает волна благоговейной тишины, прерываемой лишь шорохом шагов и приглушенными голосами аудиогидов.

Первый зал завораживает даже Игната: картины с яркими подсолнухами, спирали звездной ночи. Но уже через полчаса его ноги начинают двигаться чаще, чем глаза. Он тянет Таню за руку и бросает на меня умоляющий взгляд. В его мире нет места долгому созерцанию, там нужен бег, крик, движение. Таня, погруженная в мир мазков и цвета, смотрит на нас с тихим укором. Она хочет выжать из этого визита все, впитать каждую деталь.

— Ладно, — пытаюсь найти компромисс, который кажется гениальным. — Я с ним иду в зоопарк. «Артис» не совсем рядом, но недалеко. Ты досматривай спокойно, а потом приходишь к нам. Встречаемся у вольера со слонами.

Таня сначала хмурится, но потом ее лицо смягчается взаимопониманием. Она целует Игната в макушку и растворяется в следующем зале.

Мы с сыном вырываемся на солнечную площадь Музеумплейн. Он, словно с него сняли невидимые цепи, делает несколько ликующих кругов на своем самокате.

Дорога от площади до зоопарка — отдельное маленькое приключение. Мы не идем, мы почти бежим. Игнат на самокате мчится впереди, лавируя между туристами. Едва поспеваю за ним. Кричу:

— Осторожно на повороте!

Его поражает не архитектура, а живая движуха города. Он визжит от восторга, когда огромный трамвай со звонким «динь-динь» пропускает нас на переходе. Останавливается как вкопанный перед уличным художником, который за пять минут рисует ему шарж с огромными глазами и самокатом. Потом мчится дальше, к запаху жареных орехов и сладкой ваты, чувствуя близость обещанного царства животных.

Зоопарк «Артис» обрушивается на нас не ревом зверей, а стеной всеобщего оглушительного и в то же время счастливого гама. Это не тихое место, это эпицентр детской энергии. Хохот, визг, топот сотен ног. Выстаиваем десятиминутную очередь к кассам, потом залетаем внутрь, в сказочный зеленый лабиринт. Дорожки витиевато разбегаются, и без карты, которую мы тут же снимаем на телефон, можно попросту пропасть.

Но у Игната своя карта в голове. Он, как гончая, берет след, ведет меня мимо вольеров с ленивыми хищниками. Сын едва бросает взгляд на льва, растянувшегося на солнце. Его цель — огромная игровая площадка «Джунгли», что виднеется впереди. Через секунду Игнат растворяется в разноцветном месиве детворы, карабкаясь на сетчатую гору.

Нахожу скамейку и становлюсь наблюдателем за великим сражением. Пестрая толпа детворы строит и разрушает крепости из мягких кубиков, штурмует двухэтажную стену для скалолазания, с визгом носится по подвесным мостам. Час пролетает как одно мгновение.

— Игнат, а слоны? Мы же к слонам! — напоминаю я, вытаскивая сына из эпической битвы.

Он нехотя жмет руки новоиспеченным союзникам — голландскому мальчику в очках и девочке с рыжими косичками, и мы бежим дальше, почти сбивая с ног павлина, важно расхаживающего по дорожке.

По пути нас затягивает в павильон «Тропики». Влажный жар бьет в лицо. Игнат замирает на секунду, увидев летающих прямо над головами огромных бабочек. А потом срывается с места, чтобы найти место, откуда они вылетают.

Мчимся по влажным дорожкам мимо спящих ленивцев, останавливаемся у стекла, за которым медленно плывут пираньи. Даже грозные крокодилы, лежащие неподвижно, как бревна, не могут удержать сынишку надолго — он уже тянет меня дальше, почуяв запах попкорна.

И вот мы у клетки слонов. Величественные гиганты мирно жуют сено. Но внимание Игната привлекают не они. Он уже заметил кафе «Слоновий угол» с террасой прямо напротив вольера.

— Можно мороженое? Я бегал быстрее всех!

И в этот момент к нам подходит Таня. Ее глаза сияют, в них плавают «Звездная ночь» и поля Прованса. Мы садимся за столик, заказываем еду. Пока делимся впечатлениями — она о технике импосто, я — о тактике штурма паутинной сетки, Игнат незаметно исчезает.

Паника возникает всего на секунду. Сын вновь в эпицентре детского гама. Посреди большого пруда на многоуровневом деревянном игровом комплексе «Коралловый риф» Игнат, как обезьяна, карабкается на самый верх. Это святая святых — территория, куда взрослым вход воспрещен из-за тесных лазов и низких потолков. Дети снуют по цепным мостам, горкам, сетчатым тоннелям. А сверху на них пикируют пернатые бандиты — наглые вороны, голуби и чайки. Они выхватывают еду прямо из рук! Вижу, как наш сын с важным видом отламывает кусок булки и протягивает его громадному белому лебедю, который, не церемонясь, аккуратно берет угощение прямо с ладони.

Дальше бег. Настоящий, безостановочный спринт от вольера к вольеру. Носороги, бегемоты, выдры, волки — все мелькает, как в калейдоскопе. Игнат уже не просто созерцает, он играет с каждым пространством. В «Гроте летучих мышей» шепчет что-то тварям, свисающим с потолка. В огромном океанариуме на несколько минут замирает, глядя, как над головой проплывает тень акулы. А вынырнув из прохладного полумрака, врезается прямиком в мир роботизированных динозавров. Конечно, рычащих. Он с визгом носится между тираннозавром и трицератопсом, пока я, запыхавшийся, пытаюсь его сфотографировать. Двадцать евро за вход? Смешная цена за день, где каждый час был уплотнен до состояния алмаза.

На финише, выжатые, но ликующие, мы попадаем в павильон «Космос». Игнат залип на фильм о планетах, лежа на пуфиках, потом примеряет шлем скафандра, затем, размахивая светящимся «бластером», с упоением отбивает атаку инопланетян на гигантском интерактивном экране. Его щеки пылают, глаза горят.

— Жаль, день такой короткий, — выдает он, уже выезжая на самокате из ворот зоопарка, как гонщик «Формулы-1» после победы.

Ретро прогулка в деревянном вагоне

Завтрашний день решаем использовать рационально, с пользой. Предлагаю сбежать из Амстердама:

— Яхта привязана, находится под охраной, давайте этим воспользуемся.

Втроем зависаем над планшетом в поисках, куда отправиться.

— Вот, смотрите, паровоз старый! — тычет пальцем в экран Игнат. — И корабль! Какой большой!

Это ретро-зона «Исторический треугольник». Лихорадочно листаем сайт.

Прикидываем маршрут: паровозом из Хорна добираемся в Медемблик. Затем плывем пароходом через залив Эйсселмер из Медемблика в Энкхейзен. И обычным современным поездом из Энкхейзена обратно в Хорн.

Купив комбинированный билет, мы получим место на определенный рейс паровоза, который гарантированно будет стыковаться с пароходом. Этот музей под открытым небом работает не каждый день, но сегодня отправление поезда в 10:30. Сейчас около восьми.

Не раздумывая, нажимаю «купить». За три билета с моей банковской карты уходит 90 евро.

— Круто, папа, круто! — сын в восторге.

Проверяю расписание электричек до Хорна. Ходят не часто, ближайшая через полчаса.

Супруга тут же сигает в каюту и через минуту появляется с вещами на день в небольшом рюкзаке.

— Погнали!

Несемся на паром, с него сразу на платформу центрального вокзала и… не успеваем. Следующая электричка только в 9:30. Сидим, нервничаем. Сначала в ожидании электрички, потом уже в ней самой — как бы успеть, как бы не опоздать!

Наш родной Брест — железнодорожные ворота в Беларусь из Евросоюза. Город, который дышит стуком колес и гулом составов. А я страстный любитель макетов железнодорожной техники. В нашей квартире более полусотни единиц вагонов в масштабе H0. Собирали их, покупая на аукционах Германии и Польши. Часть коллекции на время передали в музей железнодорожной техники Бреста, так сказать, «выгулять». Там миниатюрные составы ездят на макете города.

«Не поймешь, для кого больше эта поездка — для семьи или для меня», — посещают мысли, глядя на пробегающие за окном вагона пейзажи. «Вдохнуть пар паровоза, услышать стук колес, ощутить набор скорости и отправиться в путь» — от этих мыслей просто сносит башню.

А вот и голландский городок Хорн. Выпрыгиваем из вагона, как только открываются двери. Но чтобы попасть в историческую часть вокзала, нужно пройти через пешеходный мост. Игнат бежит впереди, мы еле поспеваем за ним.

С моста открывается вид на музейную станцию — старое кирпичное здание вокзала с островерхой крышей и огромными часами, стрелки которых, кажется, идут медленнее. У входа нет турникетов. Пока достаю телефон с электронной предоплатой, семья осматривается. Сразу у входа — касса. Рядом на стендах фарфоровые кружки с логотипом дороги, латунные свистки, открытки с литографиями, модели паровозов в масштабе, точно таком же, как у нас дома. Пахнет старым деревом, смазочным маслом и сладкой ватой.

Женщина в костюме начала XX века — длинная юбка, белая блуза, пышные рукава — проверяет нашу оплату и выдает бумажные пожелтевшие билеты.

Игнату дополнительно достается «Билет машиниста» — яркая, красиво иллюстрированная карточка с изображением паровоза дороги Хорн-Медемблик. А еще — фуражка кондуктора с лакированным козырьком и эмблемой.

Выходим на платформу, уложенную крупной потертой брусчаткой. На ней в ожидании — участники действа. Все сотрудники одеты с головы до ног в исторические костюмы: мужчины-кондукторы в темно-синих кителях с блестящими пуговицами и в фуражках с кокардой. Машинисты в черных кепках и кожаных жилетах. Барышни из вагона-ресторана в белых передниках и кружевных чепчиках. Даже дорожный мастер возле путей в подтяжках, холщовых штанах и с жестяным фонарем на шесте.

Игнат спешит к специальной установке на платформе, вставляет карточку и с силой нажимает на рычаг. Раздается громкий щелчок, на билете появляется оттиск с датой.

— Теперь ты не пассажир, а машинист, — поясняет ему дорожный мастер.

Небольшой паровоз с алыми колесами и отполированной до зеркального блеска латунью.

Меня охватывает восторг. Здесь не привычная музейная тишина, а оживление перед отправлением в путь. Грохочут сцепки, шипит пар, из свистка пробного гудка вырывается клокочущий звук. Вагоны сплошь деревянные. Наш вагон третьего класса. Торцевые балкончики красиво украшены вензелями. Заходим внутрь вагона. Пол из видавших виды широких потертых досок. Сиденья жесткие, обтянуты грубым зеленым дерматином. Окна с медными задвижками. Садимся у окна. На улице раздается свисток. Проводник поднимает подножку. Стук вагонных сцепок, резкий выдох пара — трогаемся. Плавно плывем под ленивый перестук колес.

За окном проплывают старинные здания вокзала. Далее идут идеально ровные зеленые поля, расчерченные серебром каналов. В них, как в зеркалах, отражаются пушистые облака. И мельницы. Не одна. Их темные силуэты медленно вращаются на фоне неба. Появились большие просторы, на которых пасутся лошади. Проезжаем мимо гольф-клуба.

В вагоне только туристы. Детей почти нет. Пожилые голландцы с корзинкой. Мужчина в костюме. Студенты громко спорят, тыча в карты на своих телефонах.

Поднимаемся и идем гулять по двигающемуся составу. Проходим три пассажирских вагона и упираемся в платформу. На ней стоят велосипеды путешественников. Возвращаемся обратно и наведываемся в вагон-ресторан. Пахнет кофе, корицей, свежей выпечкой. Маленькие столики покрыты скатертями в красную клетку. Стеклянные стаканы в медных подстаканниках. Барменша в белом фартуке наливает из огромного самовара чай. Берем по кружке горячего шоколада. Он такой густой, что можно поставить ложку.

Меня беспокоит оплата. Собрался доставать наличку, но, оказывается, тут есть приемник банковских карточек. Несем кружки с драгоценным горячим содержимым по качающемуся вагону к своим местам.

Напротив, через проход, сидит семья: папа, мама, девочка лет шести. Девочка сразу тянется к Игнату, показывает куклу. Родители улыбаются. Пытаемся пообщаться.

— Папа Йост, — представляется мужчина. — Целыми днями зависаю в виртуальной реальности, в компьютере, — говорит он, разминая плечи. — А тут… — стучит костяшками по деревянной стенке, — тут все настоящее. Даже дым.

Марейке, мама девочки, — социальный работник. Ходит к одиноким старикам, ухаживает за ними, готовит, закупает продукты и просто находится с ними рядом.

Поезд замедляет ход, останавливается на старинном полустанке. На этой железнодорожной ветке нет других поездов, кроме нашего паровоза с прошлого века. И все станции оборудованы под него. На них тоже есть работники, можно сойти на несколько минут, сфотографироваться с ними. Опять же, все живое и настоящее. Лают псы, ходят утки. В зале ожидания — чемоданы и даже детские коляски эпохи Первой мировой войны. Кондуктор в старинной форме спрыгивает на насыпь, что-то проверяет. Видит в окне Игната, манит пальцем выйти. Просит показать его билет машиниста. Затем ведет к кабине паровоза. Таню оставляю в вагоне, а сам следую за сыном.

Машинист, усатый краснощекий мужчина, широко скалится. Берет Игната за руку и по ступенькам заводит внутрь паровоза. Следую за ними. Тут жарко. Пахнет углем и смазочным маслом. Кочегар подбрасывает в топку уголь. Огненный жар освещает его лицо. Усаживает Игната на сиденье, кладет свою руку на огромный черный рычаг, а руку сына — на шнур свистка:

— Дергай!

Игнат дергает изо всех сил. Пронзительный медный рев рвет тишину полей. Игнат вздрагивает, потом заливается смехом. Паровоз трогается. До следующей промежуточной станции едем с Игнатом в паровозе. Он по сравнению с брестскими экспонатами музея паровозов выглядит маленьким, всего-то несколько колесных пар. И, как рассказывают, он новый, но сконструирован точно по чертежам начала 20 века.

Кораблик из прошлого

В Медемблик прибываем только через час. Железнодорожная станция находится недалеко от морской пристани. Нам показывают на причал:

— Пароход уйдет в 14:00. У вас есть два часа времени в этом городке.

Гуляем. В городе полно туристов, несколько яхтенных марин. Спрашиваю стоимость места. 15 тысяч евро, если купить место в собственность. Но яхта должна быть не менее 40 футов длиной (12 метров), по-другому нельзя.

Городок, как акварель, слегка размытая после полудня. Не старинный, а просто старый. Без пафоса.

Узкая главная улица выложена клинкерным кирпичом, отполированным сотнями тысяч подошв. Дома с островерхими черепичными крышами жмутся вплотную друг к другу. Фасады цвета охры, сливочного масла, темно-красного кирпича. На каждом — белые рамы. На подоконниках герань в потрескавшихся глиняных горшках. На многих домах выбиты в камне даты: 1672, 1741, 1899. Не музеи, жилые постройки.

Идем к центру. Над морем черепицы возвышается острый шпиль Гроте Керк. Рядом с церковью — треугольная, будто вырезанная ножницами, площадь. Небольшой фонтан с каменной чашей. В воде плавают желтые листья. Скамейки. На одной сидят двое стариков. Молчат, просто провожают прохожих взглядом.

На углу рыбная лавка. Не магазин, а именно лавка. На деревянном прилавке, засыпанном льдом, лежат селедка, угри, камбала. Рыбак в резиновом фартуке ловким движением хватает серебристую тушку. Чистит. Отрезает голову. Посыпает белым резаным луком и протягивает на бумажной тарелке женщине в яркой куртке. Та ест стоя, запрокинув голову. Покупаю:

— Давай две.

Жирная, соленая, невероятно свежая рыба. Таня морщится от лука. Даю Игнату откусить. Он жует, лицо кривится, но рука уже тянется за еще одним куском.

От площади расходится паутина переулков. Один выводит нас к воде. Не к каналу, к настоящей гавани, врезанной в само тело города. Вода темно-зеленая, почти черная.

На противоположной стороне низкое длинное здание из красного кирпича с огромными арочными воротами. Это бывшие склады Ост-Индской компании. Теперь там, судя по вывескам, мастерская художника и книжный магазин. Идем по набережной, перекинутой через узкую протоку. Под ногами деревянные мостки. Они гудят от шагов. Игнат бежит вперед, топает что есть силы. Звук получается гулким и мощным.

На небольшом канале посреди города стоит автомобильный разводной мост. Разводится по расписанию. На выезде из города, почти у причала, на лужайке, прямо на траве лежат три ветхие деревянные лодки. Выброшены. Закончили службу. Но их не сожгли. В одной с прогнившим днищем разбита клумба. В ней цветут тюльпаны. В другой устроена детская песочница. Третья просто лежит на боку. На ее шершавом выцветшем борту, греясь на солнце, спит рыжий кот.

Город не выбрасывает свою историю. Он дает ей новую тихую работу.

Обходим Медемблик немногим больше чем за час. Выходим с другой стороны к воде, к причалу, где уже ждет наш «Фрисланд» — черный борт с деревянной выкрашенной в желтый цвет надстройкой и высокой трубой. Выглядит древним и несокрушимым.

Поднимаемся на борт по шаткому трапу. На палубе встречает капитан. Не старый морской волк, а мужчина лет сорока. Коренастый, с седыми волосами и спокойными глазами цвета морской волны. Руки в татуировках и шрамах. Темный свитер, потрепанная фуражка. Говорит охотно. Кивает, пересчитывает поднявшихся на борт пассажиров, проверяет, все ли на месте. Рядом молодой матрос ловко управляется с трапом. Концы отданы. Заходим в салон. Нас встречает барменша, разливающая пиво. Понятно — экипаж из трех человек.

Поднимаемся на верхнюю палубу. Ветер сразу хватает за волосы, за куртки. Открывается залив Эйсселмер — плоский, серебристый, уходящий в дымку. Капитан дает два коротких хриплых гудка. Вибрация старого двигателя проходит через все палубы, отдается в ступнях. Не рев, а глухое мерное урчание.

Подходит матрос. Показывает Игнату, как можно завязать беседочный узел.

— Я умею, умею, — сын ловко повторяет узел. Мы с Таней стоим у леера. Вдыхаем соленый воздух, слушаем мерный гул двигателя и смотрим на парусники. По воде идут не только яхты, но и трехмачтовые корабли. Час медитации под стук машины и завывание ветра.

Постепенно на горизонте справа вырастает земля. Сначала силуэты мельниц. Потом дома, мачты, доки. Энкхейзен. Подходим к нему не со стороны открытой воды, а через длинный, прямой как стрела, мол. «Фрисланд» замедляет ход. Вибрация стихает до ленивого постукивания. Мы плавно заходим в порт, минуя огромные современные парусники-музеи. И наконец, мягко, почти беззвучно причаливаем к историческому пирсу из почерневших от времени свай.

Двигатель затихает. Наступает оглушительный, звенящий покой, в котором только крики чаек и плеск воды о борт. Путешествие во времени закончено. Сходим на берег, и ноги еще несколько минут чувствуют ту самую мерную качку, тот самый глухой стук в костях.

Энкхейзен встречает вечерней тишиной. Хотел было предложить сходить в деревню прошлого века, но она уже закрыта для посетителей. Нахожу причал, где стояла «Олекса» по дороге в Амстердам. Место пустое. Вспоминаю и рассказываю про гусиные душегубки.

Обратно в Амстердам мчимся, как и в Хорн, на электричке. Скорость после паровоза кажется космической. Игнат засыпает мгновенно. На шее сувенирный свисток, на голове картонная фуражка. Таня кладет голову мне на плечо. Вглядываюсь в темное окно.

В голове нет мыслей. Только стук колес, запах угля, рев свистка, лицо капитана у штурвала и бескрайняя серебристая вода.

Этот день — про то, как замедлиться. Как стать частью истории, пожить, как жили раньше, пусть несколько часов. И про то, как потом снова вернуться в свою колею, отправиться в путь на нашей маленькой яхте в неопределенное завтра.

При подъезде к городу глаз цепляется за освещенные окна голландских домов. Голые — ни тюлей, ни занавесок. Обои, столы, телевизоры, цветы, люстры — все, как на ладони.

— Как в аквариуме, — вслух произносит Таня.

— Может, им нечего прятать? — выдвигаю предположение.

До свидания, Амстердам! Здравствуй, морской простор!

Идем вдоль каналов, и нас обгоняет жизнь. С мостиков кричат веселые компании. Органично вливаемся в поток людей, и он несет нас к шуму и свету. В самих каналах давка из открытых лодок, набитых людьми. Они танцуют, орут песни, пускают дым кальянов в розовеющее вечернее небо. Апогеем становится поворот на узкую улочку недалеко от квартала Красных фонарей. Здесь уже люди не идут, толкаются. Музыка из каждого бара бьет по ушам, свет неоновых вывесок режет глаза. В какой-то момент над головами пролетает старый велосипед и с плеском исчезает в черной воде. Все вокруг хохочут. Игнат прижимается ко мне, его восторг сменяется напряжением.

— Папа, очень шумно, — жалуется он.

Разворачиваемся и пытаемся пробиться против людского потока. Нам нужна тишина. Уходим в сторону нахоженных кварталов. Шум постепенно стихает, сменяясь эхом наших шагов по гранитной набережной.

Перебираемся к яхт-клубу Sixhaven. Ворота закрыты, но калитка для пешеходов открыта. На понтонах тихо, только поскрипывают фалы о мачты. Мы идем к «Олексе», которая мирно спит на новом месте.

Место «Альбины» пустует, только цепь с замком лежит на причале. «Смылись», — посещает мысль.

Проходим мимо харбмастера. Тот встречает спокойным взглядом.

— Ваши знакомые уплыли. Но все оплатили. И за себя, и даже за сутки для «Олексы».

Возвращаемся к яхте. На столике кокпита, запаянная в пленку, лежит палка копченой колбасы, рядом две банки пива.

— И что нам с этим делать? — спрашиваю я сам себя.

Секунды две стоим, молчим.

— Доставай стаканы под пиво — произносит Таня.

Игнат тянется к колбасе:

— Это нам?

— Да, это нам.

Вскрываю банки, а Таня нарезает колбасу на бутерброды.

Но для Игната день еще не закончился. Он замечает огни на воде — это те самые три плавучие игровые баржи, что днем были полны детей. Сейчас они почти пусты, но огни еще горят.

— Папа, можно я сбегаю?!

И, не дожидаясь ответа, мчится по пирсу. Исчезает в лабиринте сеток и канатов, а через секунду оттуда доносится его счастливый визг. Таня еле держится на ногах. Садится на палубе, наблюдая, как темная фигурка Игната мелькает на фоне иллюминации города.

Ровно в половине первого огни на баржах гаснут. Магический мир превращается в темные призрачные остовы.

— Игнат, все! — зову сына на яхту.

Он появляется из темноты, запыхавшийся, румяный, с глазами, в которых еще танцуют отблески прошедшего дня. Запрыгивает на палубу. И неожиданно заявляет:

— Я голодный!

Сидим в кокпите, слушая, как доносятся отголоски грохота гуляющего города: приглушенный бас музыки, далекие крики. Это как слушать море в ракушке. Внизу, в каюте, Таня уже спит. Игнат, доев бутерброд, засыпает у меня на коленях. Сегодня мы преодолели сотни миль эмоций. И теперь наш маленький корабль, крепко привязанный к голландскому понтону, в полной тишине качает нас к утру.

Я же, несмотря на активный день, не могу уснуть. Просчитываю выход. Завтра в море, и это бодрит.

Будильник будит в пять утра. Темно. Соседние яхты спят. Помощник харбмастера помогает отчалить. На реке пропускаем круглосуточный паром, что связывает южный и северный берега города. От ярких огней пирсов центрального вокзала Амстердама уходим на запад. Таня приносит из каюты кофе и подсаживается к Игнату, который дремлет в кокпите.

Оставляем по правому борту советскую подводную лодку — ныне дискотеку — которую мне как-то удалось посетить. Каменные набережные сменяются зелеными откосами, дома становятся реже. Город нас отпускает.

Светает. Бескрайние польдеры. Вокруг луга, прочерченные ровными канавами. Проходим мимо фермы с красной крышей и ветряной мельницей. Та лениво вращает своими крыльями. Воздух наполнен приятными нотами скошенной травы и сырой земли.

Шлюзование проходит быстро, почти без ожидания. Когда тяжелые стальные ворота с грохотом открываются, в лицо бьет резкий йодистый и бесконечно свободный запах Северного моря.

Приходит ветер. Огибаем суровый силуэт форта Ильмуиден. Тот стоит посреди реки, охраняя Амстердам от нападения с моря. Впереди бескрайность. Тяжелые серо-зеленые волны, кое-где видны барашки — гребни из белой пены. У горизонта темные полоски грузовых судов. Крики чаек, парящих на ветру. Соленые брызги на губах.

Таня поднимает паруса. «Олекса» оживает, с креном набирает ход. Глушим двигатель. Впереди лишь ветер, горизонт и безудержный зов открытого моря.

У края континента

Дельфины и капризы погоды

Игнат окончательно проснулся. Передаю руль жене. Спускаюсь в каюту, завариваю чай и разливаю в чашки фарфорового сервиза. Прихватываю багет и поднимаюсь наверх.

Таня у румпеля в напряжении, ее взгляд мечется между наполненным ветром парусом и горизонтом. Она приноравливается к яхте, ловит баланс руля и шкотов. Ее уголки губ ползут вверх.

Наши глаза встречаются. Улыбаюсь в ответ.

Передаю ей чай, становлюсь за руль. Игнат тоже не прочь перекусить.

Идем курсом бакштаг, ветер северный — семь-восемь узлов. Форштевень беззвучно и уверенно разрезает гладь. Только пригубил чай, как по правому борту появляются дельфины. Сначала один темный плавник, затем еще, и еще. Не два-три, а целая стая. Они синхронно выныривают, их гладкие блестящие спины разрезают воду в пяти метрах от нас, выдыхая короткие фонтанчики брызг.

— Смотри, смотри, какие большие! — Игнат вскакивает с банки. В одной руке держит чашку, в другой — батон. Его восторженный крик прерывает накатившая волна. Чтобы не растянуться на палубе, хватается за леер. Чашка с чаем и хлеб улетают за борт.

Растерянно глядит на меня.

— Я случайно…

Внутри меня проносится вихрем досада за потерю.

— Да брось, вон же дельфины! — говорю я вслух, а думаю про себя: «Осталось три негритёнка».

Дельфины плывут параллельным курсом, заглядывают на борт черными бусинами умных глаз. Кажется, они тоже смеются.

Мы все трое завороженно наблюдаем за этим подарком моря. Магия длится минут десять, потом дельфины внезапно исчезают, растворившись в глубине.

— Кажется, я уже видел эту стаю, — вспоминаю купание Павла неделю тому назад.

Таня убирает наш перекус, окатывает место, где чашка Игната, улетая за борт, залила чаем.

— Красивые чашки, — подмечает она. — Раньше не видела их на борту.

— Максим подарил. Жаль, что потихоньку убывают. От сервиза осталось только три, как раз на каждого из нас.

Игнат идет на нос яхты с биноклем и становится нашим главным наблюдателем.

«Олекса» идет на юг вдоль бесконечного песчаного пляжа. Небо чистое, только расчерчено белыми нитями следов реактивных самолетов.

Ближе к горизонту проходит главный фарватер. Тянется череда гигантов — неспешные силуэты контейнеровозов и танкеров, похожие на движущиеся города. Они плывут в Роттердам или из него. На их фоне наша яхта — просто скорлупка. Ближе видны паруса — белые и цветные треугольники других яхтсменов, решивших, как и мы, воспользоваться утренним временем.

До полудня наслаждаемся плавным пятиузловым ходом. Но голландская погода — дама переменчивая. Приходит западный ветер, набирает силу и начинает крутить. Море меняет характер. Ласковая рябь сменяется упругой волной, которая бьет перпендикулярно в борт.

«Олекса» подпрыгивает, брызги холодной соленой воды долетают до кокпита. Азарт Игната сменяется молчанием. Он возвращается в кокпит.

— Все в порядке? — обнимает его Таня.

— Нормально… — бормочет сын. Но по лицу видно, что это не так. Пришла морская болезнь.

Когда береговая линия Гааги начала маячить вдалеке, Игнат замолкает окончательно. Лежит на банке, укутанный пледом. Он не плачет, просто смотрит вверх на облака, и все его тело говорит о тошноте и полной потере сил.

— Держись, скоро причалим, — пытается подбодрить его Татьяна.

Каждый новый толчок волны заставляет сына ежиться. В его глазах — желание поскорее оказаться на твердой земле.

Дело к вечеру. Делаю поворот, Таня перенастраивает паруса. Игнат поспал, но легче ему не стало. Открывается вид на курорт Схевенинген с его высоким пирсом, похожим на скелет гигантского морского зверя. Глаза устремлены на входные маяки порта Гааги.

Проходим между длинными молами, и сразу становится тише. Волна успокаивается, остается лишь мелкая зыбь. Заводим двигатель и убираем грот. Держим курс вглубь, в яхтенную марину. Вода здесь абсолютно спокойная. Спускаем стаксель. По берегам — аккуратные дома, велосипедные дорожки. В яхт-клубе полно мест. Сегодняшний процесс швартовки кажется самым прекрасным на свете ритуалом.

Глушу мотор. Тишина. Лишь редкий стук фалов о мачту. Игнат поднимает голову. Медленно, осторожно выпрямляется.

— Приплыли! — тихая улыбка касается его лица.

Жена спускается в каюту. Готовит суп и сухари. Сын проходит по палубе, садится у края борта, свешивает ноги к воде и смотрит вокруг: на чистые прогулочные катера по соседству, на чаек, которые уже устроились на ближайшей мачте в надежде на угощение, на небо, которое здесь, в гавани, кажется спокойнее.

— Больше не качает, — констатирует Игнат. В его голосе слышно огромное облегчение. Испытание морем позади.

— Останемся на завтра здесь, — безапелляционно заявляет Таня. — Меня тоже укачало, но не так сильно.

— Прикачаетесь, — ободряю их обоих. — Прикачка — обычное дело. Два дня — и как рукой снимет.

Команда не поддерживает мой настрой. Как только сын приходит в себя, сходим на берег. Вместе отправляемся к начальнику марины. Позже ужинаем и с борта любуемся, как солнце клонится к океану. Вода в марине приобретает насыщенный золотистый цвет.

Миниатюрная достопримечательность

День в Гааге начинается с гулкого эха доков и крика чаек. Игнат просыпается первым и сразу лезет в кокпит.

— Мы сегодня к маленьким домикам? — спрашивает, напоминая про обещание попасть в «Мадюродам». Мы прочитали об этом мире в миниатюре вчера на плакате в гавани.

Выходим на набережную. Город встречает широкими проспектами. Едем трамваем. Стоим в кассе за билетами в страну, где чувствуешь себя Гулливером. Заходим на территорию.

— Пап, вон там коровы! Настоящие! — восхищается сын, показывая на микроскопическую ферму.

С супругой смеемся его восторгу. Идем к домам. Красота этого места — в безупречной, очень скрупулезной детализации. Идеальный, блестящий мирок, застывший в вечном летнем дне. Игнат застывает у каждого здания, которые ниже его. Его мир сузился до этой волшебной страны.

Я же завороженно наблюдаю за тщательно проработкой миниатюр. Возле модели королевского дворца нас окликают:

— Извините, вы из Польши?

Перед нами молодой парень в очках, с рюкзаком студента. Представляется Марком, изучает урбанистику и подрабатывает здесь гидом. Разговариваем на польском.

— Я видел, как ваш сын смотрит. Это же магия, правда? — оглядывает нас парень. — Я проведу вам небольшую экскурсию?

Соглашаемся.

Он проводит с нами минут двадцать, рассказывая об экспонатах. Просим рассказать немного про историю музея.

— Открыт он сразу после войны. Назван «Мадюродам» по фамилии парня, Георга Мадюро, который воевал в голландском сопротивлении. Погиб в возрасте 21 года. А окончание «дам» — это как город, Амстердам, например. Получается… город памяти Мадюро.

Это памятник, который живет трамвайчиками, мельницами, смеется детским смехом.

— И самое важное, — продолжает Марк, — весь доход отсюда идет на благотворительность. На социальные проекты. Так завещали родители Мадюро, построившие этот городок. Каждый ваш билет — это реальная кому-то помощь.

Он замолкает, а мы молча разглядываем макет в миниатюре. Теперь он видится по-другому.

Заметив, как Игнат не отрывает глаз от маленькой фигурки рабочего, который красит крошечный мост, Марк улыбается и что-то ищет в кармане жилетки.

— Держи, — говорит он и протягивает Игнату маленькую металлическую фигурку матроса в тельняшке и традиционных широких голландских штанах-клешах. — Это тебе сувенир. Пусть плавает с вами.

Игнат замирает, берет фигурку, разглядывает складки на штанах и полоски на тельняшке.

— Спасибо большое!

Покидает музей Игнат неохотно, Таня смеется:

— Единственный город, где он чувствует себя великаном.

Возвращаемся на яхту через центр Гааги пешком. Город представляется другим — строгим, деловым. Проходим мимо Дворца Мира, массивного здания из красного кирпича и серого камня, где заседает Международный суд.

Наполненные впечатлениями, добираемся в марину. У нашего понтона новое соседство — видавшая виды яхта метров девяти длиной. На ее корме — флаг США и выцветшая от солнца наклейка «Florida».

У трапа играет в классики девочка. Лет шести, в потрепанных шортах. Русые волосы собраны в беспорядочный хвост. Она на секунду замирает, увидев Игната, а потом, без лишних слов, издает клич и пускается вдоль понтона в бешеную скачку. Игнат, вторя ее крикам, бросается за этой девочкой.

Минут десять они носятся, играя в салки. Затем возвращаются к нам. Бросают камешки в воду. Девочка, представившаяся Алисой, говорит на чистом русском с едва уловимым американским акцентом.

— Я два дня не бегала! — выдыхает она, останавливаясь. — На лодке скучно. Когда погода плохая… ой-ой как скучно!

Она показывает Игнату здоровенный синяк на коленке, а потом еще один на бедре.

— Видишь? Это я вчера заимела. Качка была. Летела через всю каюту — бац! Мама говорит, надо в койке сидеть либо… — она хитро щурится, — надевать велосипедный шлем, чтобы ходить! Правда, смешно?

Игнат разглядывает синяки с уважением.

На палубу выходят родители Алисы. Худощавый невысокий мужчина, словно вечный мальчишка с усталыми глазами.

— Наши, что ли?

Обрадованно протягивает руку:

— Сергей.

— Ирина — представляется молодая женщина.

Разговорились. Оказывается, они из Питера. Уехали в Америку по грин-карте. Пять лет прожили в Майами. Сергей рассказывает про диплом шкипера, полученный еще на Васильевском острове.

— Думал, в Штатах буду капитанить, — рассказывает он, наливая чай в жестяные кружки прямо на пирсе. — Ан нет! Бумаги не те, опыт не тот. Приходилось вертеться. Последнее место моей работы — ночная мойка пассажирских самолетов в аэропорту. Представляешь, ночь, ты один с аппаратом высокого давления, а вокруг эти гигантские «Боинги» стоят, как спящие киты.

Ирина кивает:

— Соскучились по своему, родному. Решили назад, но не просто так. Купили «Верный» за три тысячи долларов. И пошли домой, через океан. Три месяца уже прошло.

— Из английского Лоустофта только что, два дня сюда добирались, — добавляет Сергей. — А вы с ребенком на семнадцати футах? Респект!

Мы говорим о погоде, о маршрутах. Они жалуются на холод Северного моря, мы — на качку. Глядим на детей, которые носятся по причалу, выплескивая энергию, накопленную за дни морского заточения.

Соломоново решение

Девять вечера. Расходимся по яхтам. Я прорабатываю маршрут на завтра. Очень напряженные воды. Приливы-отливы с 2-3-узловым переменным течением. Бешеный трафик судов у входов в Европорт. Хорошо хотя бы, что ветер умеренный — в десяток узлов.

С темнотой заканчиваю расчеты. Игнат спит в каюте, рядом на подушке лежит металлический матрос. Выбираюсь в кокпит к супруге. Взгляд сам находит огни яхты «Верный», и слова их дочери Алисы о скуке и синяках висят в воздухе неким укором. Видимо, Таня тоже думает об этом же.

— До Бреста недели две ходу. Чем Игнат будет заниматься все это время? — размышляет Татьяна вслух.

— Завтра идем до Влиссингена, — сообщаю свое решение. Еще не отказываюсь от идеи пройтись морем.

— Посмотрим по обстановке. Если Игнату будет тяжело — свернем в спокойные внутренние воды. Все, спать, в восемь часов выход.

Скидываем швартовы, уходим из Гааги. Игнат дудит в туманный горн, прощаясь с Алисой. Через пятнадцать минут, миновав массивные молы, «Олекса» снова в море.

Поставили паруса. Игнат и Таня устраиваются на носу, свесив ноги за леер. Ветер западный. Вереница грузовых судов медленно прижимает нас к берегу. Начинает проявляться монотонная качка. Сначала она даже забавляет, но через полчаса уже укачивает. Веселье на носу затихает. Игнат и Таня возвращаются в кокпит. Достают имбирные леденцы и пытаются поймать линию горизонта, как точку опоры.

Для меня это уже не наслаждение, а работа. Работа по достижению цели — быстрее бы пройти сегодняшний путь. Пляж слева кажется бесконечным, а силуэт Хук-ван-Холланда на горизонте — почти неподвижным. Вижу, как Игнат молча борется с дурнотой. Глядит на белые следы самолетов в небе и на корабельных гигантов на фарватере. Они обгоняют нас так невозмутимо, будто мы стоим.

— Папа, — говорит он тихо, — я должен любить яхтинг потому, что я твой сын?

Вопрос повисает в воздухе, резкий и недетский. Он бьет прямо в солнечное сплетение. Замираю от неожиданности. Таня переводит взгляд с сына на меня. Простой вопрос сносит мой план «красивого морского путешествия семьи». Для мальчишки это не романтика. Это теснота, неудобство, чуждый и иногда пугающий мир, где его укачивает, а папа почему-то получает от этого мира непонятный восторг.

Оборачиваюсь к жене. Таня светится своей спокойной, все понимающей улыбкой.

— Цель же не яхта. Цель — быть вместе, — произносит она. — И вместе видеть мир, и вместе получать от путешествия удовольствие.

— Что ж, идем по каналам, и будет совсем другая история, — подвожу итог ее фразе.

— Игнат, прощайся с морем! За тем мысом сворачиваем, идем в Роттердам, а дальше только реками и каналами.

Вроде ничего не изменилось, но Игнат стал выглядеть живее. Настроение творит чудеса. На борту вновь появились улыбки. Начинаем наперебой придумывать плюсы нового плана.

— По каналам не качает совсем, — начинает Таня. — Никакой морской болезни. С Игнатом сможем спокойно играть в настольные игры прямо на ходу.

— Да! — подхватываю я и чувствую, как вдруг возникшая тяжесть улетучивается. — И мы сможем стать, где только захотим, в любой момент, будь то в лесу или прямо в центре города у любого кафе!

— Можно каждый день играть в футбол, — добавляет Игнат.

— И каждую ночь мы будем ночевать у берега на новом месте, — продолжает жена. — Сегодня у мельницы, завтра в тени собора. Постоянная смена картинки.

— И велосипед! В нем сейчас путаются шкоты! А без мачты он — наш главный экспедиционный транспорт! От любого шлюза — вперед, за свежими круассанами!

— И безопаснее, — добавляет Таня. Мы оба понимаем: в канале, за каменными берегами, будет спокойнее за маленького человека.

— А мне не нужно переживать за ветра, за расписание приливов и отливов, за свободные места в морских маринах — прямо кричу с восторгом. — Эге-гей!

С этими мыслями подходим к входу в канал Ньиве-Ватервег — рукотворному рукаву реки Рейн. Видим всю его мощь. Это гигантские ворота в материк, ворота в сердце Европы шириной с целую долину. Их охраняют два мола, уходящие в море, как руки великана. А между ними — неумолимый, четко расписанный порядок движения. Судовой фарватер, отмеченный красными и зелеными буями, похож на автостраду. В обоих направлениях расторопно с неотвратимой гравитационной силой двигается процессия судов-исполинов.

— Как-то мне страшновато, — произносит Игнат. — Они нас не раздавят?

Наша яхта в шесть метров на фоне этих громадин выглядит потерявшейся спасательной шлюпкой.

Выкручиваю рацию на волну трафик-контроля, и она оглашает округу: «Maersk Seoul, вам зеленый свет до бакена 12», «MSC Aurora, приготовьтесь к маневру».

Под этот шум заводим двигатель и скидываем паруса. Ветер стихает, но мое напряжение не уходит. Идем вдоль фарватера, не рискуя пересекать его.

Корабли замедляют ход, к некоторым подходят буксиры. Мы же словно в гипнотическом трансе индустриального пейзажа. Бесконечные стены кранов, похожих на стальных динозавров, горами сложенные контейнеры всех цветов радуги, запах металла, масла и чуждой химии из трюмов судов.

Прижимаю яхту к берегу. С бокового канала прямо навстречу выходит старая баржа. На палубе целое хозяйство: две козы, сушится белье, в клетке кричит петух. На лужайке из дерна мужчина пьет кофе, не глядя на проплывающий танкер. Из рубки нам машет женщина. Плавучий дом-ферма. Голландская водная жизнь в действии.

Проплываем под лебединым изгибом моста Эразма. Город Роттердам сменяет порт. Я жду окна, чтобы пересечь фарватер. Оно появляется только через час. Вижу отходящий танкер, за ним просвет.

— Держитесь! — кричу своим пассажирам и даю полный газ.

«Олекса» прыгает с волны на волну, пересекая водную автостраду. Всего-то несколько минут. Корма размером с многоквартирный дом проплывает мимо.

А потом поворот, и открывается вход в марину Эйсселмонде. После гигантизма порта это как возвращение домой. Вызываю диспетчера, нам указывают понтон.

Момент швартовки и глубочайшее облегчение. Заглушенный мотор, брошенные швартовы. Тишина, нарушаемая только звоном снастей на соседних яхтах. По причалу проходит пара, кивает:

— Все в порядке?

— Все в порядке, — весело отвечаем мы. И это действительно правда.

Ноев ковчег по-голландски

Провели уборку на борту и покидаем яхту. Направляемся в сторону клубного дома. На входе в гавань показался патрульный катер. Медленно движется к нашему борту. Боец в камуфляже переписывает название, делает несколько снимков на планшет. Останавливаюсь и отправляюсь обратно к «Олексе». Но катер разворачивается и уходит. На меня никто не обратил внимания.

Заходим к харбмастеру оплачивать стоянку. За воду, свет и душ с нас взяли всего шесть евро. Это самая дешевая стоянка во всей Голландии. Хороший спортивный клуб, потому как муниципальный. Начальник марины кивает в сторону канала:

— Пограничников видели? Доложил им по рации, что вы здесь. Обязан докладывать про неевропейские флаги. У них сейчас… — он многозначительно хмыкает, — напряженка. Сканы ваших виз тоже внесу им в базу. Документы у вас в порядке, поэтому — хорошего вечера. — Расплывается в улыбке.

Оформив расчет, покидаем марину и направляемся к ряду высоких, похожих на общежития домов, что стоят напротив акватории клуба. Между ними — огромная спортивная площадка. Не просто горка и пара качелей, а целый комплекс: баскетбольное кольцо, сетка для волейбола, несколько горок разных конфигураций, веревочные лазы. Площадка не пустует. Много местных. Не сказать, что они голландцы. Скорее, эмигранты, что живут здесь десятки лет. Турки, марокканцы. Легко находим общий язык — смех детей и язык жестов универсальны. Выпиваем по бутылке пива с одним из отцов, Ахмедом, пока наши жены катаются с детьми с горки. Его сын, восьмилетний Омар, учит Игната забираться на самую сложную сетку. Закат накрывает нас длинной тенью домов. Расходимся.

С мыслью, что завтра будем снимать мачту и начинать жизнь катерменов, идем ужинать и готовиться ко сну. Снова иду к харбмастеру с вопросом: можно ли заняться переоборудованием яхты?

— Не советую, — качает он головой, глядя на небо за окном. — Вы же пока по рукавам Рейна пойдете. Это не тихая река. Тут и ветра с моря налетают, и приливы-отливы чувствуются, и мелей хватает. Парус в запасе — ваша страховка. Может, и не понадобится, но с ним спокойнее.

Логика железная, повременю разоружаться, пока не дойдем до Бельгии.

Утро начинается с яркого солнца. Над мариной Схевенингена чистое голубое небо. После вчерашней качки команда в хорошем настроении. Быстро завтракаем, собираемся и отдаем швартовы.

Ветер слабый, северо-западный, всего три-четыре узла. Чтобы выйти из гавани, заводим мотор. Но тут же, у самого выхода, поднимаем паруса. «Олекса» лениво, почти по-кошачьи, разваливается на курсе бакштаг. Плавно идем на юго-восток, оставляя позади высокий пирс. Игнат бодрый и довольный, сидит в кокпите с игрушками. Тане тоже хорошо. С удовольствие, ловит редкие порывы ветра.

День обещает быть простым и приятным. Тут же по левому борту на фоне серого промышленного вида появляется силуэт, слишком большой и кругловатый для обычного судна. Проступают детали. Массивное строение из светлой, почти желтой древесины, крепко сколоченное из мощных брусьев. Оно не плывет, оно возвышается над водой, и это как-то неестественно.

— Папа, это что? — Игнат вскакивает, тычет пальцем в сооружение.

— Не верю… — бормочу, вглядываясь в загадочный объект. — Да это же… ковчег. Ноев ковчег.

Подходим ближе. Гигантское судно из сосны стоит у тихого берега. Длина — с футбольное поле. Рядом информационный щит. Причаливаем к небольшому понтону, пришвартованному к этому левиафану. Одолевает любопытство, которое сильнее намеченного графика похода.

Заходим внутрь. Три палубы, заполненные манекенами животных. От крошечных мышей до слонов почти в натуральную величину. Воздух пахнет деревом и пылью. Игнат в восторге, бегает от жирафа к носорогу. Нам с Таней интересна сама идея: в XXI веке кто-то построил копию библейского судна по старым меркам в 300 локтей. Читаем историю: голландец Йохан Хейберс сварил каркас из барж, обшил скандинавской сосной. Хотел плыть в Лондон, теперь планирует в Израиль. Собирает пожертвования.

Размеры поразительны, но по мне как-то все по-бутафорски. Деревянный корпус библейских размеров покоится на сцепке из металлических барж. Контраст поражает: древний, почти сказочный образ и утилитарная, грубая реальность голландского судостроения. Но то, что автор сам собрал его своими руками, поражает.

Пока ходим по «библейским» палубам, погода портится. Набежали тучи, заморосил дождь. Спускаемся с ковчега на причал. Игнат притих. Смотрит на мокрые доски, на серую воду в канале. Спускаемся в каюту перекусить.

Стекло иллюминатора «Олексы» мутнеет от дождевых капель. Барабанная дробь по палубе сливается в сплошной шум. Дождь. Пронизывающий, голландский, и косой от упругого ветра.

Игнат следит за потоками, стекающими по стеклу. Его энтузиазм уплывает вместе с последними сухими пятнами на причале.

— Не хочу на палубу, — констатирует он мрачно. — Что, теперь сидеть в каюте?

Таня достает планшет, нужен план дальнейших действий. Пока листаю на планшете карты в поисках следующего укрытия, взгляд выхватывает афишу на стене причальной будки. «Linquenda» — историческая парусная баржа 1898 года. Экскурсии до Виллемстада. Отправление через два часа. Ищу город Виллемстад — это как раз по нашему пути.

Показываю фото Игнату: темный деревянный корпус, высокая мачта, огромный парус.

— Хочешь, поплывем на нем?

Он оживает моментально.

— Мы на нем? А «Олекса»?

— «Олекса» пойдет своим ходом, — объясняю, глядя на жену. — Я сам поведу ее. А вы с мамой поплывете на барже. Встретимся в крепости Виллемстад, она в виде звезды. Как на этой картинке.

Таня после секундного раздумья кивает. Разделиться — меньшее зло, чем скука ребенка взаперти каюты.

Холодный дождь нам не помеха

Укладываемся по койкам на дневной адмиральский сон. Спустя час выбираемся под дождь в кокпит. Сидим под зонтиками. Обычными городскими зонтиками.

«Linquenda» проявляется из дождевой пелены. Он не просто баржа, он кусок истории на плаву. Длинный, почти тридцать метров, корпус из темного, почти черного дуба, просмоленный и потертый, но не ветхий — крепкий, как беловежский зубр. Борт, чуть ниже планширя выкрашен белой краской. Вышуе выведены простые суровые буквы: «LINQUENDA. HARLINGEN. 1898». На носу массивный железный рым, в который вплетена веревка толщиной в руку. Высокая, чуть наклоненная вперед мачта из цельного ствола сосны. У руля стоит мужчина лет шестидесяти с плотной, коренастой фигурой докера. Глубокие морщины у глаз, короткая седая щетина, нос с горбинкой. На нем не красивая морская форма, а протертые на коленях рабочие брюки, толстый свитер и поверх старый непромокаемый костюм цвета хаки, поблекший от солнца и соли. На голове не фуражка, а вязаная темно-синяя шапка. Он бросает на причал один оценивающий взгляд и одним плавным движением огромного штурвала, похожего на колесо телеги, прижимает тяжелую баржу к бетону так мягко, что не слышно даже скрежета кранцев. С борта ловко спрыгивает девушка в ярко-желтом дождевике. Это Сара, как мы потом узнаем, его внучка. Она накидывает петлю на кнехт. Подходим к ней, говорим, что на прогулку.

— Поднимайтесь! Быстрее, под палубным тентом будет суше! — в ее голосе слышен твердый, спокойный акцент.

Игнат в своей непромокайке тянет Таню за руку. Мы переглядываемся:

— Удачи!

— Не потеряй нас.

Они поднимаются по трапу и исчезают за высоким бортом. Остаюсь на мокром причале и слышу обрывки диалога сверху.

— Добро пожаловать на борт «Linquenda», — басит капитан. — Не смотрите, что баржа старая. Она за свою жизнь перевезла больше грузов, чем десяток современных металлических барж. Торф, сыр, кирпичи. Все, чем жила страна. Теперь она на пенсии. Катает любопытных. И детей. Особенно детей.

Возвращаюсь на «Олексу». Вижу, как новые пассажиры подтягиваются к «Linquenda». Завожу двигатель. Отдаю швартовы, отхожу и встаю чуть поодаль, наблюдая.

Я вижу, как капитан и его внучка Сара снимают брезент с огромного свертка у подножия мачты. Это грот. Цвета тяжелых сливок, плотный, не новый.

— Подъем! — раздается команда. Вроде негромкая, но слышна через шум дождя.

Огромное, тяжелое полотнище цвета сливок ползет вверх по мачте. Вижу, как Игнат, запрокинув голову, не сводит с него глаз. Парус наполняется влажным ветром с глухим шлепком. На «Linquenda» начинается движение. Несмотря на дождь, экипаж и туристы выбрались из-под кормового укрытия. Тишину нарушает не только дождь, но и скрип дерева. Баржа медленно, величаво отходит от берега.

Не охота под дождем возиться с парусами, просто даю газ. «Олекса» легко обгоняет тяжелодума. Вижу, как капитан одной рукой держит штурвал, а другой указывает Игнату на что-то на берегу. Его движения неторопливы, уверенны. Это его дом, его бизнес. Небольшой, не пафосный. Три рейса в неделю, если позволяет погода. Он любит своих пассажиров, особенно детей, потому что они не спрашивают «почему так медленно», они просто живут в этом «медленно».

Иду мимо, машу рукой. Игнат, держась за леер, машет в ответ. Таня под тентом, кивает мне. Читаю на ее лице беспокойство, то ли по поводу ухудшающейся погоды, то ли по поводу нашего разделения. Оставляю их позади в дождевой дымке.

Температура падает до двенадцати градусов, ветер пронизывающий. Веду «Олексу» по главному руслу на юг. Под аккомпанемент барабанной дроби по палубе осознаю, что я один. Ветер бьет дождевыми струями в лицо. Видимость не ахти. Взгляд на фарватер, затем круговой обзор, затем на карту планшета в водонепроницаемом чехле. Чувства обострены. Слышу, как под килем шуршит принесенная течением ветка. Чувствую, как яхта по-другому, чуть вязче идет по наполненной дождем воде.

Проплываю мимо залитых полей, мокрых коров, понуро стоящих под деревьями. Мимо современных вилл с панорамными окнами, за которыми видны сухие, светлые интерьеры. Контраст бьет по нервам. Я в стихии. Они в уюте. Мои там, на барже, где, наверное, уже пахнет дымком от буржуйки и заваренным чаем.

Оборачиваюсь назад. Темный парус баржи далеко. Он почти сливается с серым небом. Сбавляю газ, позволяю медленному судну приблизиться. На повороте канала ветер для него почти попутный. «Linquenda» идет увереннее. Парус туго наполнен ветром. Вижу, как капитан правит, а девушка что-то объясняет небольшой группе пассажиров, собравшимся под тентом. Вижу, как Таня протягивает Игнату кружку. Вижу, как он, не выпуская ее из рук, смотрит на парус, на снасти. Канал не похож на туристскую открытку с идиллическими мельницами. Это оживленная водная магистраль. Прямая, широкая, вымощенная не асфальтом, а состоящая из мутной серо-зеленой воды.

С двух сторон — низкие, поросшие камышом дамбы. За ними уходят в дождевую дымку плоские поля, разрезанные нитями более узких каналов. Но сам фарватер живет своей, стремительной жизнью.

Несмотря на сплошную стену дождя, по каналу движется целый флот. Больше всего в глаза бросаются скоростные катамараны — белые, стремительные, похожие на космические челноки. Они не плывут, они режут воду. Даже с дальнего расстояния слышен нарастающий гул их двигателей, похожий на реактивный. Когда они проносятся мимо «Олексы» тридцатиузловым ходом, кажется, будто мимо пролетает поезд. От их корпусов отходят не волны, а целые водяные холмы, которые через несколько секунд обрушиваются на берега мощной, хлюпающей бородой. «Олекса» в этот момент клюет носом, подпрыгивает на резкой встречной волне, и на палубу летит веер ледяных брызг. Расписание этих быстроходных небольших судов не зависит от дождя. Они связывают Роттердам с Дордрехтом и дальше, и их желтые силуэты мелькают в серой пелене каждые двадцать-тридцать минут.

А еще паруса вновь поражают. В такую погоду, когда, кажется, всякая романтика должна прятаться под крышей, они повсюду. Это не туристические аттракционы. Это голландцы. В ярких оранжевых и желтых непромокаемых костюмах, в шапках-балаклавах они стоят у рулей своих яхт, будто выросли из палуб. Белые, красные, синие треугольники парусов уверенно тянут лодки против ветра и дождя. Клиперы, кечи, небольшие солинги с семьями на борту. Они лавируют между могучими грузовыми баржами и несущимися катамаранами, как велосипедисты на скоростной трассе. Дождь для них не помеха, а просто условие. Сквозь шум мотора и плеск волн иногда доносится смех или короткая команда на голландском. Они — часть этого пейзажа, такая же неотъемлемая, как ивы на дамбах или бетонные шлюзы вдалеке. Мне даже совестно, что иду под мотором.

Между этими двумя мирами — стремительным миром скорости и неспешным, но упрямым миром парусов — снуют самоходные баржи с контейнерами и щебнем. Они идут неспешно, с достоинством, и их волна тяжелая, длинная, но предсказуемая. Возле Дордрехта, где канал сужается, вливаясь в старое русло Мааса, картина становится особенно плотной. Нужно постоянно смотреть по сторонам: слева обгоняет катамаран, справа на встречном курсе идет баржа под зеленым брезентом, а прямо по курсу, пересекая канал под углом, не спеша уходит на свой боковой рукав парусник с поднятым стакселем. Воздух наполнен гулом, плеском и тихим скрипом снастей.

А над всем этим — низкое небо, из которого без конца сыплется то мелкая, как пыль, морось, то крупные хлещущие в лицо струи.

Баржа, которая всё видела

Канал выпрямляется, ветер дует почти в лоб. На барже «Linquenda» снова начинается работа: парус убирают, сворачивают эту огромную мокрую тряпку. Снова слышится глухой рокот двигателя. На «Олексе» выкручиваю газ и ухожу вперед, в сторону Виллемстада. Уже проступают в дождевой дымке острый шпиль и валы стен.

Левая Виллемстадская гавань встречает пустой. Всего гаваней три. Левая от звезды, центральная прямо за крепостными стенами, и правая — закрытый яхт-клуб.

Причаливаю к гостевому понтону. Помимо основных швартовых закрепляю и дополнительные шпринги. Стараюсь избавить яхту от ерзания вдоль причала при набегающей волне проходящих судов. Залезаю в каюту, скидываю мокрый дождевик, ставлю чайник. И жду.

Через окошко вижу, как дождь начинает стихать, а потом и вовсе прекращается. Небо на западе светлеет. И вот, на блестящей, уже почти спокойной воде, появляется темный профиль «Linquenda». Он уходит к историческому причалу за крепостные стены. Выскакиваю на берег и спешу пробраться в город — встречать свой экипаж.

Вижу, как пассажиры сходят по трапу. Игнат сходит не сам, его несет на руках тот самый капитан. Мужчина ставит его на причал, что-то говорит, хлопает по плечу.

— А собаку звали Брак. Он спал вон в той будке. И охранял груз от воров. Теперь будка пустая. Но иногда в шторм мне кажется, что я слышу, как он поскрипывает цепью, — доносится рассказ капитана. — Прощай, матрос, и спрашивай отца про узлы.

Игнат кидает «До свидания!» так громко, что пугает чаек, и бежит ко мне.

— Папа, ты видел, как мы круто под парусом шли! Прямо под дождем! А потом был горячий шоколад из такого железного котла. А капитан Клаас дал мне позвонить в рынду. И показал, где раньше жила его собака, в маленькой будке на палубе.

Таня идет следом, ее лицо раскраснелось от ветра.

— Это было волшебно, — говорит она. — Совсем другая тишина. Только постукивание дождя по парусу. Ни качки, ни тошноты, крен и только.

Идем в город ужинать. Находим кафе в старом здании. Игнат не умолкает.

— А завтра мы поплывем на «Олексе»?

— Да, завтра на «Олексе».

— Ну ладно, — вздыхает он, как взрослый, принявший решение. — Все вместе. Но на барже… там интереснее.

— Клаас водил его повсюду. Показывал каюту — там две узкие койки, буржуйка, полка с книгами по морскому делу. Все миниатюрное, но идеально продуманное. Рассказывал, что раньше на барже жила вся семья — жена, пятеро детей. И собака. И все помещались. А Сара, внучка, всех поила горячим шоколадом из огромного котла. Она помогает деду с мая по октябрь, а зимой учится в университете на морского биолога. Это не аттракцион, Дима. Это… продолжение жизни этого корабля. Просто в новой роли.

Игнат, размазывая пюре по тарелке, вдруг говорит:

— А капитан Клаас сказал, что его баржа всё видела. И она всё помнит.

— Помнит что?

— Всё, — серьезно отвечает Игнат. — Просто она не говорит. Она покачивается.

Вечером в марине над крепостью зажигаются звезды. Игнат спит, прижав к себе деревянную игрушку — маленький tjalk, купленный на барже. Мы с Таней сидим в кокпите. Небо очистилось, над стенами крепости горят звезды. Влажный воздух свеж и чист.

Глядя на звезды, думаю об этой фразе: «Баржа всё помнит». Да, «Linquenda» не просто корабль. Это молчаливый свидетель. И Клаас не просто предприниматель, он хранитель. Его бизнес — не доход, а способ сохранить память на плаву. И сегодня он поделился этой памятью с нами. С моим сыном, который на несколько часов перестал быть ребенком в лодке, а стал матросом на барже из прошлого. И в этом был смысл всего дня.

Наша «Олекса» тихо покачивается на волнах. Завтра снова побежим на юг. Но сегодняшний день, медленный, мокрый и настоящий, останется с нами. Как напоминание: у моря много кораблей. Главное — вовремя увидеть нужный парус.

Утро в Виллемстаде начинается с сырого холода. Термометр в кокпите «Олексы» показывает +14, и с воды тянет промозглой свежестью. Но упрямый северо-западный ветер уже разворачивается. Он дует теперь с востока — ровный, сухой, обещает к обеду плюс 25 градусов и настоящее лето. Пока яхта отогревается на первом солнце, решаем прогуляться.

Поднимаемся на крепостной вал. Городок внизу — ровные улицы, прямые каналы. На валу — трава, овцы, старые пушки. И бетонная коробка дота, вросшая в землю. Сын тычет пальцем в ржавые петли. Лезем внутрь. Пахнет плесенью, сыростью и покоем.

— Здесь солдаты сидели, ожидая нападения? — спрашивает Игнат.

— Редкий экземпляр. Практически не стрелял, — слышу рядом речь по-польски. Оборачиваюсь. Женщина в ярких кроссовках с палками для ходьбы. Лет семьдесят, но взгляд цепкий, живой.

— Агнешка, — представляется она, кивая. Говорит с легким акцентом, на «р» мягко. — Вы туристы? Откуда? — окидывает нас оценивающим, но доброжелательным взглядом.

— Мы путешествуем из Бреста, — отвечает Таня.

— А, из Франции! Была у вас, красиво там, — Агнешка кивает, в ее глазах мелькает легкое недоумение. — Хотя… простите, услышала русскую речь, подумала: вы наверняка из России. Ведь ваш акцент…

— Нет, не французский, — уточняю, — мы из белорусского Бреста. Это восточней Польши.

Она на секунду задумалась, словно перебирая в памяти карту.

— Беларусь… Брест… Знаете, стыдно признаться, но я только в общих чертах представляю, где это. Где-то на востоке, да? Раньше это был СССР. А сейчас… независимое государство? Совершенно не слежу за новостями, простите. Мой кругозор — это в основном наши водные каналы.

— Не беда. Теперь, если что, можете сказать, что встречали семью из Бреста, который не французский.

Агнешка

Выбираемся на воздух. Женщина оперлась на палки, жестом указывает на дот.

— Шестое ноября сорок четвертого. Канадцы, пятая бронетанковая. Не полезли в лоб с воды, откуда их ждали, а подошли по земле. Провели фланговый маневр. Немцы, почуяв угрозу окружения, просто снялись и ушли. Поэтому тут у нас все целое. А канадцы понеслись дальше, на Шельду. Вообще, если смотреть по карте, — она провела рукой по воздуху, — то основную работу по освобождению Нидерландов проделала именно канадская 1-я армия. От Шельды осенью 44-го до севера страны весной 45-го. Это их главная кампания. И знаете, у нас тут есть местная гордость — мы отпраздновали победу на три дня раньше всех. Пятого мая 1945 года немцы капитулировали именно в Голландии, в Вагенингене. А общая капитуляция в Реймсе была только восьмого. Так что формально война для нас закончилась здесь, на этих валах, пятого числа.

Агнешка легко, вовсе не по-стариковски спускается с вала, приглашая следовать за ней к скамейке у воды. Сели. Сын принялся собирать камушки.

Она глядит на воду.

— Мой отец тоже воевал. Поляк. В дивизии Мачека, как раз с канадцами высадились. Он мне рассказывал, как их в ноябре 44-го тут, в Виллемстаде, встречали. Как героев. И они думали, что это только начало пути, что скоро дальше, на восток, к своей Польше пойдут. Я вас не задерживаю? — обращается к нам Агнешка.

Игнат играет на дорожках, а мы с Таней просим продолжить рассказ. Видно, что ей это приятно — сказать лишнее слово на языке, который в ее доме, как оказалось, уже почти не звучит. Ее муж — голландец, дети говорят по-нидерландски. А польский остается языком детства, разговоров с отцом. И теперь она говорит на нем чуть быстрее, живее, будто разминая давно не использованные мышцы.

— Он из Поморья, — продолжает она про отца. — Как началась война в тридцать девятом, после боев с группой на лодке ушел в Швецию. Потом через Норвегию во Францию, а оттуда в Англию. А там в Шотландию, где нашу новую армию с нуля собирали. Правительство в изгнании командиром поставило генерала Сикорского. Поляки тогда в Британии все рода войск создавали. И это была именно армия, не просто часть. Летчики, 303-я эскадрилья «Костюшко» в битве за Британию больше всех немцев сбила. И это только истребители, а были еще бомбардировочные эскадрильи, и транспортные, и даже свои десантники — 1-я отдельная парашютная бригада. Под Монте-Кассино и под Арнемом они с неба прыгали. На море свои подводники были. Еще в сентябре тридцать девятого подлодка «Вилк» прорвалась через проливы в Англию, чтобы дальше воевать. Потом и эсминцы, и даже целые флотилии поляки под британским флагом собрали, конвои в Атлантике охраняли.

Отец же попал в 1-ю польскую бронетанковую дивизию, которую только формировали. Это вам не просто часть. Это машина. Туда набирали тех, кто прорвался, как он. Всех, у кого польская кровь и злость на немцев. Правда, и другие добровольцы были. В основном из Канады, из Штатов. Их два года готовили. Танки английские, форма английская, а дух — наш, польский. Девиз у них был старый, еще от легионеров: «Za wolność Naszą i Waszą» — «За вашу и нашу свободу». Хорошие слова, да?

Потом с канадцами в Нормандии отбивают Бельгию, а весной 45-го уже здесь, в Голландии воюют. Дордрехт, например, полностью наша 1-я польская бронетанковая дивизия и освободила. Канадцы артиллерией бьют и с воздуха помогают, а город только наши танки и пехота брали. Уличные бои, каждый дом. Они его, Дордрехт, в апреле отбили. И думали: вот он, скоро конец, скоро домой, в Польшу. А потом… потом выяснилось, что дорога домой для них закрыта. Новая власть в Варшаве, — она определила это особенно четко, — объявила всех, кто воевал не под советским началом, предателями. Двести тысяч польских военных — в предатели. Логика, конечно, железная: ты земли от захватчиков освобождаешь, а тебя же в изменники и записывают.

Она говорит это с напряжением, не как констатацию факта:

— Но отец не был человеком, который ломается. Голландцы, кстати, себя достойно повели. В благодарность за освобождение многим нашим, как моим родителям, дали шанс остаться. Небольшая квартирка, работа. Он с мамой тут и встретился, она тоже из польской эмигрантской семьи была. Жизнь построили. Он на верфи в Дордрехте инженером работал. Я уже здесь родилась.

Агнешка оглядывается на свой аккуратный, вымеренный городок.

— Живем нормально. Муж, Ханс, на пенсии, в основном дома, в саду копается, документальные фильмы смотрит. Дети разъехались. Сын в Амстердаме, дочь в Роттердаме. Навещают. А я… да вот, тропы эти все знаю, в общество краеведов вхожу, иногда импровизированные экскурсии провожу. Город люблю. Он у нас тихий, спокойный.

Она снова поворачивается к нам, и лицо ее становится серьезным, деловым.

— Самое тяжелое для папы было даже не то, что дом потерян. А то, что стена между поляками возникла невидимая. Отец родных увидел только в девяностых, когда они к нему приехали. Сам он, когда стало можно и его звали, отвечал: «Я из той Польши ушел. А в эту я на пятьдесят лет опоздал». И все. Не поехал. Клеймо «предателя» с них так и не сняли, пока он был жив. Оно выцвело уже после, когда времена поменялись.

Агнешка встает, поправляет рюкзак за спиной.

— Так что этот дот, — она кивает на бетонный короб на валу, — для меня не памятник войне. А памятник военному здравомыслию, что наши кирпичи спасло. И памятник тем канадцам, которые всю эту кровавую работу сделали. А настоящая крепость, которую мой отец штурмовал и не взял, была не из бетона. Она была из лжи и политики. И против таких танки бессильны.

Берет палки.

— Ну все, мне пора. Ханс обед ждет. Приятно было поболтать.

Кивает и идет вдоль канала, неспешно, но уверенно. Мы еще сидим на скамье. Ветер с востока крепчает, гонит по воде рябь.

Обходим звезду по периметру. Каждый луч-бастион носит свое имя и хранит характер. На одном — игровая площадка для местных детей. На другом — просто лужайка, где старик выгуливает упрямого спаниеля. С третьего открывается вид на гавань, где уже швартуются туристические кораблики — деревянные пассажирские суда, стилизованные под старину. Их капитаны в тельняшках и кепках ловко орудуют баграми, причаливая к берегу и высаживая толпы туристов с фотоаппаратами. На полчаса тихий городок взрывается многоязычным гамом, а потом стихает, будто его и не было.

Недоразумение с утопленником

Спускаемся в сам городок внутри звезды. Он игрушечный. Мощеные улицы, домики с островерхими крышами, покрашенные в охру, терракоту, темно-зеленый. Все упирается в центральную площадь с ратушей и церковью. Здесь жизнь идет неспешно. Пара велосипедистов, открытый гестхаус, пара кафе. Мы заходим в одно, «De Haven». За стойкой мужчина лет тридцати с умными спокойными глазами, но уже с легкой усталостью в уголках рта.

Разговорились. Его зовут Йорис. Он коренной житель.

— Туристы? На яхте? Молодцы, — одобряет он. — Красиво тут, да. Только красота эта… не кормит всех.

— А вы чем занимаетесь, если не секрет? — спрашиваю, ожидая услышать что-то про сувениры или экскурсии.

— Управляю этим кафе. И помогаю отцу с фермой за каналом, — пожимает плечами Йорис. — Тут, в крепости, всех работ на всех не хватит. Музей, два ресторана, пара лавок — и все. Мои ровесники разъехались. Остаемся те, кто держится за корни, или приезжие, кто тишину купил.

Он машет рукой в сторону окна, в сторону силуэта мельницы на вальном бастионе, что мы видели.

— Вон мельницу продают. Красивая, да? А толку. Содержать ее дороже, чем дом. Кто купит? Слышал, хотят в бутик-отель переделать. Будет по пятьсот евро за ночь, и ни одного местного внутри, кроме горничной.

В его словах не злоба, а спокойная, голландская констатация факта. Крепость живет двумя жизнями: парадной для приезжих и тихой, будничной, которая потихоньку сжимается, как шагреневая кожа.

Мы идем смотреть на ту самую мельницу поближе. Она величественна и немного печальна. Ее крылья неподвижны. На заборе висит табличка: «Продается». Игнат спрашивает, почему она не крутится.

— Наверное, мельнику нечего молоть. Или некому.

Солнце раскочегарило камни, в каюте градусник разогрелся до тридцати. Мы покидаем город, отдаем швартовы и выходим под мотором в реку. Ширина ее — более двух километров. Несмотря на попутный ветер, парус не расправляем. С западной стороны над водой тянется длинный мост. Мы же сворачиваем на юг, чтобы уйти из вод Рейна. Сразу упираемся в шлюз. Пристраиваемся за грузовыми кораблями у стенки в ожидании шлюзовки. Зеленый свет. Медленно идем за последним большегрузом. Но перед нашим носом семафор вспыхивает красным.

«Странно», — говорю сам себе.

Оживает рация на 16 канале. Спрашивают «Олексу». Отвечаю на вызов.

— Вам следует дальше идти. Сразу за западным валом есть малый шлюз для яхт, — дают указания по рации.

В узкой бетонной камере уже стоят, прижавшись к стенкам, три парусника — две голландские шхуны и немецкий кеч, и рыжая мотолодка с бельгийским флагом. Дожидаются только нас.

Таня выходит на нос яхты, вывешивает кранцы. Игнат увязывается за ней. Вписываю «Олексу» в оставшийся зазор шлюза. Сверху, с высокого мостика, дежурный в синей робе кивает. Чугунные створки смыкаются за нашей кормой почти беззвучно. Вода начинает плавно прибывать, движение воды замечаешь только по тому, как медленно скрываются зеленые пятна водорослей внизу. Соседи по борту протягивают сыну пачку конфет. Перебрасываемся с ними незначительными фразами. Через пятнадцать минут мы уже на новом уровне.

Створки расходятся, и впереди открывается ширь залива Волкерак.

После выхода сразу гашу мотор. Ставим большой грот и геную. Другие парусники также расправляют паруса. Затихает звук уходящей моторки. Наша яхтенная белая кавалькада скользит, словно призраки, в полной тишине, нарушаемой только шепотом воды за бортом. Идем со скоростью велосипедиста, около пяти узлов. Бесконечные луга по берегам изредка прерываются аккуратными фермами с красными крышами. Стаи чаек сопровождают нас. Кажется, будто пребываем в другом, параллельном мире. Залив плавно разворачивается на запад. Два часа легкого хода — и добираемся до Синт-Филипсланд. Парусная флотилия уходит дальше к открытому морю. Мы же прижимаемся к левому берегу. Нам нужно строго на юг, в Бельгию, и нужно попасть в канал Шельда-Рейн. Между нами и левым берегом — несколько небольших островков. Прижимаюсь к ним поближе.

— Там что-то белое виднеется, — подает голос мой юнга Игнат.

Действительно, у небольшого островка — белое пятно. Таня берет бинокль.

— Это кранец. Давай подберем, чего ему в камышах теряться, — предлагает она.

Набиваем грот, чтобы скинуть часть ветра, стаксель, наоборот, отпускаем, чтобы не забирал много ветра. Совершаю маневр. Таня берет багор и вместе с Игнатом выходит на нос яхты.

Медленно, но все еще под парусами подходим к берегу, где у камышей плавает кранец. До него метров пять, три, два… Полностью обезветриваю передний парус. Таня, стоя в полный рост, протягивает багор к кранцу, но, касаясь его веревочной петли, неожиданно выпрямляется.

— Эх, проходим мимо, — говорит она, глядя на кранец, — там утопленник.

— Там утопленник, утопленник! Кранец привязан к нему, — вторит ей почему-то весело Игнат.

Ошарашенный, секунду осмысливаю сказанное. Перекладываю руль на глубину и, повернувшись к корме, резко завожу двигатель. Оборачиваюсь к команде.

Таня вопросительно смотрит на меня.

— Папа, не урони нас, — кричит сын и бежит ко мне. — Что случилось?

— Так утопленник же, — говорю, — кому-то нужно сообщить. Достаю рацию, соображаю, каковы должны быть мои действия.

Таня спускается в кокпит.

— Дим, да успокойся. Там катер утопленный, а кранец к нему привязан.

Я уставился на неё обалдело, во мне еще клокочет не успокоенная тревога. Сажусь на банку, глушу двигатель.

— Стаксель набей и следи за парусами, поворачиваем в канал, — обращаюсь к ней. И, немного помедлив: — Выражайтесь впредь понятней. А то утопленник, утопленник. Я так и подумал, что мертвец под водой.

Паутина индустрии

Скользим дальше по широкой глади канала Шельда-Рейн. По правому борту среди ухоженных лугов и ферм под красной черепицей взгляд неожиданно выхватывает низкие бетонные плиты, почти вросшие в землю. Это что, дот? Его амбразуры по-прежнему направлены через водную гладь, создавая внезапный, тревожный диссонанс с мирной действительностью.

Слева, на пологом берегу рядом с ветрогенераторами, виднеется массивное, похожее на бронированную черепаху сооружение — каземат для противотанкового орудия. Его серый, покрытый лишайником бетон выглядит древним курганом. Но суровая геометрия бойницы не оставляет сомнений о его прошлом.

Час хода — и достигаем города Толен. Справа появляются небольшие причалы с катерками, высокие деревянные мостки и целые колонии живописных домов-барж — «воонботов», вросших в илистый откос берега. Воздух наполнен соленым дыханием близкой Восточной Шельды, смешанным с ароматом свежескошенной травы. Вообще канал, как граница: слева — сельская идиллия полей, справа — инженерный масштаб осушенных земель. Он воплощает в себе саму суть Нидерландов: вечный диалог земли и воды.

Жена рулит. На камбузе варю кофе. Сын на крыше рубки раскрашивает карту.