Бесплатный фрагмент - Мёртвые подписи

Мёртвые подписи

«Мёртвые подписи» — нуарный детектив с чёрным юмором о том, как в Омске можно «умереть» не выходя из очереди за кофе: достаточно одной подписи, одной печати и одного убедительного портрета.

Художник Сергей Терещ, который рисует лица для ритуального салона, получает странный заказ: сделать портрет человека так, чтобы в него поверили. Почти сразу становится ясно: портрет нужен не для памяти, а для схемы — где нотариус, ритуалка и театр работают как части одного механизма, превращающего живых в «мертвых» на бумаге.

Вместе с психологом Юлькой, актрисой-помрежем Наташей, жёсткой следовательницей Лидой, военным Пекой и «камерщиком» Дэном Терещ пытается удержаться на грани: не стать соучастником и не стать следующим «несчастным случаем». Их путь — от вежливых угроз до премьеры, где самая важная сделка проходит не на сцене, а в гримёрке.

Это история о том, что иногда победа выглядит не как фейерверк, а как простая вещь: ты остался жив и не дал подписать себя заочно.

Глава 1. Лицо без биографии

Омск просыпался как обычно: серый снег, серое небо и серые люди, которые упорно делают вид, что это «не серость», а «сибирская сдержанность». Терещ терпеть не мог эти формулировки. Он вообще не любил, когда жизнь пытаются загримировать красивыми словами — уж слишком много раз видел, чем заканчивается грим, если под ним пустота.

В мастерской при ритуальной фирме было тепло и пахло кофе. Кофе был настолько дешёвым, что его можно было использовать как средство от ностальгии: выпил — и сразу вспомнил, почему раньше пил чай. Терещ поставил кружку на край стола, чтобы не задеть тростью. Трость стояла рядом — как дисциплинарная палка для организма: «иди ровно, не геройствуй».

Он начал ходить с ней пять лет назад. До этого были коляска, костыли, ходунки и злость — плотная, как бетон. А ещё раньше — полтора месяца комы, про которые он знал только по рассказам, потому что собственная память в тот период честно вышла покурить и вернулась не вся.

Иногда ему снилось, что он лежит где-то под стеклом, и люди обсуждают его так, будто он предмет. В такие ночи он просыпался злой и бодрый. Злость вообще была его батарейкой: вспыхивал быстро, отходил тоже быстро и не держал зла — просто потому что держать его было физически тяжело, как держать штангу на вытянутых руках. В прошлом он бы удержал. В прошлом он был КМС по тяжёлой атлетике, пару лет боксировал, а потом решил, что лучший спорт — это «кто быстрее доедет до финиша и не улетит в столб».

Финиш, как выяснилось, умел подкрадываться без предупреждения.

Сейчас Терещ рисовал портреты для табличек и рамок. В народе это называли «портрет на памятник», а он называл — «последняя корректировка». У покойников никто не спрашивает, хотят ли они выглядеть «как при жизни». Родня хочет. Родня всегда хочет не правду, а утешение.

Дверь в мастерскую приоткрылась, и внутрь просочилась торжественность на двух ногах — Глеб Аркадьевич, директор. Служебная кличка — Панихида. Не потому, что он был плохой человек, а потому что даже когда просил степлер, звучал так, будто объявляет минуту молчания.

— Серёжа, — произнёс Панихида так, словно извинялся перед Вселенной. — Есть заказ. Срочный.

— У нас тут всё срочное, — буркнул Терещ. — Даже чай остывает по приказу.

Панихида сделал вид, что не понял шутки. Он умел: у него была врождённая иммунная система против юмора сотрудников.

— Клиент… нервничает, — сказал он и положил на стол папку. — Просит достойно. И просит не задавать лишних вопросов.

— Это у нас в прайсе? — Терещ приподнял бровь. — «Достойно, без вопросов, с доставкой на совесть»?

Панихида вздохнул.

— Серёжа…

— Ладно, — Терещ взял папку. — Давайте сюда вашу драматургию.

Внутри была фотография, данные, копии документов и листочек с номером мессенджера. На фото — мужчина лет сорока пяти. Лицо аккуратное, почти красивое, как будто его собирали в приложении «собери себе биографию».

Терещ сделал то, что делал всегда: не смотрел «на человека» — смотрел на несостыковки. У него это осталось ещё со времён резчика по камню. Камень не прощает торопливых линий. Лицо — тоже.

— Свет, — тихо сказал он.

— Что? — Панихида наклонился.

— Свет на лице. Видите? — Терещ поднёс фото ближе к лампе. — Тут источник справа. А тень под носом уходит влево. Но вот здесь, на щеке, тень наоборот. Так не бывает.

— Бывает, если фотка плохая, — неуверенно сказал Панихида.

— Бывает, если фотка собрана, — отрезал Терещ. — И ухо.

— Ухо?

— Ухо как будто от другого мужика. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы мозг чесался.

Панихида нервно сглотнул. Он не любил, когда «чешется» что-то, кроме бухгалтерии.

— Серёжа, я вас прошу… Не надо.

— Чего не надо? Думать?

— Подозревать. Это похоронные услуги, а не следственный комитет.

— Ага, — Терещ хмыкнул. — У нас просто тоже люди исчезают. Только обычно окончательно.

Панихида замялся, как будто хотел сказать что-то важное и одновременно хотел, чтобы оно не существовало.

— Клиент сказал, что заберёт к закрытию, — тихо добавил он. — И… просил, чтобы работу делали только вы.

— Ну конечно, — Терещ закатил глаза. — Ему, значит, «без вопросов», а мне — персональная ответственность. Люблю людей.

Панихида быстро кивнул и ушёл, будто боялся задержаться рядом с сомнениями и подхватить их, как простуду.

Терещ остался один. Он снова посмотрел на фото и почувствовал странную вещь: на этом лице не было биографии. Морщинки были, но «правильные». Взгляд был, но «общий». Как будто кто-то лепил не человека, а роль.

Он достал лист бумаги, набросал грубую схему освещения и отметил «ухо». Потом добавил ещё один пункт: «кожа слишком ровная». Это было похоже на ретушь, но не ту, что делает родственник в телефоне, а ту, что делает человек, который хочет, чтобы экспертиза не зацепилась.

И тут в коридоре бахнуло голосом, который не умел шептать даже на кладбище.

— Терещ! Ты живой?

Терещ не успел ответить, как в дверях появился Петька. Пека. Лет тридцать шесть, плечи — как шкаф, взгляд — как инструкция. Подполковник РВСН, действующий военный, из тех, кто в любом помещении сначала отмечает выходы, а потом уже людей.

Он уже пару лет как жил в Москве — «по работе», то есть по той самой работе, которая не спрашивает, нравится ли тебе город и хочешь ли ты видеть друзей чаще, чем раз в год.

— Я тут, — сказал Терещ. — Ты чего орёшь? Здесь вообще-то офис, а не стартовая площадка.

— Это у тебя офис, — Пека оглядел мастерскую. — А у меня после Москвы любая комната кажется маленькой. И да, ты трубку почему не берёшь?

— Потому что я не на службе, — Терещ ткнул тростью в пол. — Я на работе.

Пека посмотрел на трость так, как смотрят на то, что бесит, но трогать нельзя.

— Как нога?

— Нога как нога. На месте.

— Нормальный ответ был бы: «болит/не болит», — сухо сказал Пека.

— Нормальный ответ я оставил в коме, — отрезал Терещ. — Ты чего прилетел?

Пека достал телефон и молча показал экран. Сообщение от Наташки:

«Если будут спрашивать — я ничего не видела. В театр не приходите. Особенно ты.»

Терещ почувствовал, как внутри всё собирается в одну линию — как в боксе перед ударом. Вспышка — и холод.

— Она в Омске? — спросил он.

— На гастролях театра, — коротко сказал Пека. — Да. И она перестала отвечать.

— «Особенно ты» — это, конечно, красиво, — Терещ бросил взгляд на друга. — Она знает, что тебя этим заведёт.

— Она знает, что меня этим остановит, — поправил Пека. — И если она пыталась меня остановить — значит, там что-то реальное.

Терещ молча вытащил из папки фото и положил на стол.

— У меня тут тоже «реальное». Заказ на портрет. Но лицо… странное.

Пека посмотрел. Сначала — как обычный человек. Потом — как военный, который понял, что «обычный» объект может быть миной.

— Обычный мужик, — сказал он. И тут же добавил: — Но неприятный.

— Потому что собран, — Терещ ткнул в ухо. — Видишь?

Пека прищурился.

— Вижу. Или ты меня заразил своей художественной паранойей.

— Это не паранойя, — Терещ криво усмехнулся. — Это опыт. У меня раньше тоже было хобби — делать вид, что всё под контролем. Кончилось плохо.

Пека молчал секунду. Потом убрал телефон.

— Поехали к Наташке, — сказал он.

— Петь, — Терещ поднял бровь, — а ты не хочешь сначала позвонить, спросить у неё нормально?

— Я уже, — сухо ответил Пека. — Тишина.

Терещ вздохнул, взял папку, трость и куртку.

— Ладно. Только предупреждаю: если ты начнёшь командовать, я тебя стукну.

— Тростью? — уточнил Пека.

— Нет, — Терещ посмотрел на него честно. — Морально. Тростью я экономлю шаги. Блин, ну его на… Поехали.

Пека кивнул — и впервые за минуту позволил себе улыбнуться.

— Вот это я понимаю: рабочий настрой. Омск ещё не знает, что к нему прилетел центральный аппарат беды.

Терещ фыркнул.

— Ты — центральный аппарат беды. А я — художник по последствиям.

Они вышли из мастерской, и Терещ впервые за долгое время поймал себя на простой, злой мысли: если кто-то научился «рисовать» людей на бумаге так, чтобы они исчезали в реальности — значит, ему придётся научиться рисовать обратно.

Глава 2. Театр, где правда репетирует

Дорога до театра заняла ровно столько, чтобы Терещ успел разозлиться три раза и остыть два. Пека вёл машину так, будто на приборной панели кроме спидометра был ещё один циферблат — «успеть, пока не стало поздно». Он не гнал, нет — он ехал ровно, без суеты, но эта ровность пугала больше скорости: так ездят люди, которые заранее прикинули худший вариант и не хотят давать ему шанса.

— Слушай, — Терещ покосился на него. — Ты когда успел стать таким спокойным? Москва так портит или звание?

— Меня не Москва сделала спокойным, — сухо сказал Пека. — Меня сделала нервная система. Она просто сгорела раньше тебя.

— Понятно. У тебя там вместо нервов — проводка по ГОСТу.

— А у тебя вместо проводки — кто-то постоянно искрит, — отрезал Пека и тут же добавил, почти человечески: — Не начинай только. Я и так… на грани.

Терещ хмыкнул. Для Пеки признание «на грани» было как для других «я в панике». Он вообще не любил эмоции в открытом виде. Эмоции, по мнению подполковника, снижали точность попадания.

Театр стоял в центре, в здании с характерной для провинции архитектурой: колонны, пафос и ощущение, что это строили либо на века, либо «как получится». У входа курили двое: один худой, второй тоже худой, просто по-другому. Снег они стряхивали с рукавов так, будто это не снег, а подозрения.

— Мы туда так и зайдём? — Терещ кивнул на дверь. — Ты врываешься с криком «всем лежать», я — рисую фоторобот?

— Зайду я, — ответил Пека. — Ты подышишь.

— Петь, блин, я тебе не йога.

— Ты мне друг. И ты хромой. — Пека сказал это без жалости, как факт из паспорта. — Поэтому подышишь.

От его прямоты Терещ захотел, как обычно, огрызнуться, но вместо этого сделал то, что делал после ДТП чаще всего: проглотил гордость и оставил силы на дело.

Внутри было тепло и пахло пылью, гримом и чем-то сладким — то ли духами, то ли сиропом от кашля, который кто-то пил без закуски. У театров всегда такой запах: смесь лиц и масок.

— Служебный вход где? — Пека поймал в коридоре женщину с папкой.

— А вы кто? — женщина посмотрела на него так, как смотрят на человека, который забыл, что театр — это не военкомат.

Пека на секунду завис — реальный сбой системы. Он не понимал, что в театре не работает слово «подполковник» как универсальный ключ. Терещ еле заметно усмехнулся и шагнул вперёд.

— Мы к Наташе Терещ… к Наташе, помощнику режиссёра, — сказал он мягче. — Срочно. Она на связи пропала.

Женщина мгновенно стала серьёзнее. Театр любит слухи, но ещё больше театр любит живых людей — потому что живые двигают декорации.

— Толстячёнок? — уточнила она.

— Она самая, — кивнул Терещ. — А мы — её семья.

Слово «семья» сработало как пропуск. Женщина махнула рукой:

— По коридору, налево, вторая дверь. Только тихо — у нас репетиция, режиссёр нервный.

— Мы тоже нервные, — пробормотал Пека.

Они дошли до двери с табличкой «помреж». Изнутри слышался голос Наташки — и этот голос был лучшим доказательством, что она жива. Наташка могла говорить так, будто спорит с мирозданием, и мироздание ей должно.

— …я не могу «сделать красиво», — говорила она. — Я могу сделать быстро, могу сделать правильно, могу сделать «как вы хотите», но «красиво» — это к художникам, блин!

Терещ переглянулся с Пекой. Внутри у Пеки явно был конфликт: радость, что Наташка жива, и злость, что она устроила драму по расписанию.

Пека без стука открыл дверь.

Наташка стояла над столом, заваленным бумагами, а рядом сидел мужчина с лицом «я режиссёр, значит, страдаю профессионально». У Наташки были собранные волосы, куртка на спинке стула и выражение лица человека, который не спал два дня и держится на кофе, мате и чистой вредности.

— О, — сказала она, увидев их. — Приехали.

Пека шагнул вперёд.

— Ты почему не отвечаешь?

— Потому что я работаю, — отрезала Наташка. — Как и все нормальные люди, которые не имеют московской зарплаты и военной ипотеки.

— Ты мне сейчас зубы не заговаривай, — Пека понизил голос, но по сути он у него не понижался, а переходил в режим «команда тихо». — Ты сообщение прислала. «Не приходите». «Особенно ты». Это что было?

Режиссёр попытался вставить:

— Простите, а кто…

Наташка не глядя подняла ладонь:

— Сергей Викторович, вы идите покричите в другом месте. У меня тут семейная катастрофа. Она важнее вашей творческой.

Режиссёр открыл рот, но Терещ увидел: спорить с Наташкой в театре — это как спорить с декорацией, которая на тебя падает. Мужчина встал и ушёл, бормоча что-то про «дисциплину» и «хаос», то есть, по сути, про театр.

Как только дверь закрылась, Наташка выдохнула и стала на секунду не «помрежем», а просто младшей сестрой.

— Я не хотела, чтобы вы сюда лезли, — сказала она уже тише. — Особенно ты, Пека. Ты тут как пожарная проверка. Все сразу начинают вести себя прилично. А это заметно.

— Значит, есть кому «вести себя неприлично»? — Пека сузил глаза.

Наташка кивнула и посмотрела на Тереща.

— Серёг, я сейчас скажу, и ты меня не перебивай, ладно?

— Я вообще-то редко перебиваю, — соврал Терещ.

— У нас пропали печати.

— Театральные? — уточнил Пека.

— Если бы театральные, я бы радовалась, — Наташка нервно усмехнулась. — Старые печати «для антуража» — да. Но вместе с ними пропали папки под документы и спецгрим. Латекс, клей, пигменты. Не «синячок нарисовать», а «новое лицо собрать».

Терещ почувствовал, как внутри щёлкнуло: слово «собрать» прилепилось к его фотографии.

— Кто имеет доступ? — спросил Пека.

— Все и никто, — ответила Наташка. — Театр — это идеальное место для преступления: тут любой человек в чёрном может быть «техперсоналом», а любой чемодан — «реквизитом».

Терещ опёрся на трость и кивнул:

— Ты в сообщении писала «если будут спрашивать — я ничего не видела». Кто спрашивал?

Наташка поморщилась.

— Вчера… ко мне подошёл один тип. Вежливый. Даже слишком. Очки, голос такой… гладкий. Сказал: «Наталья Сергеевна, вы же у нас внимательная. А внимательным иногда тяжело живётся. Не усложняйте».

Пека напрягся так, будто ему на плечи положили штангу.

— Он представился?

— Нет. Но у него был бейджик. Пластик. Без фамилии. Просто «администратор». Я таких не видела раньше.

— И ты решила написать нам, — сказал Терещ.

— Я решила предупредить, — Наташка посмотрела на Пеку. — Потому что ты… ну ты же «решишь вопрос». А тут не тот вопрос, который решается силой.

Пека сжал челюсть.

— Не учи меня жить.

— Я тебя люблю, — сказала Наташка с такой интонацией, будто это тоже приказ. — Поэтому и учу.

Терещ кашлянул, чтобы не заржать. Ситуация была не смешная, но семейные сцены в их исполнении всегда имели оттенок чёрной комедии: смех как способ не дать страху командовать.

— Наташ, — сказал он, — ты слышала что-то конкретное? Имя? Фамилию?

Наташка кивнула и, как человек театра, сыграла паузу — ровно на секунду больше, чем нужно.

— Сегодня в курилке двое разговаривали. Не наши. Один сказал: «Лицо сделаем, печати есть, нотариуса подвинем». Второй ответил: «Портрет уже заказан».

Терещ медленно достал из папки фотографию и положил на стол. Наташка глянула — и побледнела так, будто ей резко стало стыдно за собственный юмор.

— Вот, — сказала она и ткнула пальцем в фамилию на бумажке. — Я слышала эту фамилию.

Пека наклонился, прочитал, и у него на секунду дрогнула бровь — единственная мимика, которую он позволял себе в кризис.

— Это уже не театр, — сказал он. — Это схема.

— Спасибо, капитан очевидность, — прошептала Наташка. Потом подняла глаза на Тереща. — Серёг, ты понимаешь, что они тебя тоже видели? Ты же сюда зашёл.

Терещ пожал плечами.

— Пусть. Я не умею быть невидимым. Я хожу с тростью, это вообще не камуфляж.

Пека уже доставал телефон.

— С этого момента ты не одна, — сказал он Наташке. — Ты едешь к Юльке.

— Я не поеду, — тут же вспыхнула Наташка. — У меня репетиция, у меня премьера, у меня режиссёр, у меня…

— У тебя жизнь, — отрезал Пека. — И я, блин, не собираюсь проверять, как быстро её можно испортить.

Наташка открыла рот, чтобы возразить, но Терещ тихо добавил:

— Толстячёнок, слушай его. Когда Пека говорит «блин», значит, он реально переживает.

Наташка фыркнула, но глаза у неё стали влажные — не от слёз, от злости на ситуацию.

— Ладно, — сказала она. — Но если Юлька меня прибьёт за то, что я притащилась без предупреждения, я буду вас обоих преследовать как привидение.

— В ритуалке у нас таких хватает, — Терещ криво усмехнулся. — Будешь стоять в углу и оценивать рамки.

Наташка уже почти улыбнулась, но тут из коридора донёсся звук: быстрые шаги, потом остановка прямо у двери — как будто кто-то подошёл и прислушался.

Пека поднял ладонь: молчать.

Тишина стала плотной. В этой тишине Терещ вдруг понял, что театр — идеальное место не только чтобы прятать лица, но и чтобы подслушивать: здесь стены тоньше совести.

За дверью раздался вежливый голос:

— Наталья Сергеевна, вас на минуту. Администрация просит.

Наташка посмотрела на Пеку. Пека посмотрел на Тереща. Терещ посмотрел на трость — и впервые пожалел, что трость не огнестрел.

— Скажи, что занята, — шепнул Терещ.

Наташка подошла к двери и громко, по-театральному бодро сказала:

— Сейчас! Только я штаны надену, а то у нас администрация нервная!

Пека чуть не поперхнулся.

За дверью повисла пауза — та самая, когда человек решает: смеяться или злиться, и выбирает «не показывать».

— Я подожду, — ответили снаружи слишком спокойно.

Пека тихо выругался, совсем по-армейски, без художественных изысков.

— Всё, — сказал он. — Выходим через служебный. Сейчас.

— А если там тоже ждут? — прошептала Наташка.

Пека коротко глянул на неё.

— Тогда будем импровизировать. Ты же театр любишь?

Терещ взял папку с фотографией и тростью двинулся к окну. Окно выходило во внутренний двор. Снизу — сугробы и мусорный бак, как символ культурной жизни.

— Прыгать не предлагаю, — сказал он. — Я не в том возрасте, чтобы доказывать позвоночнику, что он неправ.

Пека уже проверял дверь в соседний кабинет — оказалось, там кладовка с реквизитом. Наташка, увидев стойки, маски и коробки с надписью «ПЕЧАТИ (БУТАФОРИЯ)», нервно рассмеялась.

— Блин, — прошептала она. — У нас даже коробка подписана. Мы сами себе преступление упаковали.

Терещ посмотрел на коробку, потом на фото в папке и тихо сказал:

— Значит, кто-то очень рассчитывает, что люди вокруг — статисты.

В коридоре снова послышались шаги — уже ближе.

Пека повернулся к ним и впервые за день сказал без шуток:

— Дышим. Работаем. И никто не геройствует.

Терещ хотел ответить что-то колкое, но вместо этого просто кивнул. Потому что в этот момент он наконец понял: их история уже не про театр. Она про подписи. И про то, как легко сделать человека «мертвым», если у тебя есть печать, грим и чужая слабость.

Глава 3. Хвост, психолог и почти честная «управляйка»

Пека вывел их из театра так, будто у здания есть радиус поражения. Наташка шла рядом, прижимая к груди папку с какими-то ведомостями, как будто эти бумажки могли её прикрыть от реальности. Терещ тащился третьим — на трости, в режиме «догоню, но медленно и с ненавистью к архитектуре».

— Петь, — прошипел он, — ты сейчас так быстро меня эвакуируешь, что я начинаю подозревать: ты меня не спасти хочешь, а похоронить с гарантией.

— Это не похоронить, — не оборачиваясь, ответил Пека. — Это заранее исключить из списка потерь.

— Список потерь у него… — Наташка закатила глаза. — Блин, у нас в театре списки бывают только на реквизит. А вы меня так несёте, будто я бутафорский рояль.

— Рояль хотя бы молчит, — сухо сказал Пека.

Наташка фыркнула, но не спорила. Она знала: если Пека включил режим «везём», то обсуждать бессмысленно. Он вообще был из тех людей, которые внутри мягкие, но снаружи — бетон с уставом.

На парковке Пека остановился резко, как будто вспомнил, что жизнь любит подлянки.

— В машину — по очереди. — Он посмотрел на Тереща. — Ты сзади справа.

— Почему справа? — буркнул Терещ.

— Потому что слева я буду смотреть в зеркало. А справа — ты будешь живой.

— Аргумент, — Терещ кивнул, будто согласился не с приказом, а с математикой.

Наташка залезла первой, швырнула сумку на сиденье и пробормотала:

— Если мы умрём, я хочу, чтобы меня хоронили не через вашу ритуалку. Там директор так говорит, что даже покойник захочет уйти по-английски.

— Не переживай, — сказал Терещ, пристёгиваясь. — Если что, я тебя сам красиво нарисую.

— Спасибо, — Наташка повернулась к нему. — Только сделай мне на портрете пресс, как в двадцать.

— Это уже не портрет, — вздохнул Терещ. — Это реконструкция.

Пека завёл машину и поехал не по привычному маршруту, а по дворам, будто проверял, не сидит ли где-то судьба с радаром.

— Ты сейчас что делаешь? — спросил Терещ.

— Проверяю хвост, — ответил Пека.

— У нас хвост? — Наташка приподнялась.

— Пока нет. Но у таких схем хвост появляется быстро. Это как похоронный бизнес: если один заказ пошёл, второй сам подтянется.

— Петь, — Терещ поморщился, — ты сейчас сравнил слежку с похоронами?

— Я сравнил слежку с маркетингом, — спокойно сказал Пека. — Не путай.

Терещ посмотрел в заднее стекло. Машины ехали как обычно: кто-то торопился, кто-то «экономил тормоза», кто-то жил с мыслью «успею на зелёный». И всё же одна тёмная «Шкода» держалась на одинаковой дистанции. Не близко — чтобы не палиться, не далеко — чтобы не потерять.

— У нас хвост, — сказал Терещ.

— Уже заметил? — Пека не удивился.

— Я художник, — буркнул Терещ. — Меня жизнь научила: если кто-то долго смотрит, значит, либо любит, либо собирается подписать тебе приговор.

Наташка резко замолчала — это было страшнее её криков.

— Спокойно, — сказал Пека. — Никто не геройствует. Мы просто едем к Юльке и делаем вид, что мы нормальная семья с нормальными проблемами.

— Нормальная семья не ездит с хвостом, — шепнула Наташка.

— Нормальная семья вообще редко ездит вместе, — отрезал Терещ. — И это, между прочим, профилактика разводов.

Пека свернул ещё раз, потом ещё. «Шкода» повторила. Пека коротко кивнул сам себе — подтверждение получено.

— Окей, — сказал он. — Юльке не звоним обычным способом. Только по громкой, без деталей.

Он набрал Юльку. Та взяла почти сразу, как будто сидела у телефона с внутренним таймером «катастрофа подъезжает».

— Да? — её голос был спокойный, но спокойствие было рабочее, как у врача в приёмном.

— Юля, — сказал Пека. — Мы едем. С нами Наташа. Ты дома?

— Дома, — ответила Юлька. — А что случилось?

— Потом, — сказал Пека. — И… если увидишь тёмную машину во дворе — не стой у окна.

— Петь, — Юлька сделала паузу на полсекунды, — ты сейчас мне сказал «не стой у окна», и это звучит как «в твоей жизни начался сериал».

— Это не сериал. Это Россия, — буркнул Терещ. — Тут любой квест начинается с «у нас камеры не работают».

— Серёжа? — голос Юльки потеплел. — Ты тоже там?

— Ага, — сказал он. — Я в роли хромого свидетеля и художника по чужим лицам.

— Прекрасно, — сухо ответила Юлька. — Я, значит, буду психологом по вашим глупостям. Дверь закрою, чай поставлю и спрячусь в угол, чтобы не мешать героизму.

— Только без героизма, — отрезал Пека.

— Поздно, — сказала Юлька. — Вы уже позвонили.

Связь оборвалась, и Наташка нервно усмехнулась:

— Юлька — единственный человек, который может тебя унизить вежливо.

— Она психолог, — Терещ пожал плечами. — Это её служебное оружие.

Подъезд Юлькиного дома встретил их классикой: лампочка либо горит как прожектор, либо не горит вообще. Сегодня горела — ярко, подозрительно, будто кто-то заранее выставил сцену.

Пека припарковался не у самого подъезда, а чуть дальше. Терещ понял: подполковник не любит «идеальные ситуации» — он любит запасные варианты.

Они зашли в подъезд, поднялись. Терещ в середине лестницы поймал себя на мысли, что злится на своё тело. Не на боль — на темп. В такие моменты он вспоминал прошлое: как мог бежать, драться, таскать вес. Теперь он тащил только одно — упрямство.

Юлька открыла почти сразу. Домашний свитер, волосы в пучок, лицо — рабочее. У неё было то самое выражение школьного психолога, который за день видел три драки, один нервный срыв и пять «мама меня не понимает», и теперь смотрит на взрослых как на детей с дорогими проблемами.

— Так, — сказала она вместо приветствия. — Вы кто такие и почему вы пришли ко мне с театром?

— Мы семья, — сказала Наташка. — С осложнениями.

— Я вижу, — Юлька впустила их. — Проходите. И разувайтесь. Если вас будут убивать, пусть хотя бы без грязи на линолеуме.

— Юль! — Терещ не выдержал и хохотнул.

— Что? — Юлька подняла бровь. — Я рациональная. У меня дома порядок, а в вашей жизни — нет.

Наташка села на кухне и схватилась за кружку, как за якорь.

— Рассказывай, — сказал Пека. — По порядку. Без театральных «в первой сцене я страдала».

— По порядку скучно, — буркнула Наташка. — Но ладно… У нас пропали печати, папки, грим. Потом ко мне подошёл тип и сказал «не усложняй». Потом в курилке услышала: «лицо сделаем, документы подгонят, нотариуса подвинем, портрет уже заказан». И фамилию.

Терещ достал фото и положил на стол.

Юлька посмотрела и поморщилась:

— У него лицо как у человека, который в анкете пишет «характер спокойный», а потом режет людей в очереди.

— Вот! — Терещ ткнул пальцем в фото. — Оно «правильное». Слишком.

Пека кивнул:

— И слишком удобно. Портрет заказан заранее — значит, кого-то заранее готовят «умереть» на бумаге.

Юлька медленно поставила кружку.

— Петь, — сказала она. — Я сейчас спрошу как психолог. Ты уверен, что ты не накручиваешь?

— Юля, — ответил Пека. — Я не накручиваю. Я считаю вероятности.

— Вероятности чего? — спросила Наташка.

Пека посмотрел на неё так, как смотрят на человека, которому не хочется говорить плохие слова.

— Вероятности того, что вас захотят заткнуть.

Терещ вдруг услышал снизу звук двери. Потом шаги. Ровные. Не торопливые, не ленивые — целевые. Он поймал себя на том, что уже различает такие шаги на слух: это не «сосед за хлебом». Это «к вам».

— Тихо, — сказал он.

Пека сразу замолчал. Наташка замерла. Юлька посмотрела на Тереща и без слов поняла: сейчас будет неприятное.

Шаги поднялись на этаж. Остановились. Потом раздался стук в дверь — вежливый, аккуратный, почти культурный.

Юлька не двинулась. Она не была трусом — она просто была человеком, который умеет не делать глупостей в момент страха.

— Кто? — спросил Пека громко.

За дверью ответили таким голосом, что Терещу захотелось сразу сделать надпись на памятнике этому «артисту»: «Слишком старался».

— Управляющая компания. Нужно уточнить по соседям. Откройте, пожалуйста.

Наташка беззвучно прошептала: