Бесплатный фрагмент - Мы…

Серия длинных рассказов о сильных личностях, интересных людях и их необычной судьбе

«Под прицелом»

Он стоял и с ненавистью смотрел на черных свиней. Они рыли своими большими носами грязь под ногами, издавая при этом отвратительные звуки. Их огромные уши свисали на их неприятной морде, у мелких глаз постоянно крутились мухи. Свиньи то и дело толкали друг друга из-за нехватки места. Воздух был наполнен зловонным ароматом навоза, свежей, таящей земли.

«Как же они отвратительны, — подумал он, — наверное, все грешники, возвращаясь на землю, превращаются в свиней, и возятся в своем собственном дерьме и грязи всю жизнь»

— Долго еще там будешь стоять, иди прочь, мне пора кормить свиней! — окликнул его дед Макар, старый, весь исполосованный глубокими морщинами и имеющий такой суровый взгляд, от которого холод бежал по спине.

Дед Макар был когда-то обычным человеком. Обычным, но с необычной профессией. Он работал в органах, а в каких — предпочитал молчать. Даже его покойная жена, терпевшая его более пятнадцати лет, так и не смогла до конца понять этого человека.

Дед Макар взял два огромных ведра с какой-то жижей, и вылил в большое корыто. Свиньи туту же набросились на это поило и стали с визгом и жадностью поглощать все, что им предложили.

Он вновь с отвращением посмотрел на свирепое и голодное стадо жутких созданий и отвернулся.

— Проваливай, говорю тебе! — строго продолжил дед Макар.

Его старый от времени тулупчик был накрепко заштопан разными латками. Подул прохладный ветер. Оторванные временем заплатки шевелились на ветру. Дед Макар отвернулся, взял большую лопату и принялся чистить навоз, складывая его в большую телегу.

— Я могу помочь, — вдруг окликнул он деда, но дед Макар даже не обернулся и продолжил, кряхтя от усилий, складывать навоз.

В 30-е годы жизнь была не простой. Макар Ильич был человеком с суровым нравом. В характере его жили демоны.

Пробираясь по одинокой пустынной улочке Петербурга, он завернул в глухой проулок своего двора, по привычке оглянулся, не следил ли кто за ним и вошел в парадную. Ощупав все карманы, он с трудом нашел ключи от квартиры, и пока он в суровых выражениях бранился на жизнь, через щелку приоткрытой двери за ним наблюдала соседка, но едва заметив, что Макар Ильич ее заприметил, мигом захлопнула дверь и зашумела дверными шпингалетами.

Войдя в квартиру, он тут же направился к стоящей у икон пожилой женщине. Затушив свечи и лампады, он молча прошел на кухню.

— Что на ужин, мать?

— Антихрист, — тихо промолвила она, убирая подальше иконы.

— Я спросил, что на ужин?

Мать медленно побрела на кухню, достав припасенную к ужину сковороду с жареным картофелем. Потом достала рукой несколько помидоров из мутного рассола, положила в тарелку и посыпала все солью.

— Налей! — строго приказ Макар Ильич.

— Повод какой? — спросила пожилая женщина.

— Налей и не спрашивай.

Они сидели в тишине. Мать смотрела на сына и в её взгляде была тревога, жалость, злость от безысходности и тяжелая усталость. Она с ним мало говорила. Макар Ильич не любил разговоров. Он знал время, в котором он жил. Он ясно понимал, что от каждого сказанного в слух слова, может быть невероятно больно. И последствия могут быть непредсказуемые.

Встав из-за стола и вытерев рот, он кинул полотенце на стол и удалился. Мать, закрыв глаза руками, горько располагалась.

На утро Макар Ильич встал бодрым. Сегодня ему исполнялось 29 лет. Праздником дни рождения он никогда не считал. Мать вслед сыну буркнула пару слов поздравлений, но получив в ответ лишь кивок головой, опустилась на стул и достала альбом со старыми фотографиями. Её сын Макар рос один. Отца расстреляли при советской власти, и он, Макар Ильич, впитывал идеологию в себя как губка. Крепко укоренилась идея борьбы с врагами народа в его голове. Ничего не стало для него святым, кроме идеи. Не осталось в его сердце места жалости, состраданию, любви. Словно сотканная из лозунгов плоть, он представлял из себя молодого, но чудовищно безобразного по своей сути человека.

Скрывая свои рабочие дела, мать лишь догадывалась, кем работает её сын. Соседи не общались с нею, и она доживала свои дни в грустном одиночестве. Выходя на улицу, люди отворачивали взгляд, и даже тем, с кем она проработала почти тридцать лет на тканном заводе, старались не замечать ее.

Тоска пожирала ее силы. Одно лишь успокоительное средство — молитва, давала ей невидимую опору. Она молилась весь день: просила у Бога защиты и страстно верила, что он её, грешную, услышит.

Ходить в церковь она не могла. Но на Пасху пекла куличи и красила яйца, как учили её предки. А сын не принимал этой традиции, воротил нос от разговоров о Боге и постоянно напоминал о советской власти.

Однажды матери стало тяжело дышать. Она слегла и уже почти не вставала. Её сухие руки не двигались. На пожелтевшей от старости кожи, длинными линиями прочерчивались узорами синие вены. Лицо было угрюмое, но сохраняло материнскую нежность. Пытаясь улыбнуться, она сказала:

— Макарушка, сынок, похорони ты меня по-христиански. Батюшку из храма пригласи. Ничего более не прошу у тебя.

Увидев мать на предсмертном одре, Макар Ильич сел подле нее, положил голову на грудь и как в детстве, запел тихо колыбельную песню. Он слышал «тук-тук-тук», стучало сердце матери в его ухе, все медленнее и медленнее, все менее отчетливее слышались это стуки. А он пел ей песню. А сердце замедляло свой ход. И вот… Оно замолчало. Навеки прекратило свой ритм. Макар кинулся её обнять, закричал во все свое мужское естество «Мама!». Мама уже не чувствовала и не слышала, а он остался совершенно один на белом свете.

Макар Ильич сидел на низком табурете и чистил картофель. Его морщинистое лицо выражало суровое негодование. Он был погружен в тяжелые мысли. Он был настолько стар и немощен, что уже и сам позабыл, какой десяток лет жил на этой земле.

Старая телогрейка была в заплатках; купить бы новую, но денег тратить было жаль, а тут еще и до райцентра ехать придется. Так он и существовал, он уже не жил. Давно не жил! Соседи в его деревне давно поумирали. Он ходил на похороны и прощаясь с каждым отбывшим на тот свет, просил их прийти поскорее за ним. Но тяжелая ноша на его сердце была так велика, что земля не пускала его в свои недра.

Выпьет он горькой, закроет лицо огрубевшими руками, и плачет навзрыд. Как ребенок, не стесняясь.

Вот и завел он себе хряков. Вонь от них стояла на всю округу. Только жаловаться уже никто не шел. Все мирно лежали на погосте. В целой деревне, среди покосившихся от старости домов, жил он один. Как волк. И хотелось ему порой завыть, но что-то сдерживало его.

Макар Ильич сварил белую как снег картошку. Высыпал ее в миску и заправил сливочным маслом. Усевшись ближе к столу, в окне, стекла которого почернели от сажи и времени, заметил он знакомую фигуру. Он шел медленно, в руках его был сверток. Неизменная черная шляпа — котелок с маленькими полями придавала ему строгости вида.

Макар Ильич, лишь заметив этот силуэт, со всей силой стукнул своей ложкой по столу и отбросил ее в сторону. Накинул фуфайку и вышел на крыльцо.

— Тебе сказано было, убираться отсюда! Долго будешь охаживать мою деревню? Нет мне никакого интереса говорить с тобой. Уговорам я не поддаюсь. Будешь настойчив, ружье вынесу, стрелять я умею метко!

Захлопнув дверь, Макар Ильич направился трапезничать. Посмотрев в окно на стоявший вдали силуэт человека, дернул маленькую кружевную шторку и закрыл ею от себя нежеланного гостя.

После похорон матери Макар Ильич перестал быть человеком. Он никогда не был добр в хорошем понимании слова, а теперь и вовсе закрылся от всех.

Будучи на работе, он исполнял все команды так технично, так скрупулёзно, в срок и без ошибок. А иначе и нельзя было: он работал в очень серьезном ведомстве. Это ведомство не прощало ошибок.

Поступая на работу, Макар Ильич полагал, что занимается благим делом. Шел 1937 год. Приходя домой, он слышал стон и плач соседей. Он знал, что в эту ночь кто-то к кому-то приходил… Не просто так…

Донос — это то, чего боялись многие, но чего и не стеснялись сделать при первой же возможности. На рабочем столе Макара Ильича, при тусклом свете лампы, он разбирал эти доносы, перечитывал их, нервно вставал со стула и ходил по кабинету, собирая мысли и волю в кулак. Потом снова садился, доставал папку «Дело 3-и86», делал пометки и тщательно прятал её в самый нижний угол ящика стола.

С работы он уходил за полночь. В пустой квартире больше никто его не ждал. Он поторопился убрать иконы, и вместо них в углу появились портреты знатных для того времени политических деятелей. Вот что было для него святое! Вот — во что он верил!

Каждый день уговаривая себя, заставлял себя поверить в то, что он — истинный борец за справедливость, а врагам народа не место среди общества.

— Макар, завтра к нам на должность секретаря придет Зинаида Тимофеевна. Мы определяем её в ваш кабинет, вот здесь в уголке. Она поможет вам с документами и возьмет на себя часть нагрузки, — бодро крутя сверток свежей газеты, сказал начальник отдела. Это был человек грузный, его боялись все.

— Баб мне здесь только не хватало. Будет сидеть да скулить мне под руку! — ответил Макар Ильич.

Но начальник даже не обратил внимания на его слова. Он раскрыл газету, и медленно потирая рукой свои гладко выбритые щеки, удалился.

Ночью Макар Ильич спал дурно. Ему часто снились плохие сны, даже кошмарные. Но эта ночь была особенно ненастной. Будучи дряхлым стариком, он понимал, что в одну из таких ночей и придет к нему его долгожданная, желанная смерть. Открыв от ужаса глаза, мрак и страх овладели им. Он не знал, который час. Уснуть ему не удавалось. Крики загубленных душ часто являлись ему во вне. Он видел обезображенные страхом лица мужчин, плач детей. Крик нарастал, становился все тяжелее, все ближе к нему. Макар Ильич не выдержал и закричал что есть мочи: «Хватит! Оставьте меня!» Он кричал, его старческий голос надорвался, и в какой-то миг он потерял сознание.

Утром он обнаружил себя на полу. Ноги его окоченели от холода. Поднявшись с пола, он застонал от боли в мышцах.

— Вот мое наказание, вот крест мой, за все мои деяния.

Зинаида вошла в кабинет. Улыбнувшись Макару Ильичу, она без его приглашения, села на стул подле его стола.

— Так вот вы какой! — сказала она звонким голосом.

— Что позволяете себе! Немедленно встаньте и займитесь делом. Я вам здесь не подружка, а начальство! На стул данный только тем позволено саживаться, кто обвинен или под следствием.

— Но я…

— Молчать! — выругался он. — За свое место усаживайтесь и более меня не тревожьте без особой важности.

— И познакомиться нельзя с вами?

Макар Ильич вскипел. В руках его пополам сломался карандаш. Зине ничего не оставалось, как встать и, с низко опущенной головой, побрести восвояси.

По выражению лица Макара Ильича было ясно, что этот инцидент никак не отразился на его душевном состоянии. Он никогда не был любезен с женщинами, не знал ласковых слов, не говаривал никому комплиментов. Всякий раз, ещё со времен школьной жизни, он сторонился общения с женщинами, хотя матери он однажды признался, что в восьмом классе нравилась ему девочка, Маруся, скромная и очень умная. А когда он предложил проводить её до дому, так начала она громко смеяться, что прочие одноклассники сбежались на её звонкий смех. Ситуация эта оказалась настолько болезненной, что юноша Макар зарекся общаться с девчонками, боясь унижения.

Перебирая папки с делами, его окликнула Зинаида. Голос выдавал её волнение.

— Это Вас, — тихо сказала она, — к телефону.

— Кто? — даже не смотря в её сторону, спросил он.

— Чижов! — ответила она.

Макар Ильич мигом отбросил бумаги, и тут же схватил засаленную от времени трубку черного телефона.

— Да! Да! Есть! Будет сделано!

На этом разговор закончился. Зинаида всё это время, сидя за столом на потертом и скрипучем стуле, боялась пошевелиться. В тот момент, когда Макар Ильич отвечал некому Чижову, сам воздух стал свинцово-тяжелым, всё вокруг замерло на мгновение и ей казалось, что она слышит стук сердца своего начальника.

— Печатной машинкой умело владеешь? — спросил Макар Ильич.

— Конечно, я же учи… — начала Зинаида, как тут же была резко одернута.

— Немедленно подготовить приказ!

Стоял теплый ноябрьский день. Очень нетипичный для этого времени года. Макар Ильич настраивал свой потрёпанный жизнью телевизор. Сначала он протер с него пыль. За ненадобностью стоял телевизор как предмет мебели. Был он подарен еще в пятидесятых его покойной жене, а вот на каком съезде или в честь чего, Макар Ильич уже и не припомнил, память его не дорожила подобными воспоминаниями.

Изрядно поругавшись на него своим стариковским, сиплым голосом, а потом стукнув несколько раз за непослушание, телевизор наконец-то затрещал, на малюсеньком экране появились серые помехи, а потом и бледная картинка Кремля. В этот день, 7 ноября, Макар Ильич смотрел парад. Особым для него был этот день. Чинно усаживаясь перед крошечным экраном, всматривался он на проходящие по брусчатке Красной площади колонны. Стройный марш. Точеные движения.

Макар Ильич скрестил руки на груди. Лицо его оставалось немым и неподвижным. Когда он думал, он буквально замирал и превращался в окаменелый объект, притаившийся, чтобы выждать и дать свой ответ. Но в этот раз, Макар Ильич не стал смотреть до конца. Его голубые глаза наполнились слезами. Отчего? Что так терзало его грешную душу?

Был он настолько стар, что знал, час его близок. Но груз, который лежал камнем на его сердце, не давал дышать полной грудью. Кому рассказать, кому поведать, как тяжело этому несчастному старику?

Выходя из своей избушки, которую нельзя было назвать домом, он огляделся по сторонам, чтобы не увидеть его. Он приходил в последнее время так часто, что от этих визитов Макар Ильич стал явно нервничать.

Ветер почти сорвал потемневшие листья с его одинокой липы. Когда-то он посадил её со своей женой, а теперь женушка его давно сгнила в холодной земле.

Взяв с собой несколько конфет и печенья, отправился он на погост, навестить свою жену.

— Здравствуй, родненькая! — тихо сказал он, — прихожу к тебе да прошу рьяно, чтоб меня ты к себе уж запросила, а ты все не справляешься! Сколько ж мне старику, на этом свете одному маяться! Уж бы детки были у нас, все б с внучками бы ластился, а оно ж вон как — не дано мне было, видно, за судьбу мою такого счастья испытать. Как же тяжко мне, родненькая, как же плохо мне! За все мои дела скверные идет мне расплата тяжелая. Тянул, но уже не получается.

Стал Макар Ильич плакать навзрыд. Тот некогда высокий, статный, красивый мужчина, с небесно-голубыми глазами, суровым характером и железной силой воли, превратился в беспомощного и никому не нужного старика. Чем он жил, о чем мечтал, чего хотел? И к чему в итоге пришел…

— Нет мне покоя, родненькая, — продолжил он, — не нужен я стал этому миру, и государству я не нужен. Так что ж не забирают меня небеса?! Что делать мне тут ещё? Не смогу я уж ошибки исправить. Не ведомо мне было тогда многого! А то не все ли без греха по свету бродят? Но мои превышают на весах… Вот и держат меня здесь, словно на каторге, чтоб отведал я «той пищи».

Макар Ильич сидел за столом до полуночи. Он перечитывал документы, складывал листы, прикреплял к ним новые дела. Он собирал досье.

К кабинету двигался Чижов. На нем был длинный, черный кожаный плащ. Пока он шел по длинному коридору в сторону кабинета Макара Ильича, стук его каблуков будоражил мысли и тревожил разум.

— Досье готово? — спросил тот.

— Готово! — встав со стула, ответил Макар Ильич.

Чижов был единственным, кого на тот момент боялся Макар Ильич. Он даже не смотрел в его глаза, когда говорил с ним.

— Ты едешь с нами!

— Но зачем?

— Это приказ!

Чижов сел в автомобиль, а Макар Ильич вслед за ним. В машине с ними было еще двое. Их Макар Ильич не знал. Все были одеты одинаково: шляпы черного цвета, длинные кожаные плащи, за которыми скрывались мрачные от содеянного души.

Макар Ильич никогда не бывал в подобной ситуации, когда ему нужно было присутствовать на допросе. Он представлял себе встречу совершенно по иному, но когда он узнал наяву, как все происходило, ему прямо во время обыска стало плохо и его сильно тошнило.

Те двое, не церемонились с жильцами, к которым наведалась группа незваных гостей далеко за полночь. Дети кричали от страха. Женщина в ночной сорочке металась и все время спрашивала о том, что происходит. Её супруг, солидный господин, найдя на своем письменном столе монокль, стал читать бумаги, которые ему небрежно кинули на пол. Будто он и не человек вовсе.

Подняв их с пола, он стал читать, но ему не позволили это делать. Вырвали из рук и поволокли в машину. Жена его кричала, боролась, умоляла… Её там не было. Это просто фигура. Это просто тень.

Люди, которые небыли людьми…

А они были! Они жили, они трудились. И тот мужчина, который подвергся допросу, а потом и пыткам, которого отправили по лагерям, тоже был. Он был живой, настоящий, из плоти и крови, как и все другие, кто терзал и мучал его. Так же — человек. Не понимающий, за что в своей стране, его же братья, бьют его, заставляют признаться, заставляют что-то подписать.

Увидел это Макар Ильич. В первый раз увидел. Был он молод, сердце его не было каменным. Однако же верил он больше в свою правду. В спасение от врагов человечества и в эту миссию по освобождению народа от разного рода инакомыслия.

Чижов похлопал его по плечу преободрительно и что-то шепнул на ухо. Будто этим жестом пригласил его в свою команду.

Макар Ильич так и не смог уснуть в оставшиеся часы той злополучной ночи. В ушах стояли вопли бедной женщины, понимающей, что её мужа забирают навсегда, а от бессилия своего и полной беспомощности в ситуации, она не могла ему никак помочь. Макар Ильич толком не знал этой семьи, знал лишь, что работал этот мужчина в Университете, а какой-то студент написал донос на него. Макар Ильич вел это дело, собирал досье и информацию.

Совершенно разбитым явился он в свой кабинет, где уже слылся стук печатной машинки. Зинаида выполняла приказания четко и в срок. Была у нее мечта — выслужиться и вырасти в карьере. Только одно обстоятельство этому сильно мешало.

С тяжелым сердцем вернулся старик в свою избу. Притащил несколько паленьев, чтобы растопить печь. После посещения кладбища погода поменялась, поднялся сильный ветер и нагнал на небо тяжелые тучи. Они, будто одеялом, закрыли свет. В одночасье стало мрачно, холодно и страшно. Макар Ильич смотрел в эти грузно плывущие по небу тучи, ожидая, что они вот-вот расступятся и теплым лучом солнца осветят эту мрачную землю. Но вдруг с неба закапали крупные капли дождя, переходящие в снег.

Макар Ильич стоял с поднятой к небу головой, всё его хмурое лицо оросил дождь, одежда на нем стала мокрая, сапоги стали вязнуть в грязи. Вязанка дров в его руках отвлекла его от странных мыслей, он ахнул и поторопился в дом.

Заглянув в гостиную, он сильно испугался. Кресло его было развернуто к окну, он увидел затылок сидящего в нем человека.

— Вот гнусный мерзавец, — начал Макар Ильич с брани, — вломился в мой дом без приглашения, да ещё, пади, сапог не скинул!

Он сидел неподвижно в кресле и выжидал. Макар Ильич не видел его лица, а когда тот подходил ближе, то старался отворачиваться и не смотреть на него.

— Убирайся туда, откуда явился! — продолжил он, — я тебя в свой дом не приглашал.

— Я только хотел помочь! — ответил голос сидящего в кресле мужчины.

— Помощи я никогда и ни у кого не просил. Не приходи больше ко мне!

Голос старика переходит в вопль, страх сковал его ноги и руки. Стоял Макар Ильич почти неподвижно и ждал, пока он исчезнет из виду.

Полгода такой работы были мучительны для молодого человека. Макар Ильич почти не спал. Каждую ночь он и Чижов ездили на допросы. Иногда они заканчивались беседой, а иногда человека забирали и увозили в неизвестном направлении. Больше о нем ничего не было слышно.

— Втянулся? — с ухмылкой спросил Чижов?

Странным показался такой вопрос для Макара Ильича. Втянуться в такую работу было испытанием, но он понимал всё по-иному: он вбил себе в голову эту мысль, эту идеологию всеобъемлющего достойного дела, к которому он причастен. Тем самым, Макар Ильич снимал с себя все угрызения совести. Он верил, что борется за справедливость, и в этой борьбе все средства оправданы, даже если они насильственны.

Стол был завален папками, в которых сшивались дела. С каждым днем к папке прибавлялись новые листы, которые Зина упорно печатала на своей печатной машинке. Её пальцы были настолько изящны, как у пианистки, что однажды, отвлёкшись от работы, его загипнотизировал стук по клавишам этого громкого печатного аппарата.

— Вы играете на фортепиано? — впервые спросил Макар Ильич Зину. Та, растерявшись, буквально покраснела от неожиданного вопроса и от внимания начальника. Поправив на себе аккуратный воротничок и пригладив пышные волосы, она будто приготовилась к длинной речи. В тот момент Макар Ильич осознал, что позволил себе немного лишнего.

— Хорошо, не отвечайте! Продолжайте работу! — строго фыркнул он.

— Нет уж, позвольте ответить! — Зина встала. — Я умею играть на фортепиано, правда уже не так хорошо, как делала это в былые времена, однако стараюсь музицировать по выходным, если соседи по коммунальной квартире в отъезде. Больно трепетно они относятся к тишине, а в нашей с папенькой комнате стоит рояль и…

— Довольно историй! От вас было достаточно краткого «да» или «нет». Не отвлекайтесь и продолжайте свою работу! — отвернувшись и погрузив взгляд в папку, сказал Макар Ильич.

— Нет уж, — продолжила Зина вновь с той же фразы, — сегодня вы в первый раз обратили внимание на то, что в этом кабинете вы не один. Я здесь уже больше шести месяцев, а вы и не здоровались со мной никогда, будто я приложение к этому старому стулу, а не человек вовсе.

Макар Ильич стукнул по столу и резко крикнул:

— Что вы тут себе позволяете?

— Сказать вам, что вокруг вас тоже люди! Люди! А не мебель! И все, кто может дышать, говорить и чувствовать, должны жить и быть свободными, должны дышать и не бояться этого, должны любить и не…

— Прекратить немедленно, иначе с сегодняшнего дня направлю рапорт на ваше увольнение!

— Делайте как хотите!

Опустив глаза, она побрела к своему скрипящего стулу, в грациозной манере прижала юбку и села, будто за рояль, к своей печатной машинке и продолжила монотонно стучать по клавишам.

— Уже поздно, и я вас сегодня провожу! — не глядя на Зину сказал Макар Ильич.

Зина набрала воздуха, чтобы ответить, но Макар Ильич вновь стукнул по столу своей сильной мужской ладонью и сказал:

— Не обсуждается!

Пришли холода. Старику было непросто растапливать печь и колоть дрова для нее. Ему приходилось по несколько раз выходить на улицу за новой вязанкой дров.

«Маловато наготовил, видать помру уже скоро», — крутилось в голове у Макара Ильича.

Темные тучи то и дело несли в себе снежные вихри, падающие на землю густой пеленой. Черный чернозем, застывший от морозов, был похож на асфальт, не равномерно усыпанный снежными заносами.

Послышался звук приближающего тяжелого автомобиля. Это был ЗИЛ 151.

— Здорово Ильич! — из кабины появился мужичок лет шестидесяти. Одежда его была измазана то ли сажей, то ли мазутом, а сам он был неряшлив.

— Резать их будем прямо здесь! — пожав руку, сказал Макар Ильич.

— Много-ль у тебя этого добра?

— Заберешь сегодня четыре туши. Там в Толызине уже есть покупатели, повезем туда.

Достав огромный нож, который был припрятан в кармане старой фуфайки, Макар Ильич провел им по своим огрубевшим пальцам, прищурившись, посмотрел на блестящее лезвие, и убедившись, что такой нож пригоден, окликнул своего товарища:

— Помогать будешь?

— Какая с меня помощь, хворый я. С меня только по найму грузовика спрос. Остальное, друг, сам разгребай.

Макар Ильич выгнал первую свинью. Та визжала, чувствуя холод приближавшейся смерти. Макар Ильич одним рывком повалил её на землю, что та и не успела сопротивиться. Уперевшись ей в брюхо коленями, он занес над её головой острый нож и вонзил прямо в горло. Кровь обрызгала лицо Макару Ильичу, и потекла по свеже-выпавшему снегу, делая его багряно-розовым.

— Убил и глазом не повел, — сказал стоящий неподалеку мужик.

Макар Ильич встал с колен, посмотрел на лежавшую бездыханную тушу, от распоротого горла которой шел пар, и сказал:

— Не знаешь ты ничего про меня, на своё же счастье!

Зина пришла на работу в новом платье. Её отец, профессор университета, имел хорошие связи. Редко, но на праздничном столе в её семье появлялись даже деликатесы. А вот красивую одежду для любимой и единственной дочери он доставал с трудом, но всегда старался, чтобы каждая новая вещь была маленькой радостью для его милой и горячо любимой девочки.

Макар Ильич опустил взгляд, будто засмущавшись её прелестному виду.

— Тебе нравится мое новое платье? — спросила она, щеголяя перед ним.

— У нас здесь серьезная работа, а не показ мод. Можно одеваться поскромнее. А что касается фамильярностей, то их прошу пресечь на корню. Недозволенно низшему персоналу заговаривать в подобной манере с начальством.

— Ой, какой же вы сердитый, Макар Ильич. А глаза ваши небесно-голубые, и кудри эти ваши — не вам должны были достаться. Такая приятная внешность, а такая поганая начинка внутри!

Казалось, что Зина совершенно не боялась его. Наверное, она стала единственным в окружении Макара Ильича человеком, который мог сказать всё что думает прямо в лицо.

— Отчего в вас столько строгости, ярости и скупости? Вы никогда никого не любили?

— Ни в рабочее время, ни в какие иные часы не стану я перед вами исповедоваться, Зинаида! Попрошу Вас, и, наверное, в последний раз, больше не заводить подобных тем для бесед. Тревожить меня позволяю исключительно в рамках дел государственных.

Макар Ильич встал, поправил на себе широкий пиджак, затянул на шее галстук, и скрестив руки за спиной, подошел к окну, как будто отдышаться от своей пламенной речи. Щеки его горели огнем, словно от безысходности. Чувство, что какая-то молоденькая пигалица, случайным образом занявшая место секретаря в его кабинете, стала учить его жить, общаться и заводить разговоры о любви!

— Сегодня я пекла пирожки с черникой. Оставлю вам на столе.

С этими словами Зина уселась за печатную машинку и приступала к работе.

Уходя домой, уже на улице она заметила, что оставила свой зонт в кабинете. Погода была ненастная, и ей пришлось вернуться за ним. Вбежав в кабинет в полу-мокром пальто, она застала Макара Ильича, жующего её сладкие пирожки. Тот невольно поперхнулся от неожиданности и мигом стал приводить свой испачканный черникой рот в порядок. Зина достала из кармана платок, подошла к Макару Ильичу, и с материнской нежностью вытерла его рот от черники. Макар Ильич стоял неподвижно. Непрожеванный комок напоминал шишку на его небритой щеке. Зинаида рассмеялась.

— Какой же ты глупенький, все строишь из себя сурового начальника, а сам — добрый, симпатичный человек! Вот таким и будь!

Зина ушла. А Макар Ильич остался стоять в изумлении. Он ничего не мог поделать с этой ситуацией, и с этой юной девушкой. Она — ураган, перед которым сложно устоять. Этот ураган такой силы, что сбивал с ног.

Однако же в своей должности не мог он быть жалостливым, сговорчивым, а уж тем более милым. В стране были сложные времена. Каждый день поступали новые дела о допросах. Репрессии набирали обороты. Людей забирали из домов без объяснения причин. Товарищ главнокомандующий боялся заговоров больше, чем собственной смерти. Во многих видел он злодеев преступников, способных навредить ему. В особенности страдали ученые и люди интеллектуального труда.

Тимофей Натанович Руивен был отцом Зинаиды. Его мать была русской дворянкой, а отец — еврей из знатных фамилий. Брак их был очень сложный, обществом не принимаемый. Тимофей Натанович никогда не стыдился своих корней, был добр ко всем расам и религиям, был чутким человеком, но при всем этом — большим гением. Он много читал в детстве, таская книги ото всюду. Поступил в университет, и через много лет стал профессором. Занимался развитием медицины, читал лекции.

Мама Зинаиды рано умерла, и отец больше не женился. Он посвятил себя воспитанию дочери. Она была для него центром вселенной.

Работая над диссертацией, он обращался к литературе иностранных коллег для поиска ответов на свои вопросы, понимая, как прогрессирует наука в той области, которую он изучает, заграницей. Не раз приходили к нему прямо на лекции мужчины в черных плащах и грузных шляпах. Те самые сотрудники, которым никто не смел перечить. Те люди, с которыми никто не вступал в дискуссии и споры. Но Тимофей Натанович был за науку и за правду.

Его допрашивали в отделах, приходили с обысками домой. И все-таки, уходили ни с чем.

Но однажды, судьба не стала для него защитой.

Макар Ильич медленно раскачивался в своем кресле-качалке. Правая рука, невероятно тонкая и жилистая, свисала, словно безжизненная лиана. Левой рукой он уперся в подлокотник кресла и помогал себе раскачиваться в нем из стороны встрону, не отрывая взгляда от часов на стене. Этим часам было уже больше пол века. Они были механическими и шли невероятно четко. Макар Ильич сверял их по Москве, и как всегда, секунда в секунду их бой совпадал с Курантами.

— Что я наделал со своей жизнью, — слова Макара Ильича прервали воцарившуюся тишину в комнате, где лишь стук часов говорил, что мир движется вперед, а не замер навеки.

— Зачем, зачем было делать столько ошибок, зачем было…

— Хочешь, можешь мне все рассказать, я ведь здесь не случайно, а хочу помочь тебе! — сказал он. Его силуэт появился внезапно. Он всегда приходил тогда, когда никто не ждет и не зовет. Он не был званным гостем в доме Макара Ильича, и появлялся, когда сам того желал.

— Что ты знаешь обо мне?

Он сел рядом и тоже стал смотреть на часы.

— Очень мало.

— А что хочешь знать?

— Почему ты это сделал со мной?

— И какой ответ ты хочешь услышать?

— Правду!

— Правды нет. Правда у каждого своя.

— Тогда то, что можешь сказать, скажи.

— Готов выслушать? Время было такое! Я не принадлежал себе, я принадлежал структуре: огромной машине, пожирающей людей. Каждый день словно под прицелом.

— Почему ты не менял ничего и не менялся сам?

— Я не мог! — с яростью в голосе ответил Макар Ильич. — Я не мог никого спасти.

И Макар Ильич встал с кресла.

— Хочешь правды, я все тебе скажу. Но учти, я не снимаю с себя ответственности за произошедшее, я был лишь винтиком огромного механизма, который работал исключительно исправно, как и эти часы. В ту ночь, когда все произошло, я работал до поздна. Причем уже четвертые сутки. Дела приходили огромными пачками, аресты шли без суда и следствия. Иногда, высшая мера применялась прямо на допросе. Я понимал, что служу Родине и помогаю ей очиститься от врагов, которые могли навредить вождю партии. Эту мысль мне внушали ежедневно, и я сросся с ней. Я верил в партию, в высшее свое дело, дороже которого у меня не было.

Макар Ильич стоял у окна и смотрел в даль. Он притих не на долго, вспомнив тот страшный день и продолжил вновь:

— В тот злополучный день я сидел за столом, когда внезапный громкий голос окликнул меня и приказал сесть в машину. Мы ехали на допрос. Я едва ознакомился с делом одного молодого человека. Толком я даже не понял, за что его собираются арестовать. Он был сотрудником завода, имел партийный значок. Но в машине мне рассказали впопыхах, что этот молодой человек якобы состоит в контртеррористической ячейке. Пришел донос на него буквально на днях, и вот уже спустя сутки мы ехали его арестовывать. В его маленькой квартире была Зинаида. Та самая секретарша, которая работала в нашем отделе. Они были то ли друзьями, то ли влюбленными. Девушку попросили удалиться, и она, испугавшись, бросилась ко мне с просьбой спасти этого молодого человека, уверяла, что это все ложь и он ни в чем не виноват, что она знает его давно и уверена в его честности и добропорядочности. Зину вытолкали силой из квартиры, а молодого человека усадили за стол на допрос. Он проявил сопротивление. Он был не дюжей силы и быстро растолкал кулаками тех, кто пытался его задержать. Тогда я услышал: «Макар, чего стоишь, у тебя пистолет!» И я…

Макар Ильич обернулся, но в комнате уже никого не было…

Чижов был в ярости.

— Под свои носом держал эту девку, которая, возможно, готовила контроперацию против вождя!

— Возможно, товарищ Чижов, будет ключевым словом! — возразил Макар Ильич.

— Ты мне еще поуказывай здесь. Немедленно готовим папку с документами и проводим тщательное расследование, до седьмого колена всей этой поганой семейки. Чтоб ни одного родственника не прошли мимо!

Чижов стоял вплотную к Макару Ильичу и глядел на него огромными, наполняющимися кровью, глазами. Злость и страх изуродовали его лицо. Лоб, морщинистый и тяжелый, свисал над лохматыми бровями. Тонкие губы тряслись от ярости и гнева.

— Там, — показав пальцем в потолок, — Макар, запомни, что там нам спасибо никто не скажет и мы следом окажемся у белой стены для расстрела.

— Я не боюсь этого. Пусть расстреляют. К черту мне такая жизнь? Я вчера выстрелил в человека, которого даже не приговаривали к смертной казни.

— Да брось, — махнул рукой Чижов, подкуривая папиросу, — этот человек оказал сопротивление сотрудникам НКВД, за это и поплатился.

— Я не забуду его взгляда. Он смотрел на меня своими угасающими глазами. Я выстрелил ему в сердце, а попал в душу. Он не был виновен, а я загубил жизнь, только по тому…

— Что выполнял приказ и свой долг! — перебил его Чижов. — Хватит мне нюни пускать, сынок! Это наша работа. Она такова! Ты сам избрал этот путь.

— Я не собирался быть убийцей, а хотел лишь одного: справедливости и порядка!

— Так вот ты и есть на стороне справедливости и порядка. Довольно демагогии. Ступай сегодня пораньше домой, выспись. Нам нужно будет хорошо потрудиться, чтобы исполнить все обязательства.

Чижов прошел вдоль коридора и остановился у одного из своих замов. Он что-то пошептал тому на ухо, и он с опаской посмотрел на Макара Ильича и кивнул Чижову в ответ.

Макар Ильич не мог уснуть. Он слышал голос того молодого человека, который стал очередной жертвой несовершенной системы. Макар Ильич крутился с одного бока на другой и постоянно слышал голос, который призывал одуматься и не стрелять. «Я не виновен, оставьте меня!», говорил он, сражаясь с несколькими представителями власти в одиночку.

На утро Макар Ильич был полностью разбитым. С трудом встав с кровати, он отправился на работу. Когда он пришел в свой кабинет, то за своим рабочим местом он увидел нескольких мужчин, тщательно перебиравших его ящики стола и изымавшие все печатные документы.

— Вас перевели в другой отдел, приказ Чижова. — сухо ответил один из мужчин.

— Это должно быть ошибка, только вчера я говорил с Чижовым.

— Вчера говорил, а сегодня — переведен в другой отдел. Вот документы, ознакомься и подписывай.

Макар Ильич был снят с должности. К пояснению было указано, что это связано с утратой доверия, но за все былые заслуги его переводят в надзиратели, и сохраняют возможность работать в организации.

— Глупость какая-то, — потерев виски сказал Макар Ильич, — ну не может быть такого. Я жил этой работой, я всё делал, что приказывали и не было ко мне никаких претензий.

— Более пояснять ничего не будем! Вот личные вещи, опись мы провели, будь добр освободить кабинет.

Макар Ильич снова потерял связь с реальностью. Полностью опустошенный, как после смерти матери, он рухнул на стоявший у стены стул, прижав ноги друг другу, и как жалкий мальчонка, уставился в пол. Один лишь вопрос терзал его до изнеможения: за что?

Было душно. Мерзко. Противно. Хотелось расслабить галстук и расстегнуть рубашку, но воздуха всё равно не было. Придется сживаться с мыслью, что тебя предали, отвернулись от тебя, а ты — все делал, чтобы быть хорошим и правильным. Что это за странная судьба человека, в которой за новым поворотом скрывается опасность, противостоять которой порой не в состоянии? Как быть, если уже не можешь жить по-другому?

Макар Ильич перестал быть похожим на живого человека. Он стал редко видеть Зину, и всё чаще замечал, что к ней на работу стали приходить всё новые и новые лица для допроса.

Друзей у Макара Ильича не было, только враги. Но был один старичок, который работал поваром и знал много слухов, пока подливал гуляш господам, заходившим отведать его стряпню в обеденный час.

— Что-то зачастили эти следователи в мой отдел. — Сетовал Макар Ильич повару.

— Да так же-ш там дело собрали, давеча вон разговоры тут вели. Мол, папаша её в какой-то банде состоит, или ещё чаго, не упомню. Столько тут всего разного наговаривают, пока щи поедают, да водку пьют.

Макар Ильич почувствовал некоторое волнение. Он понимал, что на Зину копают, но как помочь бедной девушке, он не знал.

Поздно вечером, выходя с работы, он услышал женский стон. Было ясно, что какая-то жертва напряженно пытается кричать, но, по всей вероятности, не может этот сделать, что-то ей мешает. Тут же послышались и мужские голоса, какие-то очень знакомые Макару Ильичу. Он не мог сориентироваться, откуда доносились эти вопли и стоны. Потом он услышал звук заводящегося мотора автомобиля, и бросился к арке дома. Оттуда, при свете зажженных фар, он увидел, как двое сотрудников его организации пытаются затолкать Зину в автомобиль. Она тщетно извивается, пытается высвободиться от удушающих мужских рук, но сил не хватает, чтобы противостоять неприятелям.

Макар Ильич мигом бросился на встречу, но Зина уже сидела на заднем сиденье, он лишь заметил её заплаканные глаза. Увидев Макара Ильича, она машинально подпрыгнула и уперлась в боковое окно, крича что-то вслед, умоляя помочь. Машина пронеслась мимо. Макар Ильич бросился вслед с криками остановиться, он пробежал за автомобилем несколько кварталов, и совершенно сбившись дыханием, остановился, чтобы набрать воздуха. Он знал, где жила Зина и не мешкая, отправился к ней в квартиру.

Зайдя в парадную, он по лестнице, перепрыгивая ступеньки, поднялся на третий этаж. Ему казалось, что он бежал очень быстро и с момента, как машина увезла девушку, прошло не много времени. Ах, как он ошибался. Зина жила далеко. Когда Макар Ильич провожал её, они шли неспешно, потом ехали на трамвае две или три остановки, а потом снова шли пешком.

Час! Может быть полтора, а то и два часа понадобилось бедному Макару Ильичу, чтобы приехать в квартиру, где Зина жила с отцом.

Дверь была распахнута. Макар Ильич вошел. Темно и словно не души не было в том жилище. Вдруг он случайно наступил на хвост прятавшейся под столом кошке, и та громко визгнула, прервав тишину. Макар Ильич вздрогнул. Он увидел маленькие капли крови на полу.

Из комнаты вышел мужчина, неопрятно державший папиросу в зубах. Он застегивал ширинку… Макар Ильич бросился в комнату.

На полу лежала Зина, полураздетая, в изорванной белой сорочке. Ноги её были в крови.

— Что они с тобой сделали? — рухнув на колени перед Зиной, застонал Макар Ильич. И громко, громко заплакал.

Черное вороньё кружилось над домом старика Макара Ильича.

— Собралась свора! Жаждите добычу? — крикнул он им, подняв свою голову в небо.

Силы покидали его с каждым днем. Жизнь перестала иметь хоть какой-то смысл. Вспоминал он свою жену, и то, что благодаря ей, он вообще смог прожить на этом свете какое-то количество лет и познать, что такое счастье. Встретить её посчастливилось после десяти мучительных лет в лагерях.

Он сел рядом, на крыльцо.

— Снова ты явился! Будь ты неладен. Сколько прогоняю тебя, а ты все равно не уходишь!

— За что так меня ненавидишь? — спросил он.

— Вовсе не ненавижу, а боюсь я тебя. Боюсь страшно, просто кровь стынет в жилах, вновь вспоминаю тот день, о котором мечтал забыть всю жизнь.

— Расскажи о своей жене.

— Она это мое спасение.

— Где тебе удалось найти спасение?

— Далеко от родных мест. После лагерей, когда реабилитировали, и отправился в Иркутск. Там жили дальние родственники моей покойной матушки. Мне уж сорок годков было. Былая моя красота и бравость заменились на сутулость, впавшие от голода щеки и изнеможденное трудом тело. Я был жалок, каким бывает брошенная хозяином собака. Если собака верна, предана своему хозяину, высшей мерой для нее становится предательство. Нет больше смысла в жизни, незачем себя оберегать. Так и я искал своей смерти, но она убегала от меня. В мои сорок три года, я чувствовал себя больным и никчемным стариком. А она, увидев меня, не стала сострадать мне, а сказала: «Мужчина, вы в расцвете сил, а вызываете жалость у женщины, что-то здесь не так!». Не понимаю, почему слова её так меня задели, но эти добрые глаза заглянули ко мне глубоко в душу, и я понял, что не все потеряно и возможно, еще есть время что-то исправить.

— Что ты хотел исправить?

— Ошибки, которые натворил!

— Убийства ты называешь «ошибкой».

— Я был заложником. И всё делал под глубочайшим убеждением правды и борьбы за лучшее.

— А то, что ты убил тех, кто жестоко изнасиловал Зину? Это тоже была ошибка?

— Не смей! Это были сволочи! Они заслужили это и другой судьбы для подобных людей не существует. Зная, что я сделал это во имя доброй памяти Зины, невинной девушки, которая лишилась чести и отца, я не считаю себя убийцей.

— Ты убил троих! И даже не зная, причастны ли они к изнасилованию Зины!

— Ты бы предложил ждать суда? И смотреть, как потом их оправдают?

— Наш мир жесток и не совершенен, но нет в нем места самосуду!

— Я сделал то, о чем не жалел, даже когда был на волоске от гибели в лагерях.

— Что стало с Зиной, ты знаешь?

— Она умерла. Спустя несколько дней. Скончалась в больнице. Ей было всего девятнадцать лет. Она ушла, не простив меня.

— А как же другие, чью судьбу ты испоганил. Как же те, кого ты казнил без разбора?

— Посмотри на меня, — уже охрипшим голосом крикнул Макар Ильич! — разве я похож на человека, который жил? Разве судьба моя была ко мне благосклонна. Ты всюду преследуешь меня, мучаешь меня этими воспоминаниями, от которых я не могу избавиться. Столько лет ты не даешь мне покоя.

— Какого покоя ты ищешь?

— Я хочу к ней. К своей жене. Она бы меня спасла, как тогда, дав надежду на спасение, на избавление от страданий.

Макар Ильич был очень слаб. Он не ел уже несколько суток. Дурные мысли приводили его в отчаяние. Он даже не понимал, какие чувства обуревают им: злость, отчаяние, ненависть, равнодушие?

Он посмотрел в мрачную комнату, а его уже снова не было рядом. Он исчезал так же быстро, как и появлялся: без приглашений и без разъяснений, для чего.

Макар Ильич достал свою коробочку, в которой лежал платочек его жены и её колечко. Он сжал их в кулак, по морщинистым щекам покатилась скупая мужская слеза. Он закрыл глаза и увидел её рядом: такую стройную, добрую, со светлыми волосами и хохочущую над его нелепостью перед женщиной. Ей было уже тридцать, она была вдовой. Будучи горько обиженной судьбой, она не потеряла человеческого обличия. Какая же она была милая! И как мало времени им было суждено разделить вместе!

— Вам разрешается право последнего слова, — сказал судья.

В помещении было очень пыльно. От лучика солнечного света, пробивавшегося сквозь маленькое окно зала суда, поблескивали в воздухе мельчайшие частички.

Присутствовавшие в зале шумели, покашливали, разговаривали, листали какие-то бумаги. Никому и дела не было до того, что происходит в этом суде: есть человек — нет человека, виновен — или не виновен? Кому какое дело? Все озабочены своими бедами и горестями.

В этом хаотичном, жестоком мире, где сложно отыскать справедливость, Макар Ильич предстал перед судом за убийство трех сотрудников органов государственной безопасности. В ту ночь, увидев коварство этих людей, узнав, что отца Зины увезли и она его больше не увидит, а саму девушку изнасиловали, он, человек веры, преданный своему делу, впервые усомнился в значении слов правды и справедливость.

Нет, его не страшила расплата за содеянное. Он даже удивился своему мягкому приговору, будучи уверенным, что его расстреляют. Он не понимал, почему это происходит и происходит с ним! Отчего он не способен изменить свое настоящее или хотя бы повлиять на ход событий. Задать тон, опровергнуть или отстоять, убедить или дать задуматься.

Макар Ильич встал. Он шел по залу тяжелой и медленной походкой, какой идут каторжники, закованные в кандалы. Голова его была поднята гордо вверх, он смотрел им всем в глаза: всем, кто обвинил его и не дал возможности увидеть обратное в его действии.

— Сегодня я понял, что значит человек, — начал Макар Ильич. — Это не просто состоящий из плоти, костей и крови объект. Это гораздо больше! Это — способный мыслить, сочувствовать и переживать, готовый помогать и спасать. Нас лишают наших чувств, отнимая у нас душу! Нас учат просто подчиняться, позабыв о других. Наши пороки не простительны, наше зло, захватившее наши души — очернило их. Мы не прощаем, а мстим! Мы не любим, а ищем выгоду! Мы не дружим, а подхалимничаем! Не мы верим, а претворяемся! Мы не создаем, а разрушаем! Мы не прощаем, а копим зло, которое порождает из нас монстров, чудовищных монстров, с залитыми кровью глазами! Мы — не люди! Все здесь собравшиеся — мы с вами — не люди! — Макар Ильич крикнул так, что даже те, кто были увлечены своими делами, оцепенели в недоумении.

— Когда придет час расплаты, а он придет для каждого из нас, вы встанете в ужасе перед самим собой, но вас никто не будет видеть и слышать. Вы будете для всех прозрачными! Потому что нас нет! Мы ничего не сделали для того, чтобы быть! Мы только все портили! Существовали, но не жили, ибо жить — это значит любить, спасать, создавать прекрасное. А в каждом из нас — война! За свои идеологии, за свои амбиции, за свое «я»! В этой войне нельзя победить, она разрушительна. Нет такого средства, которое спасет нас. Пока мы не простим, не услышим, не поймем и не осознаем, мы не сможем открыть дверь, за которой спрятаны любовь, уважение и доброта.

Я никогда не был идеален. Во мне масса пороков, сгубивших мою душу! Я бы просил смерти. Только лишь смерть. Одна смерть может освободить всех нас от терзаний. Но я должен искупить свою вину. Выстрадать за все горечи и обиды, причинённые мною другим людям. Но знайте все! За девушку Зину и за убийство её обидчиков я не чувствую вины! Я…

В зале начался гул. Возмущенные речью Макара Ильича кидали в него укоризненные взгляды и непристойные выражения. Суд пытался успокоить публику, которой явно не пришлось по вкусу подобное вольничество.

Кто-то начал вставать с места и выкрикивать: «Да что бы сдох!», среди толпы началась суета, галдёж и в то же время недоумение. Слова долетели до ушей слушающих, но не нашли отклика в головах, их не принимавших. Обществу проще брать то, что легче и понятнее, чем то, над чем нужно вдумчиво потрудиться.

Макару Ильичу зачитали приговор. Он слушан его стоя. Смотря куда-то в вечность. Сначала он приговаривал других, а теперь и сам стоял под прицелом.

Его на долгие годы отправили по лагерям и ссылкам. Его ждали каторжные работы. Он перестал верить людям, а самое ужасное — он перестал верить в людей. В каждом он видел предателя, врага или недруга. И только он был с ним всегда рядом. Только не поддержкой, а напоминаем страшного события. Он не оставлял его с тех пор, как наполненными горем глазами он смотрел на Макара Ильича.

Макар Ильич просил не приходить, оставить его, не терзать его! Он просил у него прощения, просил дать ему остаться в одиночестве на отведенный срок, но каждый раз, он возвращался и задавал один и тот же вопрос: почему Макар Ильич сделал это с ним.

Была очень темная и холодная ночь. Макар Ильич лежал в своей постели, прижав к груди свой талисман — платочек своей жены.

В комнату вошел он. Сел рядом и посмотрел своими серыми глазами на несчастного старика. Сейчас Макар Ильич выглядел совершенно беспомощным. Жалким. Ничтожным. Его поступкам молодости не было оправдания, как не было и прощения. Он не простил себя.

— Я пришел за тобой, — сказал он. — Нам пора.

— Я давно жду, когда ты заберешь меня, отчего только мучал ты меня все эти почти пол века! Я ведь убил тебя так давно! Я же молил меня простить! Я не хотел губить юного человека…

— Но ты это сделал, а я не простил.

— Мне отдали приказ стрелять в тебя. Почему твоя душа не найдет себе покоя за эти годы? Что ж никак ты не оставил меня?

— Оттого и стал я твоим вечным кошмаром, твоими не отсекаемыми кандалами, твоим грузом на душе. Сегодня я прощаю тебя. Отправляйся с миром на небеса. Ты раскаивался всю свою жизнь, за то, что сотворил. Наведал ты, что поступаешь неверно. Загубив при этом не только свою душу, но и мою. Злость — это самый коварный враг человека! Злость не дает возможности мыслить правильно и мудро. Она затмевает разум, и он становится покорным. Нет человека без души, а души — без любви и сострадания. Ты искупил предо мною свою вину своей страшной болью. Ты очистил свою грешную душу. Тебе пора! Жена ждет тебя.

Он встал со стула, подошел к Макару Ильичу и погладил его по голове, как гладят маленьких детей. Макар Ильич почувствовал жуткий холод, будто ледяная рука сначала заморозила его голову, и он перестал чувствовать её. Потом он перестал чувствовать руки и ноги. Они не поддавались контролю и ими уже нельзя было пошевелить. А сердце продолжало стучать, медленно и не ровно. Макар Ильич сильно замерз. Было как-то больно, но не страшно. Он хотел сказать… Но из его тонкого рта вышел лишь печальный, последний выдох.

Все потемнело вокруг. Законсервировалось навеки. Сложилась конвертиком и отправилось в небытие еще одна история человека. Маленького, несчастного, но со своей судьбой. Со своими ошибками, со своими проблемами. Да миллион таких живет на Земле, грешит и не осознает, что тяжкое и мучительное прощение можно не получить, даже за целый век прожитых лет. Надо ли было так жить? Спросить уже было не у кого.

Он, кто преследовал Макара Ильича, исчез вместе с ним навсегда. Образ молодого человека, застреленного по ошибке, наверное, хорошего человека, имя которого Макар Ильич уже позабыл, а вот глаза, стервенеющие от боли и несправедливости своего ухода, были напоминаем о том, что каждая человеческая судьба — это отдельная Вселенная, составляющая глобальную систему жизни. Ни у кого нет права вынимать составляющую этой системы, уничтожая Мир, придуманный и созданный для нас.

Снова придет весна. Снова зацветут цветы и будет пахнуть черёмухой и ландышами. У могилы Макара Ильича будет робко сидеть он, простив, но не позабыв несправедливости и горя, хлебнувшего в своей только начинавшейся жизни.

Молодость дана, чтобы жить, а не умирать. Война не должна отнимать у людей их молодость!

«Актер театра абсурдов»

Дорогой читатель, в этом рассказе постарайся отличить истинное от вымышленного, настоящее от ложного и доброе от злого, иначе ты попадешь в плен абсурда и выбраться из него будет непросто.

Речь пойдет о человеке. О его судьбе, мыслях, сложных и простых отношениях, о его жизни. Если ты готов к мыслительной деятельности, включи воображение, оно поможет тебе распознать мир героя и понять его поступки.

Человеку очень сложно прожить без чувств. Не видя, не слыша, не осязая и не понимая — невозможно узнать этот мир. Человек же способный к этому, может анализировать, понимать, осязать и обонять. Он знает, где опасность, где хорошо, где страшно, где трудно и где легко. В маленьким городе N, а как вам известно, такие города встречаются во многих произведениях, люди живут своей обычной жизнью. И каждый из жителя этого нечем не примечательного города имеет свои собственные секреты.

В один благополучный день в город приехал гражданин Q, молодой человек с удивительно интересной внешностью. Для одних он был невероятным красавцем, у других — вызывал явное отвращение. Впрочем, как всегда, бывает в жизни! Господин Q появился на местном перроне, проделав долгий путь. Он ехал в поезде, везя с собой ограниченное количество вещей. В его дорожном чемоданчике лежало все необходимое для пребывания в городе пару дней: бритва, сменные носки и пижама.

Господин Q огляделся по сторонам. Закрыл глаза и глубоко вдохнул воздух города N. Запах креозота, гуталина, свинца и цинка перемешивались с пылью дороги. Воздух был невероятно тяжелым, едким и казалось, что его можно подержать в руках, слепить из него комок и швырнуть в кого-нибудь.

Выйдя на главный проспект, господин Q вновь огляделся по сторонам. Его привлекло множество удивительных вещей: лошади неслись по дороге, кучера подгоняли их, стараясь обогнать открытые, только набирающие популярности, дорогие кабриолеты. Дамы в кабриолетах презрительно смотрели на дам в бричках, только лишь их деловой стиль не позволял показывать друг другу язык. Лошади и автомобили поднимали пыль на мощенной дороге. Рядом слонялись торговцы калачами, мылом и бог весь чем. Собака уселась рядом у ног господина Q и стала чесать задней лапой свою огромную, грязную морду, за ухом, потом по всему телу, при этом жалобно скуля от поедающих её блох. Господин Q испуганно смотрел на происходящее и в его голове то и дело возникали мысли, что создать здесь «это» было изначально глупой идеей.

Все жители города N стекались по утру в одно место — рынок! Там было абсолютно все: сплетни, склоки, драки, разборки, а иногда кто-то что-нибудь покупал или кто-то что-нибудь продавал. И после этого все возвращалось на те же круги: разборки, драки, склоки и сплетни. Хромые сидели у церкви, прося милостыню. Прохожие, не скупясь, давали им червонец, сами зная, как изысканно эти ребята изображали инвалидов. На другой день те же актеришки превращались в носильщиков или чистильщиков обуви знатных господ. Никому не было и дела до происходящего. Одни — не слышали, а другие притворялись, что не слышат. Другие не видели, следовательно — остальные притворялись, что не видят.

В таком мире было удобно существовать всем, кто не стремился к правде, к истине. У каждого жителя своя узконаправленная роль: кричать во всеуслышание нелепые новости, отвлекая внимание от проблем насущных. Делать вид борьбы за справедливость, при этом лицемеря и подхалимничая. Проявлять уважение и при этом, никогда его не испытывать.

— Что же вы делаете, — возмущенно проговорил господин Q? — вы ведь нарочно наступили мне на ногу!

— Прошу извинить, — нахально произнес мужчина, — я знаю, как вам помочь: у меня отличная лавка по чистке ботинок и туфлей.

— Отличная от чего? — задал вопрос господин Q.

— Отличная от соседней лавки! — и указал на своего конкурента, у которого стояла целая очередь на чистку ботинок, и молодые люди, согнувшись в три погибели над сидевшими господами, потея и жарясь на солнце, чистили и натирали носы дорогих, кожаных башмаков.

— Пройдемте! — настаивал мужчина.

Он усадил господина Q на стул, сам сел подле и прямо-таки из кармана достал платок, плюнул на него и стал протирать обувь господина Q.

— Погодите, вы что себе позволяете, это что… — господин Q сделал брезгливое выражение лица и произнес, — вы чистите мою обувь своими слюнями?

— Видите ли, на мой взгляд вы абсолютно не осведомленный человек по вопросу слюны! В ней содержится огромное количество микроэлементов, которые обеззараживают, справляются со статичностью и делают обувь блестящей. Вот — взгляните, я закончил. С вас — 5 шиллингов.

— Что? — возмущенно прокричал господин Q, — да как вы смеете! Это полная обдираловка. Я не буду платить.

Не успел он произнести эти слова, как тут же появились двое в полицейской форме. Господин Q уже смекнул, что это были вовсе не полицейские, видок у них был крайне потрепанный: у одного ярким синим «фонарем» светился глаз, руки второго были в царапинах и господину Q явно не хотелось, чтобы этими руками проехались по его гладко выбритой щеке эти хулиганы. Он подумал, что обязательно найдет способ поквитаться, вынул из своего кошелька монеты и с видом человека, у которого все отлично, ушел прочь от этой компании.

Направившись в гостиницу M города N, господин Q не пожелал воспользоваться заманчивым предложением ни одного из кучеров. Он шел быстрым шагом, размахивая своей тростью, брезгливо осматривая свои ботинки.

Подойдя к гостинице, его охватило чувство защищенности и спокойствия. Он представлял, как сейчас уляжется в теплую ванну с пеной из ароматной лаванды, и вся его усталость испарится. Гостиница была одна на весь городок, но достаточно внушительных по меркам городка размеров — два этажа. Двухэтажное здание желтого цвета. За стойкой регистрации сидел тучный мужчина средних лет. Уже при входе в коридор были слышны его чавканья. Господин Q никак не решался отвлечь от трапезы сотрудника гостиницы. Он пристально посмотрел на процесс поглощения обеда, указав, что это выглядит как минимум не культурно. Мужчина отложил в сторону свой обед, состоящий из огромного количества углеводов и жиров, встал в полный рост, продемонстрировав свою огромную фигуру; затем медленно облизал каждый палец левой руки, а потом каждый палец правой руки с видом человека, недовольного быть прерванным во время поглощения сытной пищи; после чего резким движением всех сорока трех мышц натянул широченную улыбку и произнес: «Мы счастливы видеть вас в нашем прекрасном отеле!» Затем откашлялся, сел, засунул в рот пирожок, немного прожевав, сказал сухо: «Документы!»

Господин Q испытывал несказанный культурный шок. «Куда я попал, Боже мой, куда?»

Номер гостиницы на первый взгляд, был хорош, исключая инцидент со шкафчиком, дверка которого по счастливой случайности упала рядом, а не на голову господина Q. Кровать была удовлетворительного состояния, подумал про себя господин Q, просто, по всей вероятности, ею пользовались очень активно, поэтому и решили, что ножки для кровати лишние, их убрали, поэтому кровать стояла прямо на полу, крайне низко. Стул был привязан цепью к стене в забитый к ней гвоздь так, что отодвинуть его дальше, чем на три сантиметра было просто невозможно.

— После того, как один господин хотел повеситься, мы все наши стулья и табуреты привязываем к стене, — продолжая жевать и чавкать, пояснил работник гостиницы, предвкушая этот вопрос от посетителя.

— Что-то позитивное происходит в вашем городе? — уже с ноткой ярости спросил господин Q. — Я здесь всего несколько часов, но уже задыхаюсь от вашей…

— Чего? Лука? Прошу извинить, но моя матушка так обожает эти луковые котлеты, и я их люблю свей душой, — растекаясь в улыбке, сказал сотрудник.

— Что-то стоящее вы любите? Что-то по истине важное? — продолжил давить господин Q.

— Отбивные из говядины, и малиновый пирог, и…

— Стойте! — взволновано прокричал господин Q? — не из еды! Вы любите… театр?

— Театр?

— Да, театр!

— Не слыхал такого, а с чем его подают?

Господин Q закрыл лицо руками, словно хотел расплакаться. Хоть он и был превосходным актером и мог заплакать в любой роли и с любого ракурса, сейчас, общаясь с пожирателем луковых котлет, его скептицизм не давал воли ни действиям, ни словам.

Господин Q был крайне насторожен ко всему происходящему. Он решил осторожнее общаться с местными жителями.

Дорогой читатель, ты, наверное, уже успел проникнуться собственными чувствами к герою по имени Q, посочувствовать ему или же позлорадствовать. Или же начать зевать от того, что пока ещё ничего серьезного не произошло, ведь этот господин Q по-прежнему жив и здоров: никакой драмы, никакого накала страстей или иронии. Но не спеши делать поспешных выводов: господин Q пока что не был в театре — месте, ради которого он прибыл в город N. Именно здесь начнется суть его истории.

Славно выспавшись практически на голом матрасе, господин Q встал на утро разбитым. Он потрогал себя и был рад, что все на месте: и его части тела, и кошелек, и чемодан. Жаль только, что голова стучала как огромный колокол. Но и это поправимо: нужна лишь чашечка кофе. «Где бы раздобыть кофе?», размышлял он, спускаясь по скрипящим ступеням гостиницы.

— Доброе утро, господин Q! — ликовала собравшаяся публика. В гостинице собралось огромное количество народа, все приветствовали господина Q радостными лозунгами, выражающими свою признательность.

— Кто вы, о боже мой, — схватившись за голову и пытаясь перекричать толпу, говорил господин Q, — что здесь происходит.

— Это я всех собрал, — пояснил жующий свои пирожки работник отеля, причудливо хихикнув.

— И простите поинтересоваться, для чего?

— Что бы посмотреть на олуха, приехавшего в нашу дыру и поселившегося впервые за десяток лет в этот богом забытый отель! У меня наконец будет гонорар!

Господин Q недоумевал, что такое может быть в цивилизованном мире. Он стал убеждать всех, что в том нет никакой необходимости, чтобы приветствовать его ранним утром, вежливо, но переходя на крик он просил всех расходиться по своим делам. Мамаши с детьми кидались ему на шею и обнимали, мужчины разных лет, профессий и комплекции жали ему руку, детвора просила монетку на леденец и все это выглядело страшной вакханалией, когда, не выдержав, господин Q громко закричал: «Стоп!»

Когда на первом этаже гостиницы уже никого не осталось, он посмотрел на наглую физиономию сотрудника регистрации, сжал кулак, и направился к нему, требуя разъяснений, но тот почуяв неладное, словно беззащитный ребенок, закрыл голову руками и начал умолять: «Прошу, не строгайте меня, иначе вы лишите наш город единственного сотрудника единственной гостиницы!» Аргумент был силен. Господин Q выдохнул. Поднявшись на вверх, он надел свой костюм, повязал платок на шею, накинул шляпу, и взяв трость, отправился туда, ради чего он прибыл в город N.

Спокойно пройдя по улицам, не обращая внимания на происходящее, он был счастлив, что добрался до театра за пятнадцать минут без единого происшествия. Здание театра возвышалось среди всех остальных строений. Высокие колонны держали изысканный балкон, огромные окна были занавешены ажурными шторами, мебель в залах стояла вдоль стен, а на стенах висели портреты известных тому времени актеров.

Господин Q не спешил. Он старательно изучал каждый миллиметр этого заведения.

— Мне определенно здесь нравится, — сказал он вслух.

Пройдя по помпезной лестнице на вверх, он нашел кабинет господина D, директора театральной труппы. Только лишь господин Q поднял руку, чтобы постучать в дверь, как её тотчас распахнули и перед ним появился маленький мужчина. Маленький — не преувеличение. Господин D действительно был маленького роста, едва ли достигал метра, и чтобы визуально казаться выше, надевал высокую шляпу. Сняв её и раскланявшись в реверансе, он поприветствовал гостя.

— Так это вы и есть! — начал он беседу, упустив приветствие.

— Несказанно рад знакомству! — господин Q пожал руку господину D.

— О себе пока такого не могу сказать, но все же, надеюсь, мы с вами, о чем ни будь договоримся!

«О чем-нибудь?» — подумал господин Q и эти слова зазвенели в голове как сирена.

— Как вам известно, господин D, я прибыл сюда не случайно! В вашем театре служит удивительного таланта актриса, блистательная леди А, для которой у меня есть готовая пьеса.

Лицо карлика менялось от чудовищного восхищения до отвратительного пренебрежения. Он досконально рассматривал господина D, обходя его вокруг, считая пуговицы на его жакете, внимательно оглядывая его обувь.

— Вы что-то ищите?

— Вовсе нет! Вовсе нет, — повторил он дважды, — вовсе нет! — еще раз.

— Вы сказали это трижды, я понимаю…

— Завтра! — резко произнес он, — приходите завтра!

— Постройте, отчего же завтра?

Но не успел он договорить свою фразу, как стоял уже по ту сторону двери, в полном недоумении.

История повторилась на следующий, и день следующий за следующим днем. Беседа с маленьким человеком выгладила как дежавю. Господин D повторил все свои предложению точь-в точь и выставил господина Q за дверь.

— Вы дадите мне поговорить с леди А, послушайте, я только лишь хочу…

Дверь распахнулась. Господин Q смотрел сначала прямо, не заметив маленького роста мужчину, потом осознал, что его нужно искать гораздо ниже, опустил голову и увидел это перекошенное и недовольно лицо.

— Вы полагаете, что нам это интересно? Вы вынуждаете нас работать, собираться на репетиции, снова учить эти роли! А может мы не хотим?!

— Как это? Не хотим… Вы актеры, что за абсурд? А как же ваши афиши и выступления?

— Все это лишь иллюзия. Забудьте про нас, я настаиваю.

Дверь снова хлопнула с такой силой, что висящие на стене портреты известных того времени актеров накренились один за одним, по центробежной силе.

Дорогой читатель, а теперь нужно, чтобы в голове зазвучала самая романтичная музыка, поскольку на первом плане появилась она.

Господин Q, практически в отчаянии, уселся на диванчике, чтобы понять, что он делает не так, услышал шаги идущего по лестнице человека. Это была роскошная леди А. Её изысканное черное платье до колен обтягивало хрупкую фигуру. Блестящая повязка с брошью собирала темные волосы. Длинные перчатки подчеркивали стиль и красоту её рук. Глаза леди А были небесного цвета: такие синие, каким небо бывает перед самой сильной грозой. Она держала перед собой мундштук и попросила господина Q прикурить.

— Прошу прощения, я не курю!

— Так и я тоже не курю, это для образа! Вы за билетами на спектакль? Их отменили. То есть, не билеты отменили, а спектакли. Я с утра уже очень устала, мне сегодня предстоит встреча с юристом, я продаю здесь дом, знаете ли, хочу переехать в столицу, ведь там и магазинов больше и проспекты шире, а вы бывали в столице?

— Я засек!

— Что?

— Я засек секундомер, и за 34 секунды вы сказали 45 слов! Предложений на разную тематику, ответы на вопросы, которые я, как собеседник, вам не задавал.

— Скучно!

Леди А, изящно виляя тазом, уходила прочь. И вдруг господин Q одумался и крикнул:

— Стойте! Стойте, мадам. Не знакомы ли вы с леди А?

— Это я и есть, кретин! — грубо ответила она.

— Серьезно? — удивился господин Q, — я себе вас представлял иначе.

— Хм, — протянула леди А. — теперь прощайте.

— Погодите, мадам! У меня для вас кое-что есть. Понимаете, мой дедушка был знатным писателем, он написал множество рассказов. Однажды, он был в этом городе проездом и попал на спектакль, где играла леди А в главной роди. Дедуля был покорен её волшебной красотой, что придумал невероятно трогательное произведение. Перед смертью он попросил меня передать его рукопись той самой актрисе. Я приехал сюда именно за этим.

— Эти старики просто невыносимы!

— Попрошу вас поласковее с моим покойным дедушкой, он был очень талантливым и порядочным человеком.

— Да, да, хорошо, я учту. Кстати, вы не хотите купить здесь дом? В отличном состоянии и по доступной цене. — Дама вновь заулыбалась.

— Я подумаю. А вы посмотрите рукописи?

— Прямо сейчас?

— Нет, как вам будет угодно.

— И вы даже не угостите меня кофе?

Господин Q ужасно засмущался. Эта молодая и красивая женщина постоянно ставила его в тупик своими запросами. Легкий румянец накрыл его щеки.

— Право слово, в вашем городе я не знаю ни одного приличного кафе, куда можно было бы пригласить красивую и известную женщину.

— Тогда пока осмотритесь, а мне пора.

Такого дерзкого отношения к себе господин Q еще не знал до этого времени. Ему стало не по себе. Он развязал платок на шее, чтобы стало легче дышать.

— Куда она подевалась? — появился господин D, полный ярости. — Вы не видали эту вертихвостку?

Господин Q решил промолчать, поскольку настроение собеседника было слишком кровожадным.

— Я у вас спросил, вы не видели наглую, надменную, нафуфыренную, наивреднейшую дамочку в черном платье?

— Нет, не видел.

— Врете! Она была здесь. Я чую аромат её духов. Где вы её прячете?

— Что за вздор! Уймитесь — же! Мне нет никакого дела до леди A.

— Ах, так все-таки вы уже успели познакомиться с ней? Что вам от нее нужно.

Маленький, но очень проворный господин D подошел вплотную к молодому человеку и своей тростью впился ему в живот.

— Успокойтесь немедленно, что вы себе позволяете, я просто пообщался с ней по поводу пьесы для спектакля.

— Пошел вон! — закричал господин D так, что слюни брызгали изо рта, — убирайся из театра, чтобы ноги здесь больше не было.

Господин Q вышел из здания в полном замешательстве. Что происходит с этими несчастными людьми и почему они так себя ведут? Или господин Q вел себя так, что позволял другим обращаться с ним именно в таком стиле?

«Как мог мой дорогой дедушка так много говорить об этом городе, так нежно отзываться об этой актрисе? Здесь точно какая-то тайна, и мне нужно её разгадать. Пока я не пойму, что здесь происходит, я никуда не уеду!» И погрузившись в свои мысли, господина Q с ног до головы обрызгала проезжающая мимо тройка лошадей, со всего хода наехавшая на лужу.

И так, дорогой читатель, наш герой очень расстроился, не только потому что его костюм был испорчен, а найти химчистку в этой дыре было равноценным найти иглу в стоге сена (соответственно шансов не было), но и потому что он никак ума не мог приложить, как ему поступить. Со всех сторон он сталкивался со странным и порой не очень вменяемым поведением людей, и стал ловить себя на мысли, что возможно не они, а он — немного сумасшедший.

«Так! Нужно собраться и хорошенько поразмыслить, — сидя в одном из местных кабаков, думал господин Q, — я ведь образованный и начитанный человек? Да, так и есть! У меня хорошее, столичное образование и престижная работа, где меня ценят. Мои друзья. Моя семья. Мой круг общения — все меня понимают. Не зачем мне торчать здесь среди этих странных, не обходительных, морально изуродованных и агрессивных людей. Отдам рукописи господину D и дело с концом. Зачем тратить время на бессмысленные дела, поиски правды и прочей ерунды. Моя миссия — отдать рукописи. На этом — точка».

И только лишь он произнес слово рукописи, как осознал, что он ни разу не вскрывал конверт, который привез. На предсмертном одре его дорогой дедушка попросил: «Мой милый внук, прошу тебя после моей кончины отправиться в город N и разыщи там леди А, актрису местного театра. Передай ей то, что лежит в этом конверте». «Дедушка, а что лежит в нем?», «Там моя пьеса. Не нужно его вскрывать, я это строго запрещаю. На нем — сургучная печать. Он должен попасть в руки именно леди А».

На утро следующего дня, господин Q вновь стоял у дверей господина D.

— Мне нужно встретиться с леди А. У меня для неё важное послание.

— Я понимаю, что так просто от тебя не отделаться, щенок, вот — возьми. — И господин D протянул молодому человеку какой-то список.

— Что это?

— Список документов, который ты должен собрать, чтобы оставаться в нашем городе.

— Что за… бред! Я гражданин своей страны и могу перемещаться здесь так же свободно, как и в любом другом городе.

— Но только не здесь.

Словно на сцене, будто из закулисья появился другой господин. Он был преклонных лет, полностью лысый, но так заботливо протирал носовым платком свою блестящую голову, что на ней отражались даже горящие на стене лампы. Его солидный взгляд, солидный костюм и солидная речь выдавали его за какого-то чиновника. Он достал монокль, присмотрелся к господину Q и сказал.

— Здесь — нельзя! Вы будете депортированы из нашего города, если завтра же не представите все эти документы.

— Я даже не подумаю это делать, это полное нарушение закона! Я буду жаловаться в суд.

— Так не теряйте же времени, судья перед вами! Меня зовут господин B. Я главный судья города N. А это — ваш список.