Видела, что она нервничает. Учителя всегда нервничают, когда я открываю витрину с оружием. Но мальчишек больше всего впечатляет эта часть экскурсии, и мне не хотелось лишать их удовольствия. Как не хотелось лишать удовольствия себя: в каждом классе встречается изгой и тот, кто его травит, — почему бы не изменить расстановку сил?

— Посмотрите сюда, — я подняла копья повыше, чтобы видели задние ряды. — Девочки, не отвлекайтесь. Это деревянные тренировочные копья. Они укороченные и облегчённые, чтобы обучать детей.

— Похожи на палки, — с презрением произнёс стоявший передо мной мальчик в блестящем тёмно-сером пиджаке. Этот пиджак вроде большой уличной рекламы: сообщал, что у его владельца много денег, мало совести и напрочь отсутствуют манеры.

— Согласна, сейчас они выглядят как отшлифованные заострённые палки, но посмотрим, как они поведут себя в бою.

Я протянула копьё мальчику в дорогом пиджаке. На крохотное мгновение он растерялся, после чего с готовностью принял оружие и вызывающе сощурил глаза.

— Это не опасно? — не выдержала молодая учительница. Её весёлое, даже смешливое лицо под большими очками сделалось бледным и испуганным. Классная растолкала учеников и протиснулась вперёд, поближе к будущему бойцу.

— Не переживайте, они не заточены. Тем более я проведу инструктаж.

Второе копьё я передала белобрысому мальчику в свитере с молнией на растянутой горловине:

— А это тебе.

Белобрысый напрягся. Он стоял с самого края, недопущенный мальчишечьей сворой в первые ряды и единодушно оттеснённый в сторону шумными девчонками.

— Бери, бери, я расскажу, что делать.

Когда третьеклашки выкатились в коридор и, разделившись на два лагеря, сформировали нечто вроде прямоугольного ринга, я расставила бойцов на разных концах коридорной арены и объяснила правила:

— Думаю, фехтовать палками вам приходилось. Копьями сражаются иначе, но техника в данном случае не важна. Можете биться, как привыкли. Удары по рукам, корпусу и ногам допускаются, в голову — нет. Хоть одна попытка ударить в лицо, — я задержала взгляд на мальчике в блестящем пиджаке — теперь задира стоял в белой рубашке навыпуск, — и я применю к нарушителю весь набор ядов из коллекции музея.

— Не посмеете, — огрызнулся богатей, прокручивая копьё и очерчивая его концами ровный круг в воздухе.

— Посмею, — твёрдо произнесла я и направила взгляд в нагло сощуренные глаза. Дождавшись, когда на красивом, обезображенном ухмылкой лице поугаснет уверенность, я отвернулась.

Классная руководительница стояла со стороны маленького наглеца и обеспечивала безопасность толкающимся за её спиной детям. Я пошла к другой стороне «арены», где вставали на цыпочки, выглядывали друг из-за друга и шушукались человек двенадцать.

— Спину ровнее, — проходя мимо белобрысого, я сжала его плечо и, понизив голос, добавила: — Не будешь бояться, копьё тебе поможет. Доверяй себе, понял?

Белобрысый кивнул и крепче стиснул древко. Разволновавшаяся толпа шумела, мальчишки на том конце стали подбадривать нахала Витьку, предрекая ему быструю победу. Я улыбалась.

— Начали!

Стоило мне дать команду — Витька полез в драку. Белобрысый сделал два несмелых шага навстречу врагу, неумело отбил первый удар и третьеклашки дружно охнули. Как только копья коснулись друг друга, их концы овеяло бледным мерцанием. У Витьки — голубым, у белобрысого — розовым.

— У тебя даже палка девчачья, — поддразнивал Витька, ударяя справа и слева, пытаясь добраться до белобрысого, но пока безуспешно.

— Эти копья показывают эмоции бойцов и учат контролировать себя. Голубое свечение означает, что боец в себе уверен, — на этих словах мальчишки уважительно загудели, — розовое — что боится, — третьеклашки дружно протянули «у-у-у», осуждая белобрысого. — Суть упражнения с копьями в том, чтобы преодолеть страх и обнаружить слабину противника, — продолжала я экскурсию под щёлканье палок. — И сейчас мы увидим, как легко можно сбить с толку даже сильного соперника.

Я наклонилась к трём подружкам, нетерпеливо топтавшимся слева от меня:

— Хотите волшебство? — шепнула я, и из-под густых чёлок жадно посмотрели три пары широко раскрытых глаз. — Тогда нам нужно поддержать проигрывающего мальчика. Как его зовут?

— Коля, — произнесла самая мелкая из подружек.

— Тогда сейчас вы начинаете скандировать его имя.

— Но мы с ним не дружим, — с сомнением проговорила высокая с длинным лицом.

— Вам и не надо. Просто иначе волшебство не сработает.

Девчонки переглянулись, чуть-чуть помедлили, но когда Коля получил очередной неприятный удар по корпусу, несмело завели:

— Коля! Коля! Коля!

Растерявшийся Коля пропустил ещё удар, сместился назад и, наконец, начал хитрить. Первое время он просто кружил вокруг Витьки, примечая, куда тот целит, и ставил блок копьём. Но чем громче и чётче звучало его имя, подхваченное новыми голосами, тем увереннее становилась позиция. Коля попробовал атаковать раз, другой, прощупывая врага. Розовое свечение бледнело, переходя в голубое. Школьникам это нравилось. «Коля!» звучало всё громче и с бо́льшим азартом. Палки с голубыми маячками на концах мелькали в воздухе, сшибаясь и расходясь.

— Может, достаточно? — подала голос учительница, пытаясь перекричать шум.

— Закончили! — скомандовала я, чтобы не трепать нервы явно подуставшей классной.

Как это всегда бывает, ни один ни другой мальчишка меня не услышал. Пришлось подойти к ним, и, уворачиваясь от ударов, скомандовать громче:

— Брейк, говорю!

Запыхавшиеся, растрёпанные бойцы остановились. Какое-то время они смотрели друг на друга, продолжая драку в головах. Дав им время очухаться, я выдернула из рук копья и показала учительнице, что экскурсия завершена. Поправив очки и облегчённо отбросив назад упавшие на лицо волосы, она позвала детей в зал музея за вещами. Витька присоединился к возбуждённо говорившим мальчишкам и ушёл с ними. Коля долго приходил в себя, стоя на месте: идти ему явно было не с кем.

— Ты молодец, справился, — похвалила я.

Коля с сомнением посмотрел на меня и зашагал к двери, подальше от возможных неприятностей.

— А в чём было волшебство? — спросили девчонки, которых я подговорила побыть Колиной группой поддержки. Держа друг друга под руки, они остановились рядом со мной и с интересом наблюдали, как я выравниваю погасшие копья.

— Дело в том, что, когда проигрываешь, перестать бояться очень сложно. Нужно обладать сильным духом — только тогда можно собраться и победить. Кстати, ваш Коля вполне мог выиграть, но, боюсь, сердце учительницы не выдержало бы, продлись бой ещё хоть минуту.

— Он не наш, — сказала маленькая, кокетливо улыбнулась и потянула подружек в зал.

«Теперь ваш», — подумала я и пошла убирать экспонаты на место и прощаться с посетителями.

Я ставила стулья друг на друга, готовясь унести их обратно в фонд, когда в зал влетел Валерка.

— Опоздал? — выпалил он и начал валиться на пол, изображая неподъёмное огорчение.

— Как видишь. Ты же знал, что школьная группа придёт в три.

— Блин, просто бабушка запретила выходить из дома, пока не сделаю уроки. И не поем. И я опять просмотрел драку. Была ведь?

— Была, была.

— И ты опять болела за лоха, да, Фол? Почему ты никогда не поддерживаешь классных парней?

— Таких как ты? — засмеялась я. Претензии Валерки на взрослость не переставали меня веселить. — Он не лох. Кстати, я просила так не говорить, а то дед тебя ко мне пускать перестанет; скажет, это я тебя научила. Просто у этого мальчишки друзей меньше.

Последнюю фразу я специально произнесла серьёзно, предупреждая начало нашего извечного спора. С тех пор как мы с Валеркой подружились — а это произошло года два назад — он не перестаёт меня убеждать, что я зря выбираю неудачников. Согласно его богатому двенадцатилетнему опыту, если человеку не повезло родиться уверенным в себе красавцем, а лучше сразу богатым, — надеяться не на что.

— Бери стулья и выноси в коридор, — велела я, на что Валерка послушно скинул ярко-голубую куртку, вязаную шапку и толстый свитер, устроил их на вешалке у входа и схватился за ближайшую пару деревянных стульев, уложенных валетом.

Вообще-то, Валерка носит гордое звание внука директора дворца и, как сам утверждает, приглядывает за порядком. Но если учесть, что дворец таковым является только по названию — Самарский Дворец детского и юношеского творчества — то грубая мужская работа Валерке ничуть не повредит: крепче будет. А раз уж «Музей волшебств» делит с дворцом территорию, то порядок в музее — всё равно что порядок во дворце, так пусть следит.

Закончив выносить в коридор стулья, я закрыла выставочный зал на ключ и подвесила к ручке табличку.

Перерыв 15 минут

Вырезанные на дереве буквы были залиты тёмным лаком.

— За семь ходок управимся, — подвела я итог, оглядев стоявшую в беспорядке мебель.

Если бы выставочный зал, состоявший из двух совмещённых комнат бывшего особняка министра земледелия Наумова, был побольше, я бы каждый раз не носила стулья из фонда и обратно в дни, когда приходят группы. Но другого дворец творчества предоставить не мог, а я не могла за это другое заплатить. Оставалось довольствоваться тем, что есть. Радовало, что в частой утомительной беготне со мной был Валерка — добровольный и добросовестный помощник.

— Фол, вот скажи, — произнёс он, отдуваясь. Валерка огибал стульями металлический крюк перил узкой подвальной лестницы, — почему у тебя только одна табличка на пятнадцать минут? А если мы за десять уложимся или, наоборот, провозимся дольше?

— Так это же универсальное время, — я с грохотом поставила стулья у двери фонда и, отдышавшись, продолжила. — Если мы вернёмся раньше, посетитель порадуется, что удачно пришёл. Если позже — будет думать, что зал закрыли ровно перед его появлением. Никто же не знает, когда начались эти пятнадцать минут. Поэтому папа сделал табличку долговечной, а не как в ларьках: на картонке и от руки.

— Умно.

— Папа вообще умный, жаль, вы с ним не сдружились, он бы тебя многому научил.

— Да чёт я не уверен, чтобы он мне понравился. Тётя Надя говорит, он больно суровый.

— А ты её больше слушай.

— Чё не слушать-то, вы ж соседями были, — прошептал Валерка, видно, побоявшись меня обидеть. Отвечать не стала. Отчасти тётя Надя права, но Валерке об этом знать не обязательно.

Со стульями было покончено в двадцать минут. Прихватив из фонда заготовленную коробку для смены одной из витрин, мы с Валеркой поднялись на первый этаж и обнаружили посетителя, в ожидании гулявшего по тёмному коридору.

— Здравствуйте, Вениамин Юрьевич, — без всякой вежливости поприветствовала я. — Снова ко мне. Что теперь?

Больше лысины и фланелевой клетчатой рубашки юриста меня раздражал только его голос: вкрадчивый, приторно-спокойный — голос льстивой змеи.

— Здравствуйте, Виолетта Сергеевна. Сами знаете, всё то же.

— Музей не продаётся. Ни за какие деньги, — отрезала я, начиная кипятиться от одной мысли о споре с этим унылым, пахнущим сигаретами человеком.

— Вот о деньгах я и хотел поговорить. Видели последний выпуск «Будней»?

— Не читаю.

— Вы бы посмотрели. Я договорился, чтобы статью о вашем музее разместили. Такая реклама — повод запросить цену повыше.

Холков говорил мягко, почти по-отечески, но от его слов у меня хрустело на зубах и кислило во рту, как от разжёванного без воды «Юпи».

— Вы до сих пор не уяснили, что продавать музей я не буду, сколько бы ни предложил ваш патрон?

— Мне кажется, вы напрасно торопитесь, — Холков задумчиво погладил округлый, гладковыбритый подбородок. — Времена тяжёлые, прогнозы не радуют. Вы утонете с этим грузом.

— А давайте я без вас как-нибудь выплыву, — начала я повышать голос, не в силах обуздать внутреннее бурление. — Да и с какой стати вам мне помогать, рекламу в газету давать? Вы мне не друг, и я вам не плачу. Так что шли бы вы кого-нибудь другого дурачить.

Холков опустил глаза на поставленную мной на пол коробку. Обдумывая следующий ход, он непроизвольно собирал катышки с воротника перекинутой через руку поношенной дублёнки. Я гоняла по ладони ключ, ожидая конца разговора.

— Виолетта Сергеевна, — снова начал юрист, но докончить не успел.

— Она не Виолетта, а Фиолетта, — вмешался Валерка, — и она уже сказала, что вам пора, — Валерка присвистнул, — на выход.

Холков открыл рот и приподнял руку, очевидно, собираясь поставить мальчишку на место, но Валерка не дал:

— Не уйдёте сами, позову директора.

Мягкие, ещё сохранившие привлекательность, черты лица Вениамина Юрьевича заострились. Юрист готов был ответить, но вновь опоздал.

— Вы посетитель музея? — пошёл в атаку Валерка. — Нет. Служащий дворца? Нет. Привели ребёнка на занятия? Опять нет. Так что делать вам здесь нечего.

Валерка наступал. Стоявший позади всё время разговора, он выдвинулся вперёд и пошёл на Холкова. Остановился, только когда отгородил меня от дотошного юриста.

— Вы, молодой человек, смотрю, в рыцаря любите играть. Или кто ныне у молодёжи в моде? — нежно кольнул Холков, скрыв под спокойствием тона мелькнувшее во взгляде бешенство.

— Терминатор. Шли бы вы.

— Виолетта Сергеевна, — Холков поднял на меня глаза и заговорил по-деловому, — вам нечего мне сказать?

Я скрестила руки на груди и не ответила.

— Думайте пока, — вместо прощания произнёс Холков и пошёл к выходу.

— Не будет она… — крикнул ему вслед Валерка, но я легонько шлёпнула его по затылку, чтобы замолчал.

— Тихо ты. И так лишнего наговорил.

— Ты чё, боишься его? Он же размазня.

— Бояться не боюсь, но кто знает, какой он, — больше для себя сказала я, провожая юриста взглядом до светлеющего в конце коридора холла.

Глава 2. Валерка

Праздничного настроения как ни бывало. Канун Нового года — это всегда школьные группы, сопровождающие любое движение пылающими взглядами. Дальше каникулы: приходят семьи с отцами-скептиками, мамами, не смеющими поверить в чудо, и вездесущими детьми, которых легко очаровать, а ещё иностранцы, благодарно удивляющиеся всему и всегда. Для меня эти дни волшебны. Время веры, что следующий год точно будет лучше предыдущего. Но вкрадчивые речи Холкова разметали последнюю хлипкую надежду.

— Фол, ты чего молчишь? — не выдержал давления тишины Валерка.

Сколько минут я убирала сосуды с жидкостями из витрины, освобождая место новым экспонатам, и продолжала повторять в голове слова Холкова: «Вы утонете с этим грузом»? Возможно, Вениамин Юрьевич казался бы мне более симпатичным, не будь он всё время так отвратительно прав. Этот музей беспощадно тянул ко дну с тех пор, как попал в мои руки; но закрыть глаза и представить, что ничего не происходит, проще, чем признать истину.

— Фол, ты когда-нибудь ответишь?

— Сходи в фонд, там у порога рога лежат, — произнесла я противно осипшим голосом. — Хотя… сама схожу. Ты здесь покарауль.

Валерка, катавший по рабочему столу ластик, бросил своё дело.

— Почему ты никогда меня не пускаешь? Я почти все экспонаты знаю, переношу аккуратно. Чё, неужели до сих пор не доверяешь?

Валеркина претензия подействовала как пощёчина, выбив из головы напущенный юристом дурман. Я опустила стекло витрины и повернулась. Валерка обхватил себя худыми руками, отвернул голову к окну, нахмурил блондинистые брови и обиженно выпятил губы — достойная выставки демонстрация оскорблённости. В его угловатой фигуре, по-детски одетой в футболку с дурацкой картинкой, проклёвывалась мужественность, и говорить хотелось по-взрослому. Я подошла к окну и села на подоконник, загораживая вид.

— Не доверяю.

Валерка фыркнул и отвернулся к двери.

— Папа говорил, полностью доверять можно только себе. В нашем деле иначе нельзя, понимаешь? — мне не в первый раз хотелось рассказать Валерке или кому-нибудь ещё, что из себя представляет музей. Объяснить, что за фокусами, которые я показываю, стоит настоящая магия. Не всегда предсказуемая, не всегда понятная, часто опасная. Только другим знать эту тайну не полагалось. И Валерка, к сожалению, как почти все люди на свете, относился к этим «другим».

— Не понимаю. И вообще, чё ты папой прикрываешься? — Валерка рывком встал, вышел из-за стола и остановился напротив меня. Он всплёскивал руками, поправлял съезжающие широкие часы с калькулятором и обличал. — Вот скажи, я тебя хоть раз подвёл?

— Нет.

— Перед дедом тебя сколько раз выгораживал. И когда посетители допоздна, и когда Юлька на рабочий звонит. А кто помог уговорить деда дать комнату в подвале, когда ты квартиру продала, не я, хочешь сказать?

— Ты.

— А чё тогда ты мне про папу свистишь? Сама не веришь, а на него валишь. Или типа я младше тебя и со мной, как с мелюзгой можно? Я между прочим…

— Стоп! — напрасно Валерка напомнил о возрасте. Уж чего-чего, а детских истерик я терпеть не собиралась. Два года после совершеннолетия — весомый аргумент, подтверждающий моё право затыкать распоясавшихся юнцов. — Холкова хватило.

Валерка отвернулся, постоял немного, видимо, ожидая извинений, и пошёл к вешалке забирать свои вещи.

— Чего надулся? — пошла я на попятную. — Нельзя никому в фонд заходить, такое правило.

— Кто его придумал, интересно? — пробубнил Валерка, стягивая с вешалки свитер, но как-то уж очень медленно. Щемившая сердце тоска откатила: Валерка ещё со мной.

— Папа придумал. Если не веришь, можешь у тёти Нади спросить. К нам даже домой никому приходить нельзя было, — Валерка перестал тянуть свитер, но пока не оборачивался. — Я как-то в первом классе подружку из школы привела поиграть, так после этого папа ключи на месяц отобрал. Приходилось у тёти Нади до вечера сидеть, она разрешала.

— Кукухнутый он у тебя, — уже бодрее проговорил Валерка.

— И это, я так понимаю, ты по нему слабо прошёлся, — невесело усмехнулась я.

— А то.

Валерка развернулся, лицо светилось хорошо знакомым выражением подловатого озорства. Пришлось сразу осадить:

— Тормози. Обсуждать папу мы не будем. Ясно?

— Понял, не дурак. Папа — святое, — на последних словах Валерка задрал острый подбородок к потолку и поднял руки с раскрытыми ладонями. Мир восстановился.

— В общем, сиди здесь, приглядывай, — распорядилась я. — Сейчас в фонд сгоняю, рога принесу.

Я вернулась к пустой витрине, взяла коробку с зельями, для верности ещё раз заглянула в принесённую из фонда и оставленную на полу коробку и пошла к выходу. Витрины на замке, в коробке мелочь, из которой я собиралась сделать выставку на тему «Символы года», — ничего опасного. Так что Валерка вполне может посидеть здесь без меня.

— Я пока книжку возьму? — вопросом поймал меня на пороге Валерка. Сам он полулежал на столе, продолжая гонять ластик от края к краю.

Я поколебалась, но решила не возрождать только что потушенный конфликт. Опустив коробку, повозилась с ключами, отсоединяя один от книжной витрины.

— Держи, — вытянула я руку, — только чтобы, кроме неё, ни к чему не прикасался.

— Я, по-твоему, тупой, что ли? — хорохорился Валерка, но уже совершенно безвредно.

Когда я принесла в зал загнутые рога с костяной бахромой понизу, Валерка сидел лицом к двери, забросив одну ногу на другую, и рассматривал книгу. Написанная неизвестными мне знаками, она содержала множество картинок с разными сюжетами, которые Валерка любил разглядывать. Выполненные на тонких металлических листах рисунки при открытии страниц превращались в своего рода барельефы из тончайшей, умело расписанной фольги. Это была книга-панорамка, но какого-то запредельного уровня, созданная магами неизвестного мне мира.

— И чё они умеют? — спросил Валерка, оторвав взгляд от страницы и переведя на рога в моих руках.

— Да ничего. Положу поверх витрины, будут говорить, что приносят удачу тому, кто их потрёт. Следующий год как раз год Быка, вся Ленинградка фигурками бычков завалена, а эти как раз на бычьи похожи, — объяснила я назначение нового экспоната, дотаскивая и грохая его на стол.

— Я бы на твоём месте не стал.

— Чего не стал?

— Про удачу говорить, — Валерка перехватил мой вопросительный взгляд и с деловым видом пояснил, — люди сейчас больше всего денег хотят. Сдалась им удача.

Я задумалась. Кое в чём Валеркиному мнению можно доверять: родители его работают «челноками», пригоняя баулы с разносортным товаром в Самару из крупных городов ближнего зарубежья — ему ли не знать о цене денег. Ради них Валерку часто оставляют на попечение бабушки и деда, вознаграждая при возвращении редкими игрушками, как эти часы с калькулятором, например. Валерка никогда не жаловался на родителей, но я-то знаю, что значит обходиться без мамы и папы.

— Ладненько, тогда будут приносить богатство, — утвердила я Валеркино предложение.

— Чё у тебя ещё есть? — спросил Валерка, имея в виду коробку, оставленную у пустой витрины.

— Перо звёздного петуха.

— Прям звёздного?

— Вообще, перо белое, на павлинье похоже, но будет петуха. Растёт на свету и уменьшается в темноте, — предупредила я вопрос «что умеет». — Потом, браслет из сцепленных обезьянок, но его я доставать из витрины не буду: хрупкий, — соврала я.

Судя по записям, браслет делал носившего его необузданно радостным, при этом лишал настроения тех, кому не повезло оказаться поблизости. Нужно будет придумать для браслета складную легенду, и пусть себе лежит под стеклом.

— Ещё кнут. Не очень подходит под тему, но ничего лучше нет. А так хоть что-то касаемо года Лошади.

— Его тоже показывать не будешь?

— Твой дед не разрешит. При ударах выбивает искры — весь линолеум прожжёт.

— Ого. Дашь попробовать? — готовый начать прямо сейчас, Валерка закрыл книгу и положил её на край стола.

— Сиди, где сидел. Приходи на каникулах и попробуешь во дворе. Сейчас занятия идут, тебя оба этажа увидят.

— Так круто же! Прикинь, сколько народу придёт.

— Да, только дворцовых детей я принимаю без оплаты, забыл, что ли? А мне сейчас не до них.

— Точно. Тогда первого числа. Если меня отпустят. Больше ничего нет?

— Шкура дракона. Не боится огня. Её тоже покажу на каникулах, — жестом остановила я привставшего Валерку.

На самом деле кусочек желтоватой шкурки принадлежал змее из Безымянного мира. Вынужденные жить в степях с частыми пожарами, эти животные научились противостоять огню. Шкуру можно демонстрировать: поджечь, дать погореть и потушить.

— Почитай пока, отвлекаешь вопросами, — попросила я.

Валерка плюхнулся обратно на стул, снял со стола книгу и, полистав немного, начал:

— Он всегда в чёрном, и только стальной меч отливает серебром.

— Это про кого, про наёмного убийцу? — спросила я, примеряя экспонаты к узкому пространству витрины. Валерка часто рассказывал мне истории по картинкам из книги-панорамки, перевирая их на свой вкус.

— Погоди, ты не дослушала. Не наёмный убийца, а сын императора. Его с детства учили владеть оружием. Строгий наставник тренировал дни напролёт, и вот однажды, император поручил ему командовать войсками, — рассказывая, Валерка понижал голос, пытаясь добавить речи глубины и мрачности.

— Короче, очередной везунчик, — внесла я сатирическую нотку в серьёзный Валеркин сказ.

— Фола, ну чё ты? — обиженным тоном предъявил Валерка. — Сама просила рассказать. Ничего он не везунчик. И, вообще, я только начал.

— Ладно, ладно, — я примирительно подняла свободную руку, — больше не вмешиваюсь. Как его зовут хоть?

— Поди пойми.

— А этот Поди-пойми красивый или так себе?

— Да они тут все на одно лицо нарисованы.

— Пусть тогда будет Поди-пойми без лица. В маске, например.

Валерка наградил меня сердитым взглядом, и я умолкла, изобразив, что закрываю рот на замок и прячу ключ в карман брюк. Недовольно посопев, Валерка вернулся к рассказу.

— У него был отряд. Небольшой. Но даже с таким он сумел отбить захваченный бандитами город.

— Как, интересно?

— Заставил солдат притворяться больными. А когда бандиты открыли ворота, чтобы добить, с остатками войска ударил с фланга.

— И, конечно, победил.

— Само собой, победил. Ты, Фол, как будто боевики не смотришь: хорошие парни всегда побеждают, даже в одиночку.

— А Поди-пойми, выходит, хороший. И что у него, никаких изъянов?

Я свернула кнут и устроила его на светлой ткани, ища лучший вариант композиции. Валерка перелистнул несколько страниц, подбирая подходящую картинку.

— А, вот, — указал он сам себе. — Он слишком независимый, за что его постоянно ругает отец.

Я подошла взглянуть на героя истории. На картинке изображались люди с довольно бесформенными лицами в цветных халатах, окружавшие трон. На троне сидел император в чёрных одеяниях с серебряными рисунками на ткани, грозно поднимал руку и морщил широкий лоб. Перед троном стоял мужчина в чёрном. Голова его была опущена.

— За что император ругает его сейчас? — поинтересовалась я, возвращаясь к витрине.

— За то, что отказался от предложенной ему жены.

— Почему отказался, она ему не нравится?

— Ему никто не нравится.

— Вот как, — я не выдержала и заулыбалась. — Такой привередливый или считает себя лучше всех?

— Зря смеёшься, — сделал противный голос Валерка, но сразу вернулся к своему сказу. — Просто однажды он увидел богиню, живущую в запретных лесах, и мечтает встретиться с ней снова. Только обычному человеку туда не попасть, вот он и мучится.

— Грустная у тебя какая-то сказка, — больше не пытаясь поддразнить Валерку, произнесла я. — Что ему теперь, так и быть одному до конца дней?

— Я ещё не придумал. Может, богиня сама выйдет к нему. Может, нет. А пока он будет сражаться как лев, чтобы она обратила на него внимание.

От Валеркиной истории мне стало необъяснимо тоскливо. Закончив раскладывать «символы года», я закрыла витрину и приладила замок. Оставалось только перенести рога с рабочего стола на деревянные рамы витрин, примыкавшие друг к другу, и выставочная зона была бы готова. Я приблизилась к Валерке и ещё раз заглянула в книгу. У дерева стояла женщина с длинными, раскрашенными тушью, волосами. Волосы гладкими прядями ниспадали на землю, развевались за спиной, будто подхваченные сильным порывом. В отличие от остальных фигур, «богиня», как окрестил её Валерка, была вдавлена в страницу, а не выпирала из неё. От этого женщина выглядела недоступной и далёкой, будто призрак или мираж.

— Сдаётся мне, она никогда не обратит внимания ни на одного смертного, — высказала я то, что пришло на ум. — Какое ей дело до людских страданий.

— А если её заколдовали и она ждёт, когда кто-нибудь отважится разрушить колдовство? — скривил тонкие губы Валерка, довольный, что вовлёк меня в своё сочинение.

— Тогда у них будет много-много проблем, — наставительным тоном завершила я рассказ. — Темно уже, иди домой. Я тоже закрываюсь, — предупредила я поток возражений. — Завтра можешь не приходить. Желающих в канун Нового года вряд ли будет много, а мне ещё к празднику готовиться, так что музей завтра выходной.

Пока Валерка одевался, я ещё раз проверила все замки на витринах, подёргала ручки окон, убеждаясь, что рамы закрыты, и погасила люстры. Слабый свет дежурного фонаря просачивался сквозь короткий тюль с лапшичной набивкой и падал на массивный подоконник и пустое пространство пола под ним, превращая унылый линолеум в загадочную поляну. Если бы волшебство ночи можно было сохранить подольше… Но стоит щёлкнуть выключателем на стене или безразличному зимнему солнцу выползти из-за горизонта, как очарование комнаты пропадёт. Вместо таинственных великанов, поблёскивающих ледяными боками, останутся старые советские витрины из тёмного дерева, вместо зависших в неподвижности инопланетных тарелок появятся запылённые рожковые люстры. А доставшийся мне в наследство «Музей волшебств» вновь обратится неподъёмным бременем, а не сказкой, которую обещал мне папа.

— С Новым годом, Валер, — попрощалась я.

— Тебя тоже, — ответил он и протянул руку для рукопожатия. — Но первого я приду. Ты же будешь здесь?

Мы скрестили большие пальцы правых рук и обхватили кисти друг друга.

— Буду. Юльки-то нет, встречать не с кем.

— Ладно, покеда, — блеснул глазами Валерка, выбросил вперёд руку, чем-то царапнул меня по шее и, поспешно расцепив рукопожатие, помчался по коридору.

Я схватилась за оцарапанное место, подозревая какую-нибудь проказу, и обнаружила под воротником блузки открытку размером со спичечный коробок. «С Новым годом, Фиолетта», — прочитала я не слишком ровную надпись, когда раскрыла открытку со снеговиком. Очевидно, подарок нёс в себе другое послание: «Ты мне нравишься», — что не было для меня новостью. Я взглянула на почти добежавшего до конца коридора Валерку, ещё раз на снеговика и хмыкнула. Скоро Валерка повзрослеет, разглядит в какой-нибудь из одноклассниц ту самую и начнёт меня сторониться, а пока он мой единственный кавалер. Кавалер, которого я могу не опасаться. Рыцарь, как выразился Холков. Но, к сожалению, рыцарь без оружия и доспехов. И раз так, защищаться придётся самостоятельно, но открытка — всё равно приятно.

Глава 3. Канун

Последний день года у всех нормальных людей проходит в хлопотах и беготне. Раньше мы с папой, под стать другим, штурмовали магазины, выстаивая в очередях и придумывая, чем заменить ингредиенты в намеченных блюдах, когда полки уже опустели. Я отвечала за украшение ёлки и развешивание сделанных ещё в начальной школе гирлянд из бумажных колечек. Для папы на кухне работало радио, а я могла позволить себе посмотреть праздничную программу по телевизору. Позже частью праздника стала совместная готовка под длинные рассказы папы о прошлом. Теперь всё это казалось невозможно далёким, будто давний сон.

Папа пропал чуть больше двух лет назад. Ни записки, куда отправился, ни намёка в словах. Подождав его возвращения, я, как положено, объявила розыск. Понятное дело, папу не нашли. Я не считала, что он исчез в нашем мире: не тот человек, чтобы оказаться в нехорошей ситуации и не выпутаться, не тот, чтобы резко потерять память или пережить сердечный приступ, не тот, чтобы отчаяться и наложить на себя руки. Что-то случилось с ним в одном из открытых камнями миров. Знать бы, в каком, ведь все известные мне камни переходов лежали в фонде на обычных местах. Но папа учил доверять только себе. Мог ли он скрыть от меня ещё одну пару камней? Мне казалось, что мог. И от этого на душе становилось противно. «Доверяй только себе и больше никому», — когда папа раз за разом вбивал это в мою голову, про себя я умудрялась делать оговорку «и своей семье». Но чем больше дней проходило с папиного исчезновения, тем чаще я думала, что оговорки не предполагалось. Мне он тоже не доверял до конца, лишь настолько, насколько считал возможным.

И если первые два Новых года без папы мне как-то удалось скрасить Юлькиным присутствием, то в этот раз моральной подмоги нельзя было ожидать даже от неё. Юлька уехала в Новый Уренгой следом за своим Володей. Собственно, с ней я и собиралась поговорить, ожидая вызова в телефонную кабинку на почте. Юлька презирала запрет Валеркиного деда использовать рабочий телефон в личных целях, и частенько звонила в директорский кабинет, чтобы оставить для меня сообщение. На этот раз недовольный Филипп Мартынович лично принёс мне бумажку с указанием времени, когда Юлька будет звонить по почтовому аппарату, — «в качестве исключения в преддверии большого праздника» — как он объяснил своё снисхождение. Благодаря такому жесту даже вызова на почту ждать не пришлось — он наверняка бы запоздал.

Я топталась у продуваемого окна, напряжённо вслушиваясь в объявления операторов и боясь пропустить свою фамилию. На почте стоял такой же невообразимый гомон, как в магазинах: все хотели созвониться с родными именно сегодня — и ни днём позже. Опоздавшие несли посылки с подарками, бабули закупали календари на будущий год, тщательно выясняя у операторов, какой из двух-трёх предложенных вариантов лучше. Прошло уже минут пятнадцать, когда я, наконец, услышала:

— Старцова! Новый Уренгой! Кабинка номер три.

Испытав облегчение, я подошла к стене из четырёх кабинок-гробов, обхватила отполированную частыми прикосновениями круглую ручку, зашла в плохо освещённое пространство и осталась один на один со стоявшим на столике телефонным аппаратом. Суматоха за дверным стеклом меня больше не интересовала. У меня было четыре, может быть, пять минут, чтобы поговорить с подругой.

— Алло, Юль? — проверила я связь, поднеся тяжёлую трубку к уху.

— Привет! Рассказывай, волк-одиночка, как живёшь, — услышала я в ответ хрипловатый голос и заулыбалась.

Рассказывать и спрашивать всегда хотелось больше, чем хватало времени. Но минуты стоили денег, нетерпеливые посетители почтового отделения толкались у прозрачных дверей кабинок, напоминая, что они тоже ждут кого-то важного на той стороне телефонного провода, и задерживаться, а уж тем более продлевать разговор крайне нежелательно.

— В общем, он продолжает уговаривать, чтобы я продала музей, — заканчивала я описывать проблему с Холковым.

— Слушай, может, он прав? Сколько ты ещё с этим музеем нянчиться будешь? Время идёт. А так, правда, продала бы и уехала, как я, — бодро, но всё-таки с сомнением проговорила Юлька.

— Ладно, подумаю.

Чувствуя, что время заканчивается, я выпалила, не желая тратить драгоценные секунды на унылые разговоры:

— Ты Новый год с кем встречаешь?

— С Володькой, дурёха, с кем ещё. К друзьям его пойдём. А ты?

Ответить я не успела, связь разъединилась и послышались короткие нервирующие гудки. Растерянная, я вышла из кабинки, раздвигая стоявших в очереди охотчиков передать новогодний привет голосом. Меня удручал не разорванный разговор, а отсутствие ответа на заданный Юлькой вопрос. С кем, где и как я буду встречать Новый год? Невообразимо было помыслить, что я проведу грядущую ночь в своей новой «квартире» на цокольном этаже дворца творчества в полном одиночестве. Не так я хочу провести следующий год, значит, и встретить его нужно иначе.

На улице темнело, начинались ранние декабрьские сумерки. Вечер выдался не морозным и даже не слишком ветреным, но от долгого хождения лицо, пальцы рук и особенно ног начало пощипывать. На последнем отрезке пути у самого дворца творчества я чаще стала перекладывать полиэтиленовый пакет с новогодним рисунком из одной руки в другую, отогревая освободившуюся кисть в кармане тяжёлой цигейковой шубы. Поравнявшись с монументальным особняком, порадовалась свету в одном из пяти арочных окон второго этажа. Иногда мне нравилось воображать, будто особняк Наумова полностью принадлежит мне, и кто-то ждёт меня там. Осталось перебежать дорогу, подойти к высокой арочной двери со стеклянными вставками, и я буду почти дома. Правда, фантазия тут же разобьётся о каменные колонны, обрамляющие парадный вход. Дверь в моё временное жилище находилась во дворе, как, наверное, было у наумовской прислуги.

Я уже стояла на сгребённой к обочине горке из грязного снега, как из дворца вышла тётя Надя и махнула мне рукой, показывая, чтобы я не переходила. Грузная тётя Надя, несущая бесформенные сумки-мешки, медленно пересекла дорогу и протянула мне руку, прося помощи. Я помогла покорить снежно-грязевую вершину, но даже этот небольшой подъём, проделанный с моим участием, вызвал у тёти Нади одышку.

— Спасибо, Фолочка, — отдувалась она, стоя на узкой тропинке.

Пока тётя Надя приходила в чувство, несколько прохожих с недовольными лицами пытались обойти нас.

— Подвинулись бы, — пробурчал один из них. Кто-то схватил меня за плечо, стараясь пробраться по самому краю тропинки и не утонуть сапогом в рыхлом снегу.

— С наступающим, — бесстрастно произносила я, чтобы не тратить время на выяснение отношений с незнакомыми людьми. Тётя Надя явно хотела что-то сказать, а я хотела послушать, не отморозив при этом пальцы.

Наконец, тётя Надя отдышалась, и мне удалось увести её с проходного места. На время разговора я забрала её тряпичные сумки, навесила их на запястья и спрятала руки в карманы: к этому часу тонкие варежки совершенно перестали греть.

— Фолочка, я что-то закрутилась, забыла спросить, ты с кем Новый год встречаешь? — начала тётя Надя, поправляя на голове своё достояние — меховую шапку-кубышку.

— Одна, наверное, — нехотя ответила я.

На мои слова тётя Надя резко махнула рукой, будто отгоняла надоедливое насекомое.

— Выдумала! Тут, что ли, будешь сидеть? — качнула она головой в сторону особняка. — Ко мне приходи. Сама знаешь, я женщина одинокая. Алёшка с Веркой самое раннее завтра придут, у них там свои семьи да товарищи. Посидим с тобой, телевизор посмотрим, я тебя хоть нормальной горячей едой накормлю.

Я засмеялась:

— Тёть Надь, горячее я ем.

Тётя Надя опять отогнала невидимое насекомое.

— Что ты там можешь есть? Плитка на две конфорки: на одну чайник поставить, на другой — суп сварить. Или вон пельмени эти резиновые, — тётя Надя неодобрительно посмотрела на пакет с новогодним рисунком. Под полиэтиленом даже в темноте угадывалась картонная коробка купленных в честь праздника пельменей. — Собирайся и приходи, нечего говорить.

Я знала, что тётя Надя жалеет меня. Будучи нашей соседкой и хорошей знакомой мамы, она с раннего возраста возилась со мной, пытаясь хоть чем-то заменить маму, которую я даже не помнила. И всё же проводить Новый год в такой компании мне не хотелось. Не только из-за разницы в возрасте, я не сомневалась, что тётя Надя опять начнёт возмущаться по поводу папы. Он всегда ей как-то по-особенному не нравился. С самого детства тётя Надя жужжала, что папа маму не любит, меня воспитывает неправильно. И даже делала намёки, будто это он свёл маму в могилу.

— Не буду обещать, — постаралась увернуться я. — Нужно подсчёты за весь год сделать. Если поздно не будет, забегу.

— Как будто на каникулах нельзя. На кой тебе на ночь глядя бухгалтерию вести, да ещё в Новый год?

— Так, знаете же, все важные дела нужно в текущем году закончить, чтобы в следующий не тащить, — отбалтывалась я, понимая, что вру неубедительно.

К счастью, поднявшийся ветер сдул с деревьев сухой снег, колючие снежинки полетели в лицо. Тётя Надя поначалу отвернулась, попыталась защитить тонким платком шею, а после сдалась.

— Приплясываешь уже от холода, бедолага, — нашла она повод завершить разговор. — Давай сюда мои авоськи, пойду. А ты скорей заканчивай и приходи. Беги, пока не простыла.

Я согласно кивнула, отцепила от рук врезавшиеся в запястья мешки, передала их тёте Наде и взобралась на снеговую обочину. Для себя уже точно решила, что к тёте Наде не пойду. Загляну в первых числах, чтобы поздравить, этим и ограничусь.

Когда врёшь, нужно хоть немного соответствовать вранью. Сказанная неправда не давала покоя, и я взялась за бухгалтерскую книгу, чтобы утихомирить угрызения совести. Говорила, что буду подводить итоги, вот и буду.

Возня с цифрами заняла не так много времени. Усвоенная от папы привычка ежемесячно подсчитывать деньги позволила быстро свести доходы с расходами. Как я и ожидала, ничего нового увидеть не удалось. Доходы музея еле-еле покрывали скромные ежемесячные расходы, не считая аренды помещений. Деньги от продажи квартиры, хранившиеся на сберкнижке, таяли с каждым приходом в кассу банка. На сколько их ещё хватит? Можно было бы устроиться на работу. Но куда сейчас пойдёшь архивоведом, к тому же без официального опыта? Можно было бы мыть полы, как тётя Надя, или продавать в магазине, как Юлька, но тогда музей больше не будет принимать посетителей, папа бы этого не хотел. Признаться, я уже давно перестала понимать, чего хотел папа. Первое время я ждала, что он вернётся, и жизнь потечёт по-старому. Наверное, поэтому сохраняла созданный им уклад. Я закрыла бухгалтерскую книгу и положила поверх неё другую — инвентарную. Папин мундштук, зажатый между страницами, горбил мягкую обложку: даже мундштук я хранила там, где оставил его папа.

Большие настенные часы с гнутыми металлическими завитками отщёлкивали время, приближая стрелку к девяти. Нужно было что-то решать. Следующий год не может быть таким, как два предыдущих. Согласиться на предложение Холкова? Продать музей, стать немыслимо богатой и совершенно свободной. Уехать куда-нибудь, найти работу, выйти замуж, забыть нищенскую жизнь — какие красивые картины рисовал этот серый человек своими словами. Холков прав, мне посчастливилось родиться наследницей уникального музея, получив тем самым приданое, как у какой-нибудь заграничной принцессы. Всё, что нужно, — превратить наследие в деньги. Несколько минут я позволила себе помечтать.

Потом вернула инвентарную книгу на край квадратного стола, где всегда хранил её папа, отнесла в шкаф бухгалтерскую и из стоящей на полке шкатулки вытащила четыре камня в мягких чехлах. Есть и другая возможность поддерживать пульс музея — продавать израсходованные камни переходов. Папа использовал именно этот способ. До этого дня мне было страшно расточать переходы любого из миров: вдруг папа застрял именно там, и однажды я сумею его отыскать. Исчерпать и продать камни, значит закрыть дверь со своей стороны и надеяться, что у папы найдётся «ключ», открыть её снаружи. Купить камни на замену я бы в своём положении не смогла.

Я стояла перед зеркалом, закреплённым на внутренней стенке шифоньера, и заплетала волосы. Коротковатые для косы, непослушные и густые, они вырывались из-под пальцев, нервируя меня сильнее с каждой минутой. Шерстяное платье кололо через грубую нижнюю сорочку, особенно под поясом, стягивающим эту необъятную шерстяную красоту на талии. Когда отправляешься в хорошо изученный мир, важно соответствовать принятым в нём порядкам. Дорогу в Толло проложили ещё два поколения назад, мне не раз доводилось бывать там с папой. Синее шерстяное платье и белый ненавистный мне чепец были в этих переходах обязательными атрибутами.

Закончив с волосами, я придирчиво оглядела себя в зеркале. Без косметики лицо казалось довольно широким, от носа разбегались по щекам бледные зимние веснушки, серые глаза смотрели внимательно, будто ждали подвоха. Я примерила чепец, пряча под него тёмные косу и чёлку. Результат мне не понравился, и я решила, что надену чепец уже в Толло, а пока накину на голову капюшон. В Толло осень, плащ с капюшоном там сейчас никого не удивит, а мне позволит меньше привлекать внимания.

Двери выставочного зала и фонда были закрыты на ключ и обработаны невскрытином — зельем-замком, требующим для открытия парного зелья-отмычки. Я лишний раз проверила, есть ли в замочной скважине фонда свечение, которое распознает только обученный глаз, и успокоилась. Теперь всё было готово. В простой мешковидной сумке, привязанной для удобства к поясу, лежали монеты, которые пригодятся мне в Толло, ключи и зелья от музея, чепец и, главное, две пары переходных камней. Один переход ведёт в Толло, другой — в Безымянный мир. В Безымянном мире мне делать нечего, но папа велел всегда брать с собой резервный вариант.

Я поднялась по узкой лестнице на первый этаж и на мгновение задержалась у двери, ведущей во двор особняка. Камни для Толло используются давно и уже покрылись серебристой сеткой беспорядочных линий, делающих камни уникальными, а, значит, дорогими. Переходов пять-шесть, и ворота в Толло закроются. Но торопиться я не буду. Попробую узнать что-нибудь о папе. Мы часто закупали магические безделушки на главной площади города, останавливались на одном и том же постоялом дворе: кто-нибудь запомнил папу.

Полная решимости, я вышла на маленькое крыльцо с разбитой балюстрадой, заперла дверь на ключ и прислушалась. С улицы долетел слабый шум одинокого автомобиля. Сюда, в полностью закрытый двор с единственным узким проходом между зданиями, гул моторов почти не просачивался. Окна особняка давно погасли, бледный свет падал только от закреплённого на стене дежурного фонаря, не освещавшего почти ничего. Я вглядывалась в темноту. Мне показалось, я расслышала хруст снега под ногами. Звук донёсся из дальнего угла двора и сразу затих.

Глава 4. Незнакомец

Постояв какое-то время, я начала осторожно спускаться по лестнице. Глаз с неосвещённого угла не сводила. Если там кто-то есть, кто это может быть? Бездомный? Беглый преступник? Маньяк? Нормальному человеку здесь делать нечего.

Прятался кто-нибудь во дворе или нет — план нужно было менять. Папа всегда использовал двор особняка для совершения переходов именно из-за закрытости. Здесь некому увидеть исчезновение или появление человека. Но в такой сомнительной ситуации, как сейчас, думать о камнях нечего. Вернуться тоже не вариант: пока я буду отпирать дверь, окажусь спиной к возможной опасности. Значит, нужно попробовать выбраться из двора и совершить переход в каком-нибудь безлюдном месте подальше отсюда.

К концу пятой ступеньки, когда моя нога коснулась скользкой тропинки, я уже не сомневалась, что не одна. Скрывавшийся во тьме ничем себя не выдавал, но я кожей чувствовала опасность. Эта зимняя ночь будто превратилась в сгусток энергии. Злой, неизвестной мне энергии.

Как бы я ни хотела побыстрее покинуть двор, лезть по сугробам означало загнать себя в ловушку. Тропинка же вела вдоль длинной стены, а из-за груд снега отклонялась к центру двора. Слишком узкая, слишком скользкая, освещённая грёбаным фонарём, делающим меня лёгкой целью. Я сделала с десяток шагов, и угол заговорил низким мужским голосом.

— Я пришёл забрать то, что тебе не принадлежит.

Я замерла, ожидая продолжения. Судя по тону, говоривший настроен недоброжелательно, а нечёткое «р» наводило на мысль об иностранце или человеке с дефектом речи. Я всё ещё не понимала, чего ждать.

— Выйди, чтобы я тебя видела! — крикнула я, и холодный воздух обжёг горло.

Снег вновь захрустел, и темнота двора явила мне своё детище: мужчину в чёрном, почти как в моём, плаще. Лицо скрывалось под капюшоном, но я чувствовала, что глаза держат меня под прицелом. Я быстро окинула взглядом незнакомца, пытаясь понять, кому противостою. Несовременно одетый, чёрный, как ниндзя, поверх одежды поблёскивает тонкий металлический пояс с крупными подвесками. Ему бы меч — и получился Поди-пойми из Валеркиной сказки. К счастью, оружия видно не было. Но расслабляться рано. Спускаясь вниз по пугающей фигуре, я заметила то, что привело меня в ужас: человек осторожно ступал по высокому нехоженому снегу и не проваливался. Наста быть не могло, в этом я уверена, значит, мой визави либо не человек, либо маг.

— Чего ты хочешь? — сорвался с моих губ вопрос, как стрела с тетивы запаниковавшего лучника.

— Разве я не сказал? Ты хранишь то, что тебе не принадлежит и что твоя семья не посчитала важным вернуть. Я явился забрать, — незнакомец говорил медленно и спокойно, но угроза звучала в каждом звуке.

— Не понимаю, о чём речь. Ничего чужого у меня нет, — я отвечала дерзко, так, как говорила с Холковым, и всё-таки голос забирал слишком высоко, выдавая страх.

Человек в чёрном остановился шагах в шести от меня и положил два пальца правой руки на подвеску, болтающуюся на поясе, и тогда до меня дошло, что безобидные на вид цилиндрики могут оказаться чем угодно, если передо мной, правда, маг. Я тяжело сглотнула, пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Не желаю тратить время на пустые разговоры. Открой музей, Старцова.

— Кто ты такой? — ошарашенно произнесла я, делая полшага назад. Этот человек знал моё имя. На миг у меня возникла надежда, что всё это розыгрыш; нанятый тем же Холковым актёр, который должен меня запугать.

— Я не представляюсь ворам и бесчестным людям, — процедил незнакомец и сжал пальцами придерживаемый до этого цилиндр.

Сталь клинка блеснула поверх чёрных одежд, и я попятилась. Всё взаправду: превратить подвеску в меч может только тот, кто знаком с магией. И этот меч, пока ещё прижатый к бедру, теперь медленно надвигался на меня. Я сделала ещё два шага назад, промахнулась мимо тропинки и по щиколотку утонула в снегу. Охвативший ногу мокрый холод помог собраться.

— Хотя бы ключ я могу достать?

Капюшон кивнул. Я полезла в сумку. У меня были доли секунды, чтобы произвести точный расчёт. Один камень выронить у ног. Второй бросить на тропинку как можно ближе к себе, но дальше от незнакомца. В два-три шага я одолею переход, и меня здесь не будет. Если незнакомец замешкается хоть на немного, он не успеет дотянуться до меня. Я нащупала в сумке два округлых предмета в бархатках и стиснула зубы. Раз, два, три.

Выдернула руку, разжала указательный палец, и первый камень полетел под ноги. Быстрое подбрасывающее движение, и я уже бегу через снег. Камень приземлился в сугроб, но это не важно, я вижу чёрную дырочку в снегу — конец моего путешествия. Последний прыжок. Ледяной металл касается правой руки, запястье пронзает боль, но это уже не имеет значения, тьма перехода поглощает меня. Я сбежала.

И ошиблась. Падая, успела задрать голову и прикрыться левой рукой. Врезалась грудью в снег, лицо обдало фонтаном холодных брызг. Инстинктивно потянулась протереть запорошённые глаза, но правую руку что-то держало, блокируя движение. Я перевернулась на спину, высвободила левую и обтёрлась влажным рукавом: теперь могла видеть. Надо мной было серое, никогда не темнеющее до черноты небо без звёзд, подо мной — снежная подушка, на ветру шептались головки сухостоев — такие же, как у меня в коллекции трав. Я в Безымянном мире. Но я не одна.

Слышала дыхание того, кто на меня напал. Можно было не проверять. В Безымянном мире нет людей, значит, незнакомец сумел переместиться со мной. Нужно было действовать быстро. Правую руку по-прежнему тянуло, запястье саднило. Приподняв кисть, чтобы выяснить, в чём дело, я опешила.

Тонкая блестящая верёвка бежала от моей руки к чёрной фигуре, барахтавшейся в снегу. Мне повезло упасть на каменистый участок предгорья, снег здесь достаточно твёрдый и не слишком глубокий: не увязнешь. Незнакомец же приземлился ниже, у самой кромки необъятной пустоши, и вертикально ушёл в сугроб. Над белой серебрящейся поверхностью торчали голова в капюшоне и метавшаяся рука, расшвыривающая по сторонам снежную пыль. Мой обидчик увяз, заточив в снегу другой конец державшей меня верёвки.

Я попыталась вскочить на ноги. Не получилось. Верёвка гнула книзу, удалось лишь встать на колени. Если быстро развязать узел, можно перейти в Толло, оставив незнакомца здесь, — первое, что пришло на ум. Я истерично ощупывала запястье, пытаясь найти бугорок, но узла не обнаружила. Металлическая верёвка будто сплавилась на руке, превратившись в тесный серебристый браслет. Я подсунула под него пальцы. Это ничего не дало. Потянула зубами — бесполезно. Верёвка слушалась только хозяина, в этом не приходилось сомневаться.

— Развяжи меня, я не могу встать! — потребовала я.

Незнакомец остановился, посмотрел в мою сторону и проговорил настолько тихо, что мне пришлось прислушаться:

— Не шуми. Подползи ко мне и помоги освободиться.

Во мне поднялась волна негодования: он хочет, чтобы я ему помогала, да ещё вот так, с почти обездвиженной рукой и на четвереньках. Но тон, которым говорил незнакомец, звучал как-то странно. Настороженно, напряжённо. Чёрный человек по-прежнему смотрел на меня… или за меня?

Я обернулась и почти окончательно потеряла самообладание. По незапорошенным снегом камням круто выраставшей из земли горы мягко ступал огромный белый кот с костяными шишечками на шкуре. Барсорог, как именовал папа. Не самый большой хищник этих мест, но поохотиться на человека умения и силы ему хватит. Дыхание перехватило. Сейчас мы были не просто лёгкой добычей, мы походили на связанных за лапки кур, готовых к разделке.

— Ползи ко мне, — вновь распознала я слова незнакомца среди шептания сухостоя.

И вдруг мне послышался детский голос, говоривший по-лакийски:

— Яблочка не хотите?

В первый момент я подумала, это из-за степных трав. Их сложные головки на ветру создают звуки, очень похожие на человеческие голоса. Но этот голос звучал слишком отчётливо, и он не шептал. Страшная догадка осенила меня. Я полезла в сумку, вытащила на свет оставшиеся камни переходов и одеревенела. Фиолетовый и жёлтый. Камни непарные. Мы оказались в двух мирах сразу.

Я посмотрела на незнакомца, он озирался, насколько позволяло его положение, наверно, тоже расслышал голос. При других обстоятельствах разделение на два мира было бы худшим, что могло произойти, но сейчас это был шанс.

— Сосредоточься на ребёнке, — громко поясняла я. — Он выведет тебя в другое место. Так мы сможем спастись. Закрой глаза и представь, что хочешь ответить.

Сама я проделала то же самое. Закрыла глаза и произнесла где-то в глубине головы:

— Благодарю тебя, я не голодна.

Открыв глаза, обнаружила себя в узком проулке хорошо знакомого мне города Толло. Передо мной стоял мальчик семи-восьми лет, просто одетый, нечёсаный, любопытный. На камнях мостовой лежали красные яблоки. Светило редкое для Толло солнце. Незнакомец стоял рядом и медленно водил головой из стороны в сторону. Что же, по крайней мере, ему удалось сосредоточить сознание на этом мире. Прохладный браслет связывающей нас верёвки по-прежнему сжимал запястье, что не укрылось от вездесущего взгляда мальчишки.

— Пойдём, — обратилась я к незнакомцу, перейдя на русский. — Долго оставаться в переулке нельзя, мы и так привлекли много внимания.

Прежде чем двинуться к центральной улице, я оглядела неровно торчащие из земли булыжники. Красные яблоки, видно, просыпались из корзины торговца и покатились по склону проулка. Посланный собирать их мальчишка усердно ползал под ногами и складывал плоды в подогнутый подол верхней накидки. Где же камень? Тёмно-фиолетовый аметист, обшитый фиолетовым бархатом — один из камней перехода, он должен быть где-то здесь.

— Ты звала меня идти и медлишь.

Сосредоточившись на камне, я совсем забыла, кто рядом со мной. Оказавшись в безопасности, незнакомец вновь обращался ко мне с какой-то брезгливостью в тоне. Но если слова я могла пропустить мимо ушей, то стоило чёрному человеку дёрнуть верёвку, я вышла из себя:

— Не смей тянуть меня, — я запнулась, побоявшись произносить оскорбление. Меч всё ещё висел у незнакомца на поясе. — Я тебе не лошадь, чтобы водить меня в поводу.

Напряжение, исходившее из-под капюшона, подсказывало, что незнакомец тоже желает ответить, но почему-то сдерживается.

— Выведи меня отсюда, — наконец прозвучало его требование.

— Не смогу, если не найду камень.

Я вновь взялась осматривать грязную дорогу. Булыжник за булыжником, щель за щелью. Мальчишка, заинтересовавшийся перепалкой, с любопытством изучал нас. Я старалась не обращать на него внимания. И так неизвестно, сколько времени мы живыми изваяниями стояли у стены; как давно заметил нас мальчик. Добавить сюда, что говорим мы на чужом для лакийца языке, связаны верёвкой и в открытом виде держим при себе оружие — даже ребёнок поймёт, насколько мы подозрительны. Чем быстрее растворимся в толпе, тем лучше. Но сначала нужно найти камень.

Мальчишка вдруг заволновался и с особым рвением взялся подбирать последние яблоки, лежавшие на этом конце проулка. Я посмотрела в одну и другую сторону, боясь, что ребёнок увидел торговца, идущего ругать его за нерасторопность, но никого не обнаружила. Зато оживился незнакомец. Он сделал быстрое пружинистое движение, буквально отскочив от стены, и схватил мальчишку за шиворот.

— Что ты делаешь? — взвизгнула я.

— Он нашёл камень и скрывает его. Вели ему отдать. Предупреди, что иначе я задушу его.

Незнакомец крутанул кистью, и горловина мальчишкиной туники сузилась. Я поспешила передать слова незнакомца, опустив угрозу. Но язык жестокости понятен во всех мирах без дополнительных разъяснений. Если в первое мгновение мальчишка пытался вырваться, то стоило незнакомцу сдавить ему шею, затараторил:

— Я не знал, что камень принадлежит господам. Я взял его поиграть. Отпустите меня, я отдам.

— Отпусти его, — потребовала я.

— Прежде пусть вернёт.

Мальчишка копался в кучке яблок, которую держал в подвёрнутом подоле. Перебиравшая яблоки рука дрожала и не слушалась.

Видно, устав ждать, незнакомец ударил мальчишку по кисти, которой тот придерживал край подвёрнутой накидки. Яблоки вновь посыпались на мостовую, а вместе с ними упал камень. Незнакомец оттолкнул мальчишку, забрал камень и спрятал у себя под одеждой.

— Идём, — проговорил он и пошёл к ближайшей улице. Дважды звать не потребовалось, верёвка натянулась и повлекла меня за собой.

— Отдай камень, — сказала я.

Как бы я ни старалась, уверенности в моих словах не было. Сцена с мальчиком здорово меня впечатлила. Вот так этот чёрный человек со мной и поступит: задушит воротом платья, если я не передам ему то, что он желает получить.

— Отдай мне камень, — повторила я.

— Пусть хранится у меня, вероломная.

Последние слова вогнали меня в ступор. Секунду назад незнакомец готов был задушить ребёнка, а сейчас обращается ко мне, будто герой из старого романа. После всего пережитого я несколько минут не могла собраться с мыслями.

Мы уже некоторое время шли по улице, зажатой между рядами двухэтажных оштукатуренных домов. Из открытых окон верхних этажей слышались ругань и крики детей. Похоже, сегодня был рыночный день: за всё время, что мы шли, встретили только двух мужчин и одну женщину. Увидев на голове женщины чепец, я вспомнила, что не привела себя в порядок, так и иду с откинутым капюшоном и непокрытыми волосами. А ещё вспомнила, в каком направлении мы движемся — к городским воротам, где стражам будет интересно узнать, как незнакомец пронёс в город оружие и почему мы связаны, будто пленники.

— Нам нужно свернуть, — сказала я, заметив впереди боковую улочку.

Незнакомец не возражал, он свернул в указанном направлении и остановился. Вонючая улочка оказалась тупиковой и, похоже, часто использовалась как туалет.

— Для чего нам здесь быть? — в голосе незнакомца зазвучало раздражение.

Мои ладони зудели: так хотелось влепить ему пощёчину. Разве не по его вине мы оказались в опасной ситуации? Не в его ли интересах помогать мне?

— Для того, чтобы хоть чуть-чуть стать похожими на местных. В противном случае мы не только не спасёмся от барсорога, но и загремим в каталажку.

— Не все слова из твоей речи мне ясны. Я понял, что ты хочешь выдать нас за жителей города. Зачем? Разве не вернее возвратиться в музей?

— То, что ты забрал у мальчишки — камень перехода, — пустилась я в объяснения.

— Как действуют камни переходов мне известно.

Я осеклась, удивившись такому ответу, но теперь стало ясно, каким путём незнакомец попал в наш мир. Очевидно, у него имеются свои камни.

— Так вот, у меня с собой было две пары камней. И когда ты напал, я случайно выбросила непарные. Таким образом, мы с тобой находимся в двух мирах сразу. Здесь и там, где нас хочет съесть барсорог.

— Барсорогом ты называешь животное, что кралось по камням?

Я кивнула. Дабы не терять время даром, выудила из поясной сумки чепец и стала прилаживать его на голову, подбирая под кромку разметавшиеся волосы.

— Теперь нам нужно собрать все камни и сделать обратный переход правильно. Так мы устраним раздвоение. Но прежде нужно разобраться с барсорогом, который прямо сейчас жаждет сожрать наши обездвиженные тела.

— Ты говорила, что, переместившись сюда, мы спасёмся. Вновь обманула?

Несмотря на давно бившую меня дрожь, я вскипела:

— Нет! Я просто предположила, что здесь мы сможем найти что-нибудь, и это позволит отвлечь барсорога. А если ты не начнёшь помогать, у нас не получится. Так что верни мне камень, развяжи верёвку и спрячь меч, пока нас не арестовали.

— Я тебе не верю.

Волна гнева затопила сознание. Я держалась из последних сил, чтобы не перейти на крик.

— Послушай, что звучит у тебя в голове, — проталкивая каждое слово через зубы, произнесла я. — И спроси себя, почему под палящим солнцем тебе не хочется распахнуть плащ. И, прежде чем ты это сделаешь, я отвечу. Потому что ты всё ещё там, в снегу, вокруг гуляет ветер и шепчут травы равнин. И барсорог прямо сейчас медленно спускается к тебе с горы.

Незнакомец напряг полные губы — единственное, что позволяла отчётливо разглядеть тень капюшона, — и коротко кивнул. Очевидно, чёрный человек решил прибегнуть к моему совету. На какое-то мгновение он замер, обхватив перед этим рукоять меча. Тонкий прямой меч, заточенный с одной стороны, заканчивался в районе колена резким ровным срезом и вызывал во мне липкий страх. Из-за него я держалась от незнакомца настолько далеко, насколько позволяли верёвка и возможность говорить, не повышая голоса. Но так продолжаться не могло. Мой план по спасению от барсорога предполагал выход на площадь, я не могу пойти туда на поводке, словно собачонка.

— Твои слова верны, — произнёс незнакомец.

Я порядком удивилась, до чего у него подвижный ум. С первого раза усвоил, что для переброса сознания нужны «гвоздики», за которые можно цепляться. И проделал процедуру без моей помощи. Дважды проделал: проведал барсорога и вернулся. И всё это невероятно быстро.

— Почему то животное не изменило своего положения? — спросил незнакомец.

— Время в этом и том мире различно, — ответила я, устало опускаясь на стоявший у стены дырявый бочонок. — Там время течёт медленнее, чем здесь. Но если ничего не делать, барсорог всё равно нападёт, так что нам нужно поторопиться.

— Ты знаешь, как поступить?

Меня вновь разозлила жёсткость, с которой говорил незнакомец, будто я его подчинённая, и он отдаёт мне приказы. Страх на время отпустил, я вскочила с бочонка и направила на незнакомца указательный палец.

— Для начала спрячь меч. В торговые города нельзя заходить с оружием. Если бы мы пришли как путники через ворота, меч пришлось бы сдать на хранение стражам. И если увидят, как ты разгуливаешь по улице с шашкой наголо, ничем хорошим это не закончится.

— Говори дальше.

— Второе, мы сейчас пойдём на рынок и купим большой кусок мяса, чтобы накормить барсорога. Будем надеяться, пахнущий кровью кусок заинтересует его больше, чем подвижная добыча. А для этого убери верёвку, мы не можем появляться на людях связанными. Это вызывает вопросы.

— Верёвка останется.

— И как ты себе это представляешь?

— Ты знаешь местный язык. Если спросят, скажи, что мы дали обет и должны оставаться связанными. Лицом и одеждами ты похожа на людей здесь. Схожи ли ваши взгляды на богов?

Я сжала кулаки от бессилия так, что ногти впились в ладони. Схожи ли наши взгляды на богов? Схожи, и история с обетом вполне может прокатить, только меня это не устраивает.

Пока я бесновалась, незнакомец отпустил рукоять меча, и тот будто втянулся внутрь цилиндра, болтавшегося на поясе.

— Чтобы тебе было спокойнее, — пояснил он.

— А верёвка?

— Останется. Если нельзя говорить про обет, придумай то, что будет похоже на правду.

— Ты не понимаешь, мы выглядим, словно ты водишь на привязи рабыню, а рабы здесь запрещены.

— Тогда иди рядом, а не позади.

Я не знала, что ответить. Дальше спорить не имело смысла, время уходило, барсорог не будет спускаться вечно.

— И ещё, — продолжила я спокойнее, — сейчас жарко, хоть ты этого не чувствуешь. Сними капюшон, так будет меньше вопросов.

Незнакомец в очередной раз коротко кивнул и откинул чёрную материю. Я так и застыла с приоткрытым ртом.

Глава 5. Рынок

Какое-то время я смотрела на незнакомца и взвешивала, какой из вариантов хуже. Оставить его в капюшоне или без него. Покрытая голова хороша, когда идёт дождь или холодно, но приковывает взгляды в ясный день. Тем более что незнакомец буквально излучает агрессию: кто-нибудь обязательно захочет рассказать о подобном путнике стражам. Но с такой внешностью этот чёрный человек будет производить эффект привезённой циркачами обезьянки: абсолютно каждый пожелает рассмотреть его поближе. Как тут остаться незамеченными?

— Почему ты так смотришь? — спросил незнакомец, когда молчание слишком затянулось.

Из-под чёрных почти без изгиба бровей, будто оставленных взмахами широкой кисти, на меня смотрели тёмные глаза с узким восточным разрезом. Прямой нос, высокие скулы, проявляющиеся, когда незнакомец напрягает губы с сильно сглаженным губным желобком — всё до последней чёрточки противоречило канонам красоты лакийцев.

— Повернись, — попросила я, предчувствуя новый сюрприз, — хочу взглянуть на твои волосы.

Вероятно, вид у меня был настолько серьёзный, что незнакомец не противился. Он встал ко мне боком, и я увидела то, чего боялась. Чёрные волосы были собраны в узел немногим ниже затылка. Более примечательной внешности нельзя было придумать.

— Ты очень отличаешься от местных жителей, — подытожила я свои наблюдения. — Все вокруг будут тыкать в тебя пальцем. Возможно, дразнить. Могут даже чем-нибудь запустить. Тебе придётся вести себя так, будто ты странник из далёких земель, который решил повидать мир, так что не надо душить любого, кто тебе не угодит.

— Я понял тебя. Из-за незнания здешних обычаев мне придётся полагаться на твои слова. Теперь мы можем покинуть это гнилое место?

Оставив вонючий тупик, мы прошли ещё немного вниз по улице, потом по косой улочке, круто забиравшей вверх, и выбрались на широкий Купеческий тракт, соединявший ворота и центральную площадь. Возчики понукали лошадей, тащивших за собой телеги; не пожелавшие платить за место на площади торговцы жались к стенам расписных домов и оттуда громко зазывали посмотреть их добро; торопившиеся на торжище жители протискивались между телегами, лошадьми, ящиками и бочонками. Мы влились в людской поток. В прежние рыночные дни мне нравилось оказываться здесь: толкотня и общее волнение создавали ощущение праздника. Папа тащил меня за руку, огибая замешкавшихся людей, подгонял, а я всё равно успевала улучить мгновение, чтобы зажмурить глаза и представить, как растворяюсь в бушующей вокруг реке жизни. Я бы и сейчас поступила так же, если бы не незнакомец. Выяснив, куда нам нужно, он шёл впереди, даже не пытаясь подстроиться под мой шаг. Мне приходилось поспевать за ним, чтобы как можно меньше растягивать верёвку. До выхода на Купеческий тракт мы шли рядом, я заметила, что чем ближе мы оказываемся друг к другу, тем короче становится верёвка, и наше общее «украшение» делается почти незаметным.

— Тормози, а? — окликнула я незнакомца, когда окончательно выбилась из сил. — Я не успеваю.

Чёрный человек обернулся, оценил моё запыхавшееся состояние, пристроился у ящика зеленщика и дал мне отдышаться.

— Так не пойдёт, — сказала я. — Ты бежишь впереди, а я вынуждена обходить людей, чтобы они не цеплялись за верёвку. Давай пойдём под руку.

Незнакомец недовольно раздул ноздри и слегка отвернул от меня лицо.

— Не считаю твою мысль разумной.

— Да на здоровье, считай или не считай, как хочешь. Отвяжи верёвку, и весь разговор.

Незнакомец помолчал, после чего выставил локоть, чтобы я могла зацепиться. «Так, значит», — раздражённо подумала я, цепляясь за его руку повыше локтя и прикрывая рукавом блестящую верёвку.

Вдвоём мы шли медленнее, и можно было поговорить.

— Теперь, когда ты не угрожаешь мне оружием, хочу спросить, чего ради ты явился ко мне, да ещё на ночь глядя? Откуда ты? — начала я.

— Ты напрасно считаешь, что я не угрожаю тебе прямо сейчас, — стало первым ответом. — Откуда я и для чего пришёл тебе известно, можешь не притворяться.

— Я не притворяюсь!

— Твой побег красноречивее тебя, вероломная. И не рассчитывай обольстить меня улыбкой.

Я растерялась. На самом деле с тех пор как мы пошли под руку, я широко и показательно улыбалась: пыталась смягчить осуждение во взглядах, которые бросали на нас окружающие. Но вместо того, чтобы понять, я из кожи вон лезу, изображая радушную хозяйку, показывающую иноземцу город, незнакомец трактовал это по-своему. «Сдался ты мне», — легло на язык, но я смолчала, подумав, что на крайний случай идея не самая плохая. Помнится, у кого что болит, тот о том и говорит.

Разговор прервался, толпа становилась плотнее и постепенно замедлялась.

— Старая мать, там! — выловила я из гула голосов детский возглас.

Мы как раз пропускали повозку, и у меня было время оглядеться. Из любопытства я обернулась. Это был тот самый мальчик из проулка. Он дёргал обвязанную платком толстую бабку за рукав и указывал в нашу сторону. Перед бабкой стояла бочка с красными яблоками. Я поспешно отвернулась и, не дожидаясь, когда повозка освободит дорогу, потянула незнакомца вперёд, желая отгородиться от обиженного мальчишки высоким белокурым мужчиной, идущим поблизости.

— Живей, живей, — шептала я, расталкивая говорливых женщин в солидных чепцах с множеством оборок.

Далеко уйти не удалось. Чем ближе мы подбирались к площади, тем многолюднее становилось на улице. Торговцы у стен стояли уже в два ряда, и места для пешеходов почти не оставалось. Возницы, правящие дорогими экипажами, вставали на козлах, громко кричали и трясли над головами кнутами, распугивая упёртый люд, норовивший перегородить проезд. Снова и снова мы переходили на медленный шаг и останавливались.

— Что заставляет тебя торопиться? — спросил незнакомец в очередную передышку.

— Мальчишка, которого ты чуть не придушил, узнал нас.

— Что с того?

— Он пожаловался своей бабуле, а она, в свою очередь, может пожаловаться городским стражам. Не мог полегче?

— Я не вполне понимаю твою речь, но твой вид говорит, что ты недовольна. Считаешь несправедливым то, как я обошёлся с вором?

— Ещё как считаю! Зачем было на него нападать, он же ребёнок?

— Я заметил блеск в его глазах и поспешность, с которой отпрыск собирал яблоки, когда осознал, что ты что-то ищешь. Он желал присвоить камень. У мелкой и испорченной души нет возраста.

Я зло зыркнула на безэмоциональное лицо, надменно повёрнутое ко мне в профиль даже при разговоре.

— Говоришь ты ой как витиевато и красиво, только теперь шансов нарваться на проблемы стало на один больше. А что до жадности, мальчишка беден, и, конечно, посчитал за великое счастье найти на дороге обронённый кем-то магический предмет. Готова поспорить, он надеялся продать находку как магическую безделушку и выручить денег на сладость. Стоило ли из-за этого угрожать ему? А по части мелких душонок, сейчас у тебя, а не у меня и не у него за пазухой спрятан чужой предмет.

Незнакомец отмолчался. Когда встретившиеся на дороге экипажи разъехались, он двинулся вперёд, увлекая меня за собой.

На главной площади настроение сразу улучшилось. Папа говорил, определить, что создано гильдией лакийских магов очень просто. В таком месте обязательно встретится какой-нибудь чудесный предмет, и установится определённое настроение. Чудесный предмет на площади имелся, хоть за многочисленными спинами его сейчас не разглядишь: фонтан-чаша в центре, менявший своё наполнение в зависимости от сезона. Зимой он подбрасывал вверх снежинки, весной — воду, летом — белые и салатовые цветы, а осенью должны быть разноцветные листья. Не торопись мы, я бы обязательно дошла до фонтана, в осеннем «режиме» видеть мне его не приходилось. Что касается настроения, гильдия магов задавала каждому месту своё эмоциональное звучание. На площади, где устраивали торг и праздники, пришедшим полагалось быть сговорчивыми, приветливыми и впечатлительными. Правда, действовала магия на всех по-разному. Кто-то слегка улыбался, а кто-то, как сейчас в глубине площади, где шло устроенное акробатами и актёрами зрелище, восторженно кричал и громко хлопал.

Деревянные настилы на козлах служили торговцам прилавками. Козлы стояли один за другим, повторяя очертания площади. Один кольцевой ряд сменял другой, покупатели и любители поглазеть ходили по оставленным между рядами проходам. Товары всегда располагали согласно определённой логике. Я остановилась у прилавка со специями и задумалась, пытаясь воскресить в памяти расстановку. Темнолицый торговец, блестя белыми зубами, нахваливал товар, стараясь уговорить на покупку не только присматривающихся к мешочкам кухарок, но и нас. Я стояла с рассеянной улыбкой и вспоминала. Специи и благовония располагают по внешнему кольцу, чтобы перебивали запах рыбы, мяса, сырой кожи, пахучих красок и разных смесей, которые продаются близко друг от друга. Во втором кольце должны быть умеренно дорогие товары: одежда, утварь, инструменты и так далее. Центральное кольцо для магических предметов, украшений и обработанных мехов. У самого фонтана «сцена» для выступающих.

— Пойдём, — потянула я незнакомца за рукав, сообразив, в каком направлении двигаться.

Незнакомец не тронулся с места. Я посмотрела, в чём дело. Он склонился к прилавку, будто принюхивался к связкам сушёных трав и плодов, лежавших рядом.

— Кыш, образина! За это уже уплочено! — гаркнула кадушкообразная женщина с покрытыми красной сыпью щеками.

Дальше произошло то, чего я боялась. Женщина хорошо отработанным движением выдернула из-за пояса какую-то тряпку и стеганула незнакомца по лицу. Не знаю, как в этом ковбойском поединке на скорость «Тряпка против меча» мне удалось схватить отпущенную до этого руку незнакомца и сжать окаменевший бицепс.

— Ты обещал не реагировать, — выпалила я, особо не надеясь на успех.

Незнакомец дышал нарочито размеренно, не иначе пытаясь усмирить разбушевавшийся пульс, и давил взглядом обидчицу.

— Чего вылупился? Думаешь, подпалишь меня своими угольками? Маловаты больно! — женщина задрала подбородок и засмеялась, демонстрируя щербатый рот. Привлечённые шумом покупатели загоготали следом.

Переводить сказанное я не собиралась, но и без пояснений всё было яснее ясного. Боясь того, что может произойти, я изо всех сил вцепилась в руку незнакомца, но судя по напряжению в мышцах, он этого не замечал.

— Наш враг барсорог, — напомнила я упавшим голосом.

Удары сердца отбивали мучительные секунды.

— Дрянная баба, — выругался незнакомец, справившись с потрясением. Дальше он произнёс длинную фразу на цокающе-звенящем языке, и хохочущая кадушка притихла.

Пока не появилось новых желающих продолжить представление, я потащила незнакомца в сторону ратуши. Ориентиром мне служили две тонкие башни, оканчивающиеся шпилями.

Десяток-другой шагов мы шли молча, поспешно удаляясь от расшумевшейся толпы. Удерживаемая мною рука по-прежнему хранила напряжение.

— Она подумала, ты испортишь её покупку, — попробовала я разъяснить ситуацию, — а хорошими манерами здесь мало кто отличается.

Незнакомец молчал.

— Спасибо, что прислушался.

Я старалась говорить как можно мягче. Незнакомец молчал.

— Можешь считать, что ты отомстил. Она, наверное, подумала, ты наслал на неё проклятье. Теперь неделю будет бояться выходить за порог, — пыталась я оживить шагающую рядом со мной каменную скульптуру.

Незнакомец дёрнул плечом, стряхивая мою руку. Только тогда я заметила, что так же яростно впиваюсь в его мышцы потерявшими чувствительность пальцами. Я ослабила хватку, но отпускать руку побоялась: слишком здесь людно.

— Извини, — нехотя произнесла я. Ответом мне послужило неизвестное словосочетание на том самом языке. — Меня ты сейчас тоже проклял? — попробовала пошутить я.

— Принял твою благодарность, — произнёс незнакомец и надолго умолк.

Глава 6. Серьги

Мясные прилавки отыскались у второго входа на площадь — вдали от парадной ратуши и величественного шестибашенного собора, смотревшего на неё через площадь. Подходящий кусок говядины тоже имелся, но проку от него было мало. В третий раз пересчитав деньги, я сунула монеты в сумку-мешок и отвернулась от радушного мясника, готового продать мне всё, что я пожелаю.

— В чём причина несмелости? — спросил незнакомец после длительного молчания.

— Мясо свежее! Нарубим и нарежем! — голосил невдалеке конкурент моего мясника.

— Мне нечем заплатить, а времени мало, — произнесла я и прицокнула языком, продолжая обдумывать прерванную мысль. — Можно продать твою верёвку: она наверняка стоит баснословных денег с такими-то свойствами. Здесь магические предметы в цене.

— Нет, думай ещё.

— Что нет? — взбеленилась я. — Оружие ведь продать не предлагаю. И тебе тоже не мешало бы подумать, как нам выпутаться. Или ты жить не хочешь? У меня ничего сто́ящего с собой нет.

— Табак курительный бери и голову береги! — донёсся очередной рекламный лозунг.

Я засунула палец под надоедливый чепец, под которым путались и щекотали волосы, почесала, где смогла достать, и, зацепившись за серёжку, сообразила, как поступить. Надетые на мне серьги в виде толстых полуколец с двуцветным напылением вполне можно выдать за редкость. Ценности они не представляют: купленные на Ленинградке дешёвки. Но для лакийского государства серьги уникальны, а значит, можно попробовать выручить за них хорошие деньги.

— Пойдём, — потянула я незнакомца, радуясь, что нашла решение.

— Булки пухлые, румяные в твои просятся карманы! Сыр, молоко, творог! В одном месте всё покупай на пирог!

Торговцы и их помощники стремились перекричать друг друга. Рот наполнялся слюной от одних упоминаний вкусностей, не говоря уже о пропитавших воздух ароматах. Сердце, в тон желудку, ныло от осознания, что праздник жизни, как скорый поезд, проносится мимо. Впрочем, к этому мне пора бы привыкнуть.

Прорвавшись через толпу, жующую пышную выпечку, мы оказались у третьего торгового кольца. Ушей коснулись утешительные, хоть и лживые, возгласы:

— Кольца серебряные, золотые, разные! Хочешь с сапфирами, хочешь с алмазами!

Высокая широкоплечая женщина в горчичном платье ходила вдоль рядов с подвешенным на шею лотком. На лотке лежали украшения из нескольких видов металлов и, что важно, с камнями. Яркий наряд, нависающие над лотком внушительные формы, приличной стоимости украшения и бегающая по пятам девчонка-помощница — всё в торговке говорило, что предприятие её успешно. У такой должны водиться деньги.

— Что желаешь, красавица? — ответила торговка на мой заинтересованный взгляд.

Серьги я сняла заранее и обернула в фиолетовую бархатку от оставшегося у меня камня перехода. Я положила серёжки на деревянный лоток и спросила:

— Сколько дашь?

— Ишь, шустрая. Ты б купила чего, а то своё предлагать. У меня добра и без твоих железок хватает.

Я постаралась не показать, что расстроена. Торговка взялась круто сбивать цену, чего допустить было нельзя. И всё-таки я замешкалась с ответом. Девчонка-помощница поднялась на носки и с любопытством разглядывала мои серьги.

— Что она говорит? — поинтересовался незнакомец.

— Не хочет брать, — признала я поражение и, забывшись, потянулась за серёжками правой рукой.

От зоркого взгляда торговки не ускользнула блеснувшая на свету верёвка. Женщина качнула подбородком, отдавая приказ девчонке. Та шустро присела, и, ещё не распрямившись, заверещала, что верёвка завязана на руке мужчины. Услышав новость, торговка оценивающе наклонила голову и заговорщически улыбнулась.

— Лучше его продай. Такую диковинку на привязи водишь. Колдуна пленила? — вслух рассуждала она. — Да даже если нет, всё равно возьму, больно потешный.

Я тяжело вздохнула: торг принял совсем не тот оборот, что мне хотелось. Незнакомец, внимательно наблюдавший за происходящим, не спеша полез за пазуху. У меня сжалось сердце. Уж не собирается ли он предложить камень перехода? Вместо крупного аметиста мой спутник извлёк из-под одежды квадрат бумаги размером пять на пять сантиметров и положил на лоток.

— Скажи, что твои серьги обладают магической силой. Они способны вселять в сердце храбрость, а душу наделять стойкостью. Нужно прочитать заклинание, написанное на бумаге. Слов она не поймёт, я произнесу их, чтобы запомнила, — дал указания незнакомец.

Отбросив колыхнувшееся внутри сомнение, я повторила сказанное по-лакийски. Торговка свела густые красивые брови и снова качнула подбородком, приказывая девчонке показать бумагу. Взволнованная помощница худыми пальцами неумело развернула сложенный в несколько раз квадрат и дала хозяйке рассмотреть. Я тоже взглянула на отогнувшийся край листа, изображая скучающий вид. Успела заметить два ряда символов, напоминавших начертанием квадраты с вписанными в них сложным набором чёрточек. Торговка поманила рукой, приглашая выложить на лоток серьги. Я поспешно исполнила её желание.

— Говори слово, колдун, — обратилась торговка к незнакомцу. Я перевела.

Незнакомец посмотрел торговке прямо в глаза и низким голосом произнёс сложную для моего уха фразу. Женщина растерялась. Незнакомец повторил первые несколько слогов. «Жо-шан-вей-чжань…» — произносила я про себя, пытаясь зафиксировать в памяти звенящую манеру произношения. По моим ощущениям, начни я это говорить вслух, получилось бы не лучше, чем у торговки. Как только она заканчивала говорить заучиваемый кусочек, незнакомец повторял его снова, замедляясь там, где у женщины совсем не получалось.

Обучение продлилось несколько минут. От усердия или пронизывающего взгляда чёрного человека щёки торговки начали розоветь. Посчитав фразу выученной, незнакомец замолчал, слегка раздвинув уголки губ в улыбке, и на секунду-другую склонил голову.

— Можешь назвать цену, — обратился он ко мне.

Судя по растерянному виду торговки, незнакомец оказывал на неё гипнотическое воздействие. Я поторопилась выставить цену, равную стоимости приглянувшейся мне говяжьей ноги. Торговка с трудом отвела взгляд от лица недавнего учителя и рассеянно согласилась.

Припрятав полученные монеты в сумку (удивительно, что незнакомец не отобрал их у меня) и отойдя подальше, я не выдержала и спросила:

— Это правда было заклинание?

— Нет. В моём мире нет заклинаний, ты должна знать.

— А что тогда?

— Наставление, которое написал для меня энши.

— Кто такой энши? — продажа серёг в сочетании с действием лакийской магии подняли в душе волну радости. Я ощущала себя ребёнком, которому только что купили стаканчик мороженого, а сейчас ведут в кино, и так хочется заранее узнать сюжет фильма.

— По-твоему, как учитель.

— И что означают слова?

— Не следует чрезмерно радоваться победе в сражении, если не победил себя.

Я задумалась. На мой взгляд, получалась полная бессмыслица. Фразу ещё как-то можно понять, но зачем носить её с собой? Или этот энши умер, и бумага — память о нём?

— И давно энши написал её? — полюбопытствовала я.

— Прежде чем я отправился в дорогу.

— Зачем?

Незнакомец поднял правую руку и направил сжатые пальцы наискосок вверх. Насколько я поняла, это был вежливый способ сказать «отвали». Впрочем, вовремя: мы как раз приближались к мясному ряду.

Глава 7. Барсорог

Короткий осенний день заканчивался. Вкруг площади и на Купеческом тракте горели вставленные в настенные скобы факелы; остальная часть города Толло погружалась в промозглый сумрак. Мы около получаса ходили от одного постоялого двора к другому и искали дешёвого пристанища. Но спальных мест в переполненном городе не находилось.

Незнакомец нёс на плече говяжью ногу, распространяющую неприятный запах, я размахивала деревянной лопатой с железным кантом по краю полотна. После покупки угощения для барсорога пришлось потратить прихваченные из дома деньги на инструмент, который позволил бы откопать моего спутника. За пару часов, которые мы провели вместе, я поняла, что незнакомец не развяжет верёвку ни при каких условиях, и его мне всё-таки придётся спасать. Дальше я уже найду способ уговорить освободить моё запястье. Но думать об этом нужно на спокойную голову.

По моим расчётам, барсорог спустился с горы и подползал на брюхе к одному из нас, готовясь к прыжку. Проверять догадку не хотелось, хватало того, что в голове насвистывал далёкий ветер, шептались сухостои, тело одолевал слабый озноб: в Безымянном мире я всё ещё жива. А чтобы так оставалось и дальше, необходимо найти безопасное место, в котором можно укрыться на несколько часов, и оттуда совершить переход. Но с этим пунктом плана пока не складывалось.

— Почему мы не можем остановиться на гнилой улице? — спросил незнакомец после очередного отказа.

Мы вышли из шумного душного зала, в котором ужинали подвыпившие постояльцы, и пошли вдоль городской стены к следующему дешёвому убежищу. Я догадалась, что незнакомец говорит о тупике, в котором я просила снять капюшон.

— Не можем, — утомлённо промямлила я. Усталость целого дня, череда потрясений и располовиненное состояние здорово расходовали силы. — Когда в Безымянном мире проходят минуты, здесь проходят часы. Пока мы будем кормить барсорога и откапывать тебя, в Толло пролетит часа три или четыре, наступит ночь. Всё это время мы будем похожи на овощи в человеческом обличии. Опасно.

Я перевела взгляд на незнакомца и заметила, что он хмурится, будто пытается связать одно с другим.

— Ты не знаешь, что такое часы и минуты? — сообразила я. За время нашего общения я усвоила, что при всей гладкости речи чёрный человек понимает далеко не всё.

— Минуты.

— Ну, в общем, там пройдёт вот столько времени, — я сблизила большой и указательный палец, — а здесь вот столько, — следом растянула пальцы, как смогла. — Так что нам обязательно нужна комната, и лучше с закрытой дверью.

Поиск ночлега осложнялся нашим странным видом и полным отсутствием денег. Даже моя подкупающая, как я надеялась, улыбка не могла убедить хозяев пустить за работу. И всё-таки удача оказалась милостива. Обшарпанная гостиница с кованой выносной вывеской, изображающей навострившего уши зайца, стала нашим приютом.

Облысевший, потерявший добрую часть зубов старик следил за порядком в маленьком белёном зале на два длинных стола. Посоветовавшись с кем-то через лестницу в конце зала, он предложил нам комнату работников в обмен на уборку в кухне. Насколько я поняла, причиной такой щедрости стало полное отсутствие рабочих рук. Куда девались прежние служащие, я не спрашивала. Не удивлюсь, если обобрали дряхлых хозяев и отправились искать лучшее место в одной из тех повозок, что выезжали сегодня из городских ворот. Кроме старика, на постоялом дворе хозяйничала его сухая седовласая супруга — кухарка, уже не считавшая нужным покрывать голову и прятать отжившую красоту.

Тянуть с барсорогом дальше было невозможно, поэтому мы сразу спустились в кухню и договорились с хозяйкой, что часть работы сделаем сейчас, часть к утру. В Толло темнело рано, ночь сгоняла людей под крыши, но постояльцы вряд ли разойдутся до полуночи. Старушка не возражала. Правда, поначалу то и дело отвлекалась от нарезки овощей и обминки теста в большой кадке, чтобы взглянуть на нас, будто проверяла, можно ли нам доверять.

Первым делом натаскали воды из стоявших во дворе бочек. Пока я тёрла чаши, кружки и горшки, обрабатывала их золой и песком, незнакомец отскабливал выданным ему ножом свободные от готовки столы. Старушка наблюдала за моим спутником с большим интересом, в чём я от неё не отставала. В жаркой кухне с двумя маленькими окошками вентиляции под потолком пришлось сбросить верхнюю одежду. Незнакомец снял чёрный плащ и остался в более коротком одеянии из гладкой, блестящей ткани, тоже чёрной. На левой груди белела вышивка: что-то напоминающее звезду со множеством лучей. У меня изображение ассоциировалось со взрывом. Металлический пояс с подвесками чёрный человек оставлять в углу с другими вещами не стал: надел поверх тканого пояса.

Вопрос, кто передо мной, не только не находил ответа, он разрастался догадками. Если судить по одежде и присутствию магических предметов, незнакомец никак не мог относиться к низкому сословию. Если таковое имеется в его мире. Но то, как он управлялся с грязной работой, начиная с таскания коровьей ноги и заканчивая отскабливанием стола, противоречило предполагаемому статусу. Движения незнакомца были уверенными и точными, а сам он не выказывал брезгливости.

— Кто ты такой? — спросила хозяйка. Я перевела вопрос и навострила уши.

— Иноземец, — не отвлекаясь от работы, произнёс незнакомец.

— Зачем пришёл в наш город?

Я ожидала, что мой спутник поведает старушке заготовленную историю, но он пошёл другим путём.

— Я искал человека. Должника. Он привёл меня сюда.

Старушка пошевелила кочергой угли в печи, распределяя их равномерно. На столе лежал пирог, ожидавший посадки в печь.

— И что, тот человек отдал тебе должное? — продолжала хозяйка, загораживая угли заслонкой.

— Ещё нет.

— А для чего ты связал свою руку с её?

Мне стоило большого труда не выдавать голосом съедавшего меня любопытства, пока я передавала фразы от одного к другому.

— Чтобы не потерять друг друга в долгом пути, — ответил незнакомец.

— И кто же она, раз ты так ею дорожишь?

— Ценность.

Старушка поддела пирог широкой лопатой, не торопясь развернулась, внесла лопату в большую нишу и осторожно сгрузила пирог на разогретую «полку» печи.

— Чудной ты какой, — заключила хозяйка, прислоняя лопату к стенке. — Сколько разных людей видела, а такие ещё не встречались. Как же зовут тебя, иноземец?

Я бросила на время мытьё, утопив горшок в изрядно загрязнившейся воде, вскинула брови и приготовилась слушать. Какой-нибудь красиво-хамский отказ в исполнении незнакомца должен разрушить установившуюся на кухне идиллию, значит, стоило подумать, как его перевести.

Мои прогнозы не оправдались. Незнакомец отложил нож, повернулся лицом к старушке и, собрав руки перед собой и удерживая их на весу, слегка поклонился.

— Моданьнин, — расслышала я в шуме невнятных разговоров, доносившихся из зала сверху.

— Такое не запомню, — подытожила хозяйка и взялась снимать с ближнего к печи крюка букет засушенных трав.

Какое-то время я собиралась с мыслями. Знакомо ли мне это имя? По всему выходило, что нет. Когда я взглянула на незнакомца с невыговариваемым именем, он не менее задумчиво смотрел на меня, но заметив вопросительный взгляд, вернулся к столу.

Никогда ещё бытовая работа, вроде мытья посуды и таскания воды, не выбивала меня из колеи настолько. Всё, чего я хотела, — лечь, вытянуть ноги и смежить веки. Но впереди ждала до безобразия узкая и крутая лестница на чердак с широкими просветами между ступенями.

— Иди, — приказал незнакомец. Он вместе с напутешествовавшейся частью коровы стоял за моей спиной. Я прижимала к себе оба плаща и лопату, стараясь не закапать их свечой, и собиралась с силами.

— Иду, — буркнула я и взялась штурмовать лестницу.

Наверху меня встретили скошенный потолок, под давлением которого приходилось немного опускать голову, гора соломы для матрасов и подстилок, стопка шерстяных одеял и долгожданная комната. Придуманная после основного строительства, она имела стены из досок, щели, проклёпанные соломой и глиной, отвратительно низкий закопчённый потолок и дверь без запора. И всё же при виде выданного на время уголка, сил прибавилось.

Плащи с лопатой я швырнула на соломенную подстилку, приладила принесённую из кухни сальную свечу в настенный подсвечник и поискала глазами, чем бы подпереть дверь.

— Что ты ищешь? — спросил незнакомец.

— Нужно загородить дверь, надеть плащи, взять мясо, лопату и пройти по переходу из двух непарных камней. Насколько я понимаю, раз мы уже присутствуем в том и этом мирах, для нас почти ничего не изменится, а вот коровка с лопатой должны переместиться отсюда туда. Только… — я распрямилась, задумавшись, — нелишним будет выяснить, где сейчас барсорог. Если возле меня, то мясо лучше взять мне, а если возле тебя, то тебе.

— Мясо берёшь ты, — обрубил мои рассуждения незнакомец.

— Почему это? — возмутилась я.

— Решила погубить меня?

За последние часы я наелась грубости, хамства и непонятных подозрений, и всё-таки чаша терпения выдержала и не перелилась через край: дело нужно было завершить.

— Да как хочешь, — бросила я и схватила свой плащ.

Незнакомец положил говяжью ногу, вышел из комнаты и вернулся с поленом. Подпёр дверь и тоже пошёл за плащом. Прихватив из дальнего угла ночной горшок, я отнесла его к двери и, проверив, что она зафиксирована надёжно, поставила горшок у порога.

— Для чего? — спросил незнакомец.

— Сигнализация от взлома, — ответила я, не стараясь быть понятой.

Наконец, подготовка завершилась. Передо мной на полу лежал аметист, он слабо поблёскивал в колеблющемся свете свечи, в руках я держала лопату и тяжеленную говяжью ногу, её запах вызывал тошноту. Чёрный человек стоял рядом.

— Бросай, — сказала я, почувствовав, что готова.

Незнакомец разжал кулак, в котором лежала жёлтая яшма, собрал пальцы вместе, и камень скатился с ладони, как с горки, упав на расстоянии одного шага. Я сделала этот шаг, на миг задержалась в темноте и почувствовала снежную пыль, бьющую в лицо. Мы снова были в Безымянном мире.

Первое, что я успела оценить, — насколько окоченело тело. Пальцы рук и ног порядком одеревенели, подбородок сводило от холода, голова трещала, уши горели от боли, тело бил озноб. Я пролежала в снегу не так долго, вряд ли больше шести — восьми минут, и всё же зима, будто снежный паук, успела поработать над своей жертвой: отравила холодом и начала вить вокруг кокон из запорошивших одежду снежинок. Вторым осознанием стало, что я лежу на животе, а в рёбра мне упирается что-то жёсткое. Наверное, прихваченная лопата и кусок говядины.

Стряхивая сонливость, я принялась моргать глазами и ворочать головой. Опознать барсорога удалось не сразу, его белый мех сливался со снегом, выдавали только коричневатые шишечки на спине. Хищник подбирался к незнакомцу, тот истерично разбрасывал вокруг себя снег. «Почему он не затаится?» — родилось в голове. В этот миг отупение, наконец, отпустило. «Потому что уже поздно, он пытается напугать зверя или добраться до оружия», — ответила я сама себе.

Помнила, что верёвка не даст мне подняться, поэтому перекатилась набок, встала на колени, схватила говядину за самую узкую часть и отшвырнула от себя левой рукой, направляя кусок в сторону горы, дальше от незнакомца. Бросок получился приличным, мясо отлетело шагов на десять, и левое плечо сразу заныло. Теперь неработоспособными оказались обе руки, даже лопатой не отобьёшься в случае чего.

Заметив движение, барсорог прижал уши и вжался в снег. Незнакомец замер. Я тоже постаралась не двигаться, хотя быть незаметной, стоя на коленях, проблематично. Время шло. У меня заканчивалось терпение. Хотелось схватиться за повреждённое плечо, поменять положение, чтобы не морозить колени. Сделать — и будь что будет. Но барсорог опередил меня. Медленно-медленно он пополз к источавшей запах говядине. Уверена, в отличие от меня, хищник прекрасно его слышал. Пришлось оставаться на месте, чтобы не сбивать животное с мысли.

— Ползи ко мне, — прошептал незнакомец, когда барсорог распробовал подарок. — Медленно.

Я снова легла на живот, схватила больной рукой лопату, но заметила наискосок от себя характерную дырочку в снегу. Опираясь больше на правое предплечье, которое тянула дурацкая верёвка, я подобралась к провалу и разметала верхний слой снега. Один из жёлтых камней перехода нашёлся. Сунула его под нижнее платье, давая провалиться. Пояс затянут так, что дальше него камень не упадёт, пусть пока болтается на теле. Только сейчас я сообразила, насколько сплоховала. Нельзя было оставлять аметист у незнакомца. Если мне удастся быстро найти пару, два фиолетовых камня выведут меня в Толло, и чёрного человека можно не откапывать — он и так последует за мной. Я начала извиваться, выискивая около себя другие камни.

— Что ты делаешь? — зло шипел незнакомец.

— Ищу камни.

— Брось мне лопату.

Идея была неплоха, я даже переложила лопату из левой руки в правую, и всё-таки не бросила. Увидела недалеко от левой ноги маленький бугорок на нетронутой снежной поверхности. Камень должен быть там.

— Погоди, — прошептала я. Сместилась, аккуратно разгребла снег носком ноги. — Вот он! — шёпотом ликовала я.

Снова пришлось перекладывать лопату в левую руку. Сильно сжав больное плечо правой кистью, я использовала повреждённую руку, как бесчувственную стрелу крана. Краем лопаты гнала к себе снег, надеясь, что камень не потеряется по дороге. Барсорог, усердно отрывающий от кости говяжью плоть, следил за мной исподлобья. Радовало, что готовое блюдо пока интересовало его больше, чем неготовое.

Облепленный снегом камень оказался не тем, что я искала. Снова жёлтая яшма, ведущая в Безымянный мир.

— Поспеши, — подгонял меня незнакомец.

Пришлось признать, что он прав, камни можно поискать и потом. Сунув холодную находку через ворот под нательное платье, я подползла к краю каменистого плато и, ногами ощупывая снег ниже по склону, сползла вниз. Подходить вплотную к незнакомцу не решилась: мягкий снег мог поглотить и меня. Раскидывала сугроб, сидя на корточках на самом краю каменистого предгорья. Незнакомец просил освободить обездвиженную руку. Как только мне удалось снять приличную часть снежного намёта, чёрный человек выдернул руку, размял её несколькими быстрыми движениями и вместе с правой запустил обратно. Что он делал внизу, я не поняла. Снег перед незнакомцем стал бугриться, будто его расталкивал подземный трактор, при этом напряжённо опущенная вперёд голова и прерывающееся дыхание говорили, что создавать это движение нелегко. Вскоре у левого плеча незнакомца выросла небольшая гора, образовавшаяся из смятого внутренним течением снега. Верхний слой сугроба, в который угодил незнакомец, провалился, почти освободив пленника: утопленными остались колени.

— Помоги, — незнакомец тянул ко мне руку.

Я смотрела на потревоженный снег. В перемешавшихся слоях у ног чёрного человека что-то темнело.

— Камень! — указала я.

Незнакомец очень осторожно присел, боясь побеспокоить неустойчивую снежную массу вокруг себя. Снег опасно пополз в образовавшуюся пустоту, как в воронку. Незнакомец поднял камень и распрямился, уплотняя собой сугроб.

— Давай их оба сюда, — протянула я лопату, используя её, как удлинитель руки.

— Вытащи меня.

Я разозлилась. В полушаге от спасения мы опять начинаем играть в игру «ты мне — я тебе».

— Если я не удержу тебя, мы оба свалимся в снег, — начала вразумлять я. — У меня болит плечо, к тому же зацепиться здесь не за что, поэтому свалимся мы как пить дать. Но если ты отдашь мне камни, я пройду по переходу, и ты попадёшь в Толло автоматически, так же, как попал сюда.

Незнакомец взвешивал мои слова и не торопился принимать решение. Моё терпение иссякало с каждой секундой.

— Да можешь ты мне довериться хоть раз?! — не выдержала я. — Я обещала, что мы выберемся отсюда, если перейдём в город? Как видишь, почти удалось. Просто не мешай мне. Хотела бы оставить тебя здесь — дала барсорогу тебя загрызть.

Чёрный человек закрыл глаза, выдохнул и полез за пазуху. Я крепче стиснула черенок, чтобы не допустить падения камней. Пока, барсорог, встретимся в другой раз. Совершить переход на твёрдой каменистой поверхности — дело двух секунд.

Глава 8. Кухня

Свеча догорела. В комнате было темно и тихо. Сколько прошло времени, часов пять? Я осела на пол и попала ровнёхонько на камень. Выдернула его из-под себя и затолкала в поясную сумку. Три камня перехода из четырёх — неплохо, но нужно собрать все, иначе домой не попадёшь. Как в ответ на мои мысли что-то твёрдое прокатилось по полу.

— Ты задел камень перехода? — спросила я, рассчитывая по голосу незнакомца определить направление, куда ползти. Попробую отыскать ощупью, не дожидаясь новой свечи.

— Я забрал его.

— Отдай.

В душе теплилась надежда, что на этот раз всё получится. Отказом мне послужило молчание.

— Пожалуйста, отдай. Как видишь, я не обманула тебя: мы оба снова в Толло. Камни лучше хранить в паре.

Я хотела немного приврать, но незнакомец не дал:

— Камни переходов действуют в паре, но существовать могут как угодно.

Что же, похоже, он действительно знал о камнях достаточно.

— Ну хорошо, так мне будет спокойнее. Отдай, — сменила я тактику.

— А мне спокойнее так.

Всё, говорить опять было не о чем. Я могла бы разозлиться и продолжить спор, но сил не осталось. Сидела на полу во влажной, пахнущей мясом одежде, продрогшая, измученная и голодная, плечо противно ныло, а ноги мелко дрожали от перенапряжения.

— Я хочу в туалет, — просто сказала я. В текущей ситуации было не до приличий. — Но здесь я этого делать не буду. Во дворе есть сосуд. Думаю, хозяева сливают в него горшки, а ночью выплёскивают вместе с грязной водой на улицу. И пока они этого не сделали, я пойду туда. Развяжи верёвку.

Ответа не последовало. Незнакомец, прежде стоявший тихо, сделал несколько шагов, с грохотом выбил полено и открыл дверь.

— Пойдём, — позвал он.

— Ты издеваешься, что ли? По нужде уже тоже нельзя без тебя сходить? Камень перехода у тебя, о чём переживать?

— У тебя их три. Я подожду вдали.

— Прекрасно!

Разозлённая до предела, я встала. Если он такой упрямый осёл, я тоже могу быть упрямой — ещё посмотрим кто кого. Без меня в музей ему не попасть, а с верёвкой и без полного набора камней я туда не вернусь.

Хозяйка сидела на кухне возле остывающей печи и штопала одежду. Свечи в колесообразной люстре уже были погашены, полуподвальное помещение освещали три жёлтых огонька: одна свеча возле хозяйки, одна возле меня на столе и одна на полу рядом с незнакомцем. Я домывала оставшуюся от позднего ужина постояльцев посуду. Левое плечо почти не участвовало, и боль постепенно успокаивалась. Незнакомец, подсунув под пояс полы своего одеяния и низко присев, оттирал щёткой давным-давно не мытый каменный пол. По мере продвижения чёрный человек подтаскивал к себе ведро и свечу на бронзовой подставке. Мытьё затоптанного обувью и залитого жиром пола добавилось после разговора о еде. Хозяйка уступила нам оставшийся пирог и травяной отвар, который, по её словам, поддерживал здоровье. По тому, как два старичка управлялись с постоялым двором, по части отвара она не преувеличивала.

Пока мы работали, хозяйка тихонько пела.

Как звезда взойдёт,

Ангел с неба в дом сойдёт.

Дом небогатый,

В нём хозяин бедноватый.

Пожалеет ту семью

Ангел милостив,

Поцелуем по челу

Беду выметет.

Он силён — могуч,

Светом посланный,

Богом любленный.

Ты проси его

В дом захаживать,

Со первой звездой

Счастье слаживать:

«Ой, ты, Ангел мой,

Богом посланный,

Не пройди круго́м,

Не забудь меня».

Так проси, мой свет,

В сердце радуйся

И на каждую звезду

Кланяйся.

И на первый день

Года нового

Жди с небес гостей

Под покровами.

Под покровом ночи

Да под шум ветров.

Лучину погаси

В ожиданье снов.

А как новый день

Народится вновь,

Славу громко пой,

Не жалея слов.

О-и, ла-ман-тин, тира-тира-ри,

О-и, ла-ман-тин, тира-тара-ти.

Мне стало грустно. Дома новогодняя ночь в разгаре. И если так подумать, с кем я её провожу? С бабулькой, повидавшей так много, что даже потеряла интерес к расспросам, и непонятным человеком, который выступает то в роли тюремщика, то подельника, то товарища по несчастьям. Я вдруг заметила, что перестала бояться незнакомца. Или успела к нему привыкнуть, или усталость притупила инстинкты. Опять же подкупала его необъяснимая забота. Когда старушка принесла щётки для нас обоих, незнакомец взял только одну — вряд ли бы он стал считаться с моим надорванным плечом, если не знал жалости. И всё-таки не такого гостя ждала я «под покровом ночи да под шум ветров».

Старушка ушла, а я всё гремела тарелками, влажно шуршала на полу щётка. По ощущениям время давно перевалило за полночь. Глаза слипались. Чтобы взбодриться, я начала говорить:

— Ты когда-нибудь скажешь, зачем явился?

Щётка мерно ширкала.

— Опять не отвечаешь. Ты с чего-то решил, что я знаю, кто ты, решил, что я что-то тебе должна. Вот только я вижу тебя впервые. Между прочим, не знаю, как у вас, у нас люди сначала представляются друг другу, и уже потом ведут разговоры о делах. И уж точно не угрожают оружием без объяснений.

Плеск омываемой в ведре щётки, и ни полслова в ответ.

— И что меня бесит — хозяйке, с которой знаком несколько минут, ты представился, а я, значит, побоку. Если ты не заметил, я тебя спасла…

— Кто ты? — перебил меня незнакомец. Если бы он облил меня грязной водой из ведра, я удивилась меньше.

— Это я спрашиваю тебя, кто ты.

— Говоришь, нужно представиться друг другу. Моё имя ты слышала. Кто ты?

Неожиданно для себя я замолчала. Только что раздиравший меня поток слов иссяк, мной овладело недоумение.

— Ты же называл меня по имени, — напомнила я, напрочь забыв о тарелке.

— Я назвал имя твоего рода.

Моя утомлённая голова отказывалась что-либо понимать. Под именем рода, очевидно, подразумевалась фамилия. Сложно определять возраст по чужой внешности, но к пожилому человеку и даже зрелому незнакомца отнести никак нельзя. Я подозревала, он немного моложе меня. Значит, не знаком ни с кем из прежних родственников. Значит, видел отца.

— Ты знаешь Сергея Старцова?

Ликование высоко поднялось в груди, готовое затопить меня, как только незнакомец даст утвердительный ответ.

— Нет.

Вздыбившаяся волна упала, остатки радости втянулись в трещины души.

— Ты первая Старцова, которую я встретил, — продолжил незнакомец.

— И буду единственной, — проворчала я.

Больше говорить не хотелось. Я взялась натирать тарелку песком, запамятовав, мыла я её или нет. Незнакомец умело поддержал тишину.

Продолжился разговор уже за столом. Пирог, оставленный в боковой нише печи, сохранил тепло, как и хвалёный травяной отвар. Я жевала, подпирая голову рукой. Что там за начинка, меня не интересовало, больше беспокоило, как я одолею три лестницы, отделяющие меня от «спальни». Чтобы облегчить состояние, прикрыла глаза, а потом почувствовала, как теряю равновесие.

— Ожила, глядит вокруг изумлёнными глазами. И, качаясь над цепями, привздохнув, произнесла: «Как же долго я спала», — ни с того ни с сего тихо произнёс незнакомец будничным тоном.

— Веселишься? Что-то знакомое, — потирая глаза, пробормотала я. — Если ты не отцепишь верёвку, и я здесь усну, тебе придётся нести меня наверх. Так что я бы на твоём месте меня освободила.

Незнакомец издал какой-то невнятный звук. Мне показалось, он выразил согласие. Только я не поняла, с чем именно: нести или освободить. Глотнула отвар. В остывшем виде он здорово горчил.

— Мы, кстати, так и не отпраздновали спасение от барсорога, — ляпнула я и, состроив ироничное выражение, подняла кружку.

Чёрный человек ухмыльнулся и ударил по моей кружке своей. Горькую травяную бурду пришлось пить залпом, дабы не терять лицо.

— Я так и не услышал твоего имени, — удивил меня разговорчивостью незнакомец.

— Фиолетта.

Хотелось, как всегда, добавить «можно просто Фола», но, взглянув на собеседника, я подумала, что ему всё-таки нельзя.

— А твоё имя я не запомнила, — призналась я, отбрасывая назад давно освобождённые от чепца и косы волосы, — так что повтори ещё раз, если не собираешься опять разыгрывать из себя борца за справедливость.

Незнакомец слегка свёл широкие прямые брови. Видимо, фраза получилась сложноватой.

— Да забей, — отмахнулась я, чтобы не объяснять, и сообразила, что надо иначе. — То есть, не обращай внимания, ничего важного я не сказала. Но имя повтори. И лучше медленно.

Незнакомец обнимал пальцами кружку и тихонько прокручивал её.

— Имя моего рода Мо, — кружка остановилась. — Тебе оно знакомо?

Незнакомец с фамилией Мо не поворачивался, но его застывший профиль подсказывал, что ответ важен. Скрывать мне было нечего, так что сказала я, как есть:

— Первый раз слышу. Мне обращаться к тебе по фамилии?

— Моё полное имя Мо Дань-Нин, — медленно произнёс незнакомец, давая мне время запомнить.

— Отлично, Фиолетта Старцова и Мо Дань-Нин. Не прошло и года, как познакомились. Сразу-то нельзя было?

Мо или Дань-Нин — я ещё не решила, как его правильнее называть — снова промолчал.

— А можно узнать, когда ты снимешь с меня вот это? — я подняла руку и указала пальцем на серебрящийся браслет на запястье.

— Когда буду уверен, что не нарушишь договор.

— О! Договор, о котором я ни сном ни духом. Обалденно.

Мо раздражённо вздохнул. Сначала я подумала, ему не понравилось моё ехидство, а после сообразила, что проблема в речи.

— Забей, — отменила я свои слова. — То есть, забудь.

— Ты мне так и не расскажешь, откуда ты и зачем пришёл? — сделала я новую попытку после небольшого перерыва.

— Утром.

Мо встал, показывая, что собирается уходить. Я посмотрела на посуду, брошенную на столе, и подумала, что старушка не будет сильно ругаться, если я домою всё уже после сна. Поставила кружки на блюдо, взяла ленту для волос, чепец и пошла к лестнице.

Пока мы взбирались по ступеням, я рассматривала шагающие впереди чёрные кожаные сапоги с «подковами» на каблуках и металлическими пластинами на пятках, носках и голенях. Мне казалось, на пластинах выдавлен рисунок, но его было не рассмотреть при движущемся чахлом свете. В любом случае обувь выглядела внушительно и наверняка считалась статусной. Только кто в здравом уме будет носить такие тяжеленные колодки? Напрашивался вывод: тот, для кого это необходимость. Следующим предположением стало, что сапоги — часть доспеха. И это предположение обострило давно крутившийся в голове вопрос. Что мешает Мо, очевидно, прошедшему армейскую подготовку, отнять у меня камни и перетащить в музей силой? Либо он устал не меньше меня, и сейчас не до того, либо он всё-таки до конца не понимает, как работать с камнями. Откуда вообще у него взялись камни перехода? Насколько мне известно, никто в нашей семье раньше не сталкивался с пришельцами из других миров, самостоятельно переместившихся к нам.

— Мо, где ты взял камни для моего мира? — не выдержала я.

— У энши. Когда обращаешься, называй меня полным именем.

Я припомнила, что «энши» означает учителя.

— Ладно. А он где взял?

— Оставь разговоры до утра.

— Кто бы сомневался, — изобразила я обиду. Но в целом не считала идею плохой: меньше знаешь — крепче спишь. На свежую голову быстрее соображу, как поступить, если новая информация мне не понравится.

Но пока мне не нравилось место, которое нам отвели для сна. До этого момента рассматривать мне было недосуг, не то что сейчас. Во-первых, в комнате пахло, и запах свежего сена не мог перебить неострый, но навязчивый смрад. Я унесла горшок и использованную солому дальше от комнаты и открыла маленькое окно, чтобы проветрить. Во-вторых, было грязно. Толло вообще не отличался чистотой. Но одно дело — ходить по улицам, другое — спать в окружении грязи. Мне сразу представились насекомые и мыши, которые ползают где-то поблизости и ждут, когда я усну, чтобы взобраться на меня. В-третьих, холод. В отличие от нижних этажей, здесь не было ни печей, ни каминов, только идущая насквозь дымовая труба. Она почти не грела и проходила далековато от комнаты. Окно пришлось закрыть.

Прежде чем притянуть ставни, я выглянула наружу. Ниже на пол-этажа к стене примыкала черепичная крыша соседнего дома. Как только хозяева не боятся, что к ним проберутся воры? Что-то выступало под подоконником с наружной стороны. Я перегнулась. Осыпавшийся с верхнего края медальон с изображением открывшего рот усатого мужчины защищал дом. Теперь стало понятно, почему старички не беспокоятся за гостиницу. Если я правильно запомнила, люди с открытыми ртами у лакийских магов обозначают тех, кто говорит правду. Такой медальон вполне мог выводить любого пришедшего на чистую воду. От нападения он, конечно, не защитит, а вот всяких проходимцев выдаст сразу. И хотя скульптура начала разрушаться, судя по невиданной откровенности Мо, магию не утеряла.

Мо тоже подошёл к окну, но медальоном не заинтересовался. Он внимательно посмотрел вправо, влево и вниз, на этом удалился. Я закрыла ставни. В просвет между створками поддувало. В комнате уже ждали две охапки сена. Одна у стены, другая у двери. Мо разравнивал свою, определив мне спать у стенки. Я ждала, когда он уляжется. Мо снял сапоги и поставил их рядом с «кроватью», в голенища вложил отрезы ткани, по виду и назначению напоминавшие портянки, снял тканый и металлический пояса, расстегнул пуговицу на груди, удерживающую одеяние запахнутым, этим и ограничился. Из всех вещей только металлический пояс с подвесками он положил практически под голову. Завернулся в шерстяное одеяло и, устроившись на руке, как на подушке, лёг лицом к двери, подпёртой поленом.

Убедившись, что за мной не наблюдают, я задула свечу на стене и ощупью прокралась в свой угол. Оба камня в Безымянный мир до сих пор болтались под одеждой. Нужно было выловить их и переложить в мешок. А для этого хотя бы частично раздеться.

Глава 9. Стражи

Пальцы капризничали и не хотели слушаться. Пришлось долго бороться с поясом: латунная шпилька так врезалась в овальный ободок пряжки, что мне никак не удавалось выдернуть её из проколотого насквозь шерстяного пояса. Как только шпилька вышла наружу, пряжка слетела со своего места, а я не успела её поймать. Украшение прокатилось по бедру и свалилось на пол, наделав шуму. Искать в потёмках желания не возникло: я сунула шпильку в мешок и позволила пряжке дожидаться утра на полу. Дело осталось за камнями.

Как только складки широкого платья свободно разошлись, обе яшмы соскользнули вниз. Я заранее перегнала их к животу и теперь попыталась достать из-под подола, но, сидя на ногах, это оказалось невозможным. Верхнее шерстяное платье было слишком длинным и тяжёлым: сколько бы я ни перебирала подол, натыкалась на толстые складки, и только. Камни, как жемчужины, прятались в нескончаемых волнах синего шерстяного полотна. Я чертыхнулась.

Самое простое — встать в полный рост, подождать, когда одежда распрямится, а камни упадут на пол. Но сколько труда мне потребуется нащупать их в соломенной подстилке в темноте, к которой глаза ещё как следует не привыкли. Пришлось прибегнуть к более надёжному варианту. Не меняя положения, я подобрала подол, осторожно притянула его к животу и, убедившись, что яшма не поменяла положения, сняла с себя верхнее платье.

Верёвка, по-прежнему сковывающая руку, сейчас оставалась достаточно длинной, и я нанизала платье на неё, проследив, чтобы зад и перед не перепутались. Я устроила платье сбоку от себя. Когда повернулась вполоборота, мне почудилось, что соседняя подстилка пуста. Посмотрела через плечо, и подозрения подтвердились: Мо сидел на своей постели и наблюдал за мной.

— Мо Дань-Нин, тебя не учили, что подсматривать нехорошо? — я отвернулась и принялась перебирать складки оставшегося на мне нижнего платья, выискивая камни.

— Мне было интересно…

— А, ну это всё объясняет! — парировала я.

— …чем ты занята, — закончил Мо.

— Не твоего ума дело, — огрызнулась я.

— Будь осторожна, Фиолетта Старцова, — в голосе послышалась уже знакомая холодная угроза. — Твои слова звучат как оскорбление. То, что мы ели за одним столом, не делает нас друзьями. Леопарда не дразнят, не спрятав за спиной копья. А у тебя копья нет.

— Может, есть.

Показная бравада была бессмысленной, я сама заметила, насколько слабо и неубедительно говорю. Как бы мне ни хотелось выглядеть храброй, словесная атака Мо напугала меня. Я продолжила молча возиться с нижним платьем. Когда Мо заговорил вновь, голос его звучал ровно и ритмично:

— В ней, я думал, по языку судя̀, мужское сердце. Но так-то — нежного слабей жестокий, и страх живёт в душе, страстьми томимой.

— Это, видимо, обо мне. Отлично, — умнее было не отвечать, чтобы не нарваться на новые проблемы, но надо же как-то сохранить остатки достоинства. Мо ничего не сказал, и я позволила себе продолжить: — А теперь отвернись и сочиняй стихи кому-нибудь другому.

На этот раз звук шуршащей соломы я не пропустила. Обернулась проверить. Мо выполнил мою просьбу. Вздохнув спокойно, я выудила, наконец, обе яшмы, забросила их в мешок, натянула на себя верхнее платье и улеглась на подстилку, надеясь, что мыши и жуки не заметят моего присутствия. Мешок оказался чище, чем вонючее одеяло, и я превратила его в подушку. Поначалу думалось, заснуть не получится, слишком многое тревожило разом, но стоило закрыть глаза, темнота напрыгнула на меня, как охотящийся барсорог, и поглотила целиком.

— Проснись, — кто-то толкал меня в бок. — Проснись.

Сон не отпускал. Какая-то часть сознания уже слышала непонятный шум, определяла напряжение в обращённом ко мне шёпоте, пыталась опознать предмет, противно толкавший в рёбра, но не могла пробудить меня.

— Фиолетта Старцова, вставай! — приказал голос.

Куда более ощутимый удар потревожил мой отдых. Я кое-как разлепила глаза. Полностью привыкшее к темноте, но мутное со сна зрение различило стоявшего рядом Мо. Он застёгивал на себе металлический пояс и в то же время тряс меня босой ногой. В первый момент я хотела возмутиться, но услышала то, что, наверное, и подняло Мо с постели: отдалённый топот множества ног. Сон слетел с меня, как сдёрнутое впопыхах одеяло. Тяжёлые шаги спешили вверх, скрипя ступенями лестниц.

— Это за нами, — констатировала я.

— В окно, — скомандовал Мо, поднял меня и потащил к маленькому окошку.

— Сумка! — я отбросила руку Мо и кинулась за бесценным мешком.

Когда я разогнулась, Мо стоял у окна, но ставней не открывал, его левая рука лежала на одной из подвесок пояса, правая замерла в нерешительности между окном и магическим оружием. Среди топота я различила осторожные, почти крадущиеся шаги. Те, кто нас искал, уже стояли за дверью. Я с трудом протолкнула по горлу слюну.

За несколько ударов встревоженного сердца в голове пронёсся ураган мыслей. Ворваться ночью на постоялый двор могли только стражи. Но с такой срочностью мелких преступников искать не будут. Ничего серьёзного мы не совершили. Другой вопрос, если нас приняли за колдунов. Все маги должны служить лакийской короне — это закон. А если так, мы маги, которых предстоит подчинить. Вот почему стражи медлят: они не знают, чего ожидать от тех, кто прячется за дверью.

Мне показалось, ещё чуть-чуть и от напряжения я перестану дышать. Я беспомощно посмотрела на Мо, но его, опущенное под тяжестью нависающих балок, лицо было обращено к двери. Он ждал. Мы все ждали неизвестности, которая не торопилась воплотиться во что-то конкретное.

Первым лопнуло терпение у тех, кто находился снаружи. От тяжёлого удара дверь распахнулась, полено отлетело в сторону. В комнату ворвался крупный мужчина в кольчуге и вытянутом шлеме с кольчужной «бородой». Следом ещё один. Я бросилась в ближайший к окну угол и села на корточки, не понимая, куда себя девать. Стала быстро-быстро наматывать тесёмки мешка вокруг руки. Первый бугай нацелил на Мо меч, удерживая клинок у бедра. Узкая комната заставляла стража низко опускать голову и двигаться собранно. Не увидев оружия, страж, очевидно, посчитал, что сопротивления не будет, арест можно провести «по-хорошему», и остановился.

Мо не стал дожидаться, когда произнесут указ, — обе его руки сделали выбор. Левой на короткое время сжал подвеску и отпустил, правой сорвал с пояса другую и превратил в меч со скошенным концом. Связывающая меня верёвка слетела с руки и проворной змеёй шмыгнула к металлическому поясу. Не успела она добраться до цели, как Мо сделал рывок и с силой вонзил клинок в кольчужную грудь бугая, удерживая рукоять двумя руками. Хрусткий металлический звук — страж отпрянул. Но тут же собрался и ответил рубящим ударом. Меч не дотянулся. Невероятно проворно Мо отпрыгнул в мою сторону, крутанул клинок в руке и тот обрёл форму топора с металлическим топорищем. Второй страж пытался подойти сбоку, но тесная комнатка мешала перемещаться. Из двери напирали другие, не давая первому отступить.

— Назад! — скомандовал бугай и, чтобы не позволить Мо нанести новый удар, опять попробовал достать его мечом.

Мо вжался в угол, потеснив меня ногами. Последовал выпад. Лезвие топора с лязгом проехалось по шлему стража в области уха, кольчужная «борода» скособочилась. Быстрая пробежка назад в полусогнутом состоянии, топор перелетел из правой руки в левую, мгновенно превратившись в короткий меч, столкнулся с летящим клинком стража и увёл удар вниз. Более длинный меч стражника чиркнул остриём по полу и замедлил движение бугая. Мо нанёс короткий удар снизу вверх, целясь в открывшуюся щель между съехавшей «кольчужной бородой» и краем шлема. И попал. Бугай булькающе вдохнул, потянулся свободной рукой к ране и упал на колени. Я смотрела, как быстро стекающая по его груди жидкость окрашивает кольчугу чёрным. И знала, что чёрной жидкость кажется лишь в темноте.

Звуки пропали, будто кто-то сбил настройку телевизора, заглушив каналы однообразным шипением. Я неотрывно следила, как заваливается тело мужчины, как жидкость его тела формирует на полу лужу. Иногда картину перекрывали мелькающие передо мной ноги в широких штанах и поднятая с пола солома.

— Фиолетта! — как через толщу воды услышала я своё имя. — Фиолетта! — к возвращающимся звукам добавился удар топора по дереву, а следом множество таких же стучащих ударов.

Кто-то схватил меня за волосы и потащил. Я сжала голову руками, пытаясь уменьшить боль. Это был Мо. За три шага, которые я пробежала под его принуждением, успела увидеть, во что превратилась комната. Помимо первого стража, на полу лежали ещё двое, перегораживая дверной проём, который, судя по рубящим звукам, срочно расширяли. Я услышала лакийское «лучники», и реальность вновь обрела скорость.

— В окно! — толкнул меня к распахнутым ставням Мо.

Рассуждать было не к месту, да и не получалось. Упёрлась руками в высоковатый подоконник, подпрыгнула и подтянулась. От ужаса дёргало каждый мускул, потревоженное плечо прострелило, но многолетние занятия лёгкой атлетикой заставили тело подчиниться. Послышались два глухих удара металла о металл.

— Прыгай! — толкнул меня в спину Мо, и я почти потеряла равновесие.

Прыгать было некуда. До конька соседской крыши не так далеко, но снизу доносились мужские голоса. Оступишься и попадёшь прямиком к ним в руки. В комнате что-то громыхнуло, после чего резкий толчок сбросил меня с подоконника. Я с размаху врезалась голыми пятками в черепицу. Невзирая на боль, присела и вцепилась в конёк. Меня заваливало в сторону улицы. Придать себе хоть сколько-нибудь устойчивое положение я не успела. Сверху налетел Мо, и мы покатились по скату крыши, обрезая руки и ноги о лопающуюся черепицу. Мо исхитрился схватить меня за шиворот. Падение грозило жуткими переломами, но булыжная мостовая встретила болезненным, но терпимым ударом.

Мо отшвырнул меня к стене. Коленями, рёбрами, локтями и основаниями запястий я врезалась в торчащие из земли камни так, что искры готовы были посыпаться из глаз. Не зная, за что хвататься, я перекатилась набок и ноющими руками обняла стонущие рёбра. Нас окружали.

— Лежи, — велел Мо.

Он стоял в двух шагах от меня, чуть согнув колени и едва наклонив вперёд корпус. Шестеро стражей в стёганых куртках до середины бедра, овальных шлемах с защитой носа и короткими клинками возводили вокруг нас полукруг. Эта шестёрка в лёгком обмундировании явно пришла за компанию, а сейчас получила возможность продвинуться по службе. Обступали они нас медленно, с опаской. Наверное, даже находясь в отдалении, знали, что на постоялом дворе неладно.

— Достань камни, — глухо произнёс Мо.

— Нужны все, — поспешила объяснить я, понимая, что для нормального завершения перехода требуется аметист, спрятанный у Мо за пазухой.

— Камни, — пророкотал Мо.

Я поспешно взялась разматывать накрученные на запястье тесёмки мешка. Влажные от сочащейся крови, болезненные руки мне как будто не принадлежали. Тесёмки запутались, туго затянув запястье, я попробовала стащить мешок через кисть, не разматывая. Стражники уже отрезали нас от улицы, но стояли дальше расстояния удара. Лучники, видно, пока не подоспели, а от тех, что находились на чердаке, нас прикрывали стена и повреждённая крыша.

— Сдавайтесь! — крикнул крайний страж в полукольце.

Я перевела. Мо не ответил, он присел ещё чуть больше, то ли чувствуя близкое нападение, то ли провоцируя его. Расширив, насколько возможно, горловину мешка, я сунула руку и нащупала один, а потом и другой камень. Оба оказались жёлтыми.

— Нашла! — предупредила я.

Рассчитывала вытащить и фиолетовый, возможно Мо удастся быстро передать мне парный. Но выкладывать коридор можно начать сейчас. Два камня — уже что-то. Вместо этого я оторопело уставилась на происходящее. Не выдержали у обращавшегося к нам стража нервы или он раньше других сообразил, что я ищу магические предметы, — мужчина атаковал. Мо прыгнул ему под ноги, раскрыл над головой огромный стальной веер, на который пришёлся удар меча сверху. Как только меч снова поднялся, Мо с размаху опустил уменьшившийся вдвое веер по косой и ширкнул наточенным краем по незащищённым голенищам стража. Подкошенный болью, тот упал на четвереньки, в то время как Мо отскочил, распрямился и пошёл вперёд, прокручивая огромный веер перед лицом. Двое ближайших атакующих пятились. Незнакомое оружие требовало новых навыков боя.

Растерянность продлилась недолго. Сталь ударилась о сталь, а в моих глазах запрыгали искры. Теперь уже чужая рука с силой закрутила на затылке волосы и приложила мою послушную голову о стену. Наверное, я закричала. Вторая рука схватила меня за грудки и вздёрнула на ноги. Я продолжала крепко сжимать в кулаке камни. Временная слепота прошла быстро, и к смрадному дыханию и кислому запаху пота добавилось оскаленное лицо.

— Шагай, ведьма, — цедило оно через гнилые зубы.

Далеко уйти мы не успели. Серебристая верёвка обвила удерживающую мою одежду руку и дёрнула. Рука стража подалась вперёд, но пальцы он разжал не сразу. Меня потащило следом, волосы на затылке натянулись сильнее. Я взвыла, и тут же получила свободу. Страж схватился за рукоять убранного в ножны меча. Поздно. Как и первого, Мо подсёк обидчика острым веером. Стражник упал на колени и опустил голову, веер тут же обратился коротким клинком и, миновав отогнувшийся ворот стёганой куртки, вонзился у основания черепа. Брызнувшая кровь оросила мою одежду, в глазах у меня потемнело.

Двое из шестёрки, ещё уверенно стоявшие на ногах, держались на отдалении, ожидая, когда до них добегут бряцающие доспехами бойцы. Мо разогнул мои пальцы. Одна яшма упала и, покатившись, упёрлась в сапог лежавшего в ногах стража. Мо качнул мою руку, и вторая отлетела шага на два. Продолжая крепко держать, Мо провёл меня по «коридору» между камнями.

Глава 10. Месть

Лицо снова встретилось со снегом. Не мелким и сыпучим, как песок, а влажным, с жёсткой корочкой схватившегося за ночь наста. На этот раз я не торопилась покидать снежное ложе, так и лежала, погрузив лицо в снег. Воздуха не хватало, но грудь, сдавленная отчаянием, всё равно дышать была неспособна. Я дома, и это непоправимо.

— Фиолетта, — требовательно позвал Мо.

Конечно, он тоже был здесь. Мы вернулись к тому, с чего начали: ночь, двор музея, и у меня нет возможности сопротивляться — обмануть судьбу не удалось. Более того, судьба преподнесла мне отвратительный урок, и я не представляю, что с этим делать. Мо позвал меня ещё раз. Я слышала, насколько тяжело он дышит, но не желала знать, что с ним и что он собирается делать. Окружающее потеряло для меня интерес.

Жаль, природу не обманешь. Как бы я ни хотела оставаться в снегу, пришлось задрать голову и резко вдохнуть. Приток морозного воздуха наполнил жизнью лёгкие и обнажил притупившиеся на время ощущения. Тело горело: ссадины, ушибы, растянутые мышцы — всё дало о себе знать разом. Но хуже всего стучали зубы. Я не понимала, холодно мне или жарко. Тошнота поднялась из самых недр и застряла в горле. Я встала на четвереньки, зачерпнула ладонью снег и затолкала его в рот. Давилась растаявшей водой с холодными комочками, но не могла смыть с языка привкус крови. Мне казалось, кровь повсюду: я чувствовала её вкус, запах, видела следы на своей одежде.

— Ты! — я упёрла в Мо ненавидящий взгляд. — Это из-за тебя! Если бы не ты, мы не застряли в Толло. Если бы не ты, мальчишка не сдал нас стражам. Если бы не ты, эти люди не умерли. Изверг! Придурок! Зачем ты вообще пришёл?!

Мо держался за грудь и часто дышал. Губы были плотно сжаты, но ради ответа он их разомкнул. Его слова пробежали холодком по спине, только в таком состоянии мне было безразлично.

— Радуйся, что я понимаю не все твои слова, — сквозь зубы произнёс Мо, — как бы тебе не замолчать навсегда, дерзкая дева.

— Угрожаешь? — я крепче сжала мешок, который так и не отпустила. — Что тебе стоит прибить меня прямо сейчас — валяй! Со мной легко справиться. Ты, я смотрю, запросто вычёркиваешь людей из жизни. Одним больше, одним меньше — какая разница.

Меня переполняла решимость: вот сейчас я открою музей и устраню эту машину для убийства. У него есть магическое оружие? Удивил! У меня самой его хоть отбавляй. Я поднялась и, прихрамывая, направилась к разбитому крыльцу. Мо не препятствовал. «Всё он, всё он», — кипело внутри.

С музеем я поторопилась. Колотило так, что я с трудом сумела вытряхнуть содержимое мешка прямо на площадку и отыскать ключ. А вот попасть им в скважину уже не удавалось. Я стояла на коленях перед дверью с серой потрескавшейся краской и безуспешно целилась в горизонтальную прорезь. Слышала за спиной неторопливые шаги, но не оборачивалась: опасности больше не существовало, моя нервная система отказывалась её признавать.

— Я не собираюсь лишать тебя жизни, — зло заговорил Мо, делая паузу после каждого предложения. — Те воины знали, на что идут. Они выполняли свой долг. Я выполнял свой. Не моя вина, что они оказались слабее. Случись наоборот, я не защитил бы ни себя, ни свою империю, ни тебя. Так в чём ты обвиняешь меня, Фиолетта Старцова? Разве в твоём мире свобода не выкупается кровью? Я слышал иное.

Мо подошёл совсем близко. Спину сковало напряжением, но я не позволила себе обернуться. Он сжал мои дрожащие пальцы и направил стиснутый в них ключ прямо в цель.

— Я возьму своё и уйду, — закончил Мо уже без прежнего жара.

Замок дважды щёлкнул, я распахнула дверь и, забрав ключи и бутылочку с зельем-отмычкой, пошла по пустому коридору. От стен отражалось эхо моих шагов. Мо задержался у двери. Я всё быстрее перебирала ногами, охваченная жаждой мести. Отдать ему экспонат музея после всего, что он натворил? Я не собиралась делать этого прежде, и тем более не собираюсь сейчас. Как он сказал: «Они оказались слабее»? У меня нет ни силы, ни ловкости, и с оружием я обращаться не умею, но в витрине с драгоценностями найдётся то, что не требует ни того, ни другого, ни третьего. Просто нужно оказаться в зале чуть раньше.

Я ворвалась в выставочный зал, ударила по выключателю и бросилась к столу, где в потайном ящике хранила ключи от витрин. Истерзанные стопы гудели, но думать о них было не время. Откуда только взялась ловкость? Шустро отсоединив от связки золотистый ключик с прямоугольной шейкой, быстро задвинула ящик обратно. Ящик щёлкнул. Не зная, где клавиши для его отпирания и в каком сочетании их нажать, механизм не откроешь. Я слышала, как Мо идёт по коридору. Если мой план провалится, и Мо убьёт меня раньше, ему придётся долго ломать голову, придумывая, как добраться до витрин. Хитрые замки из Оноа-торы не вскрыть, обработанные зельями витрины простыми ударами не разбиваются. Это будет мой прощальный подарок. Пусть сдохнет здесь, пытаясь добраться до сокровищ.

Дальше действовать нужно было осторожно. Я отошла к окну, зажав ключик между большим пальцем и торцом ладони. Мо переступил порог и огляделся. Я наблюдала. Не дождавшись приглашения, Мо вошёл, положил брошенный мною мешок на стол и приблизился к первой витрине. Внимательно осматривал каждый предмет, выискивая что-то. Я подождала, когда Мо углубится в зал. Витрина с украшениями стояла второй от окна. Несколько неслышных шагов, медленный поворот ключа — я больше не дрожала, окаменевшая злоба внутри дрожать не умела — следом тихое-тихое поднятие стеклянной крышки. На каждом движении я оборачивалась проверить, не наблюдает ли за мной Мо. Даже если он что-то заметил, то не тревожился: уже решил однажды, что у меня нет копья.

Подходящего копья, может, и нет, а вот кольцо отложенной смерти или «Месть возлюбленной», как его ещё называют, имеется. Сплетённая из четырёх каменных, похожих на гранит, поясков шинка, такая же накладка-полочка для вставки драгоценности и зелёный коготь на вершине. Трёхгранный коготь с лёгкостью прокалывает кожу, после чего в течение получаса или немногим больше попавший под его воздействие начинает испытывать слабость и засыпает. Насовсем. Опасное оружие, придуманное чёрт знает в каком из миров обманутыми женщинами. Куда деть труп, я пока не придумала. Можно поразмышлять об этом в те тридцать минут, что будет действовать успокаивающая сила зелёного когтя.

Какое-то время я продолжала стоять у витрины, оценивая, как лучше подобраться к монстру. Здесь, в блестящем стеклом зале, его чёрная фигура не казалась такой внушительной, как представлялось в сжатых пространствах постоялого двора, но излучала ту же агрессию. Мо горбился и продолжал держать руку у груди. Медленно, словно во сне, я пошла к нему. Успела заметить, что пучок из волос ослаб и съехал ниже, что левую руку мой противник держит отведённой, будто не хочет ничего касаться. Подойдя ещё ближе, разглядела на линолеуме дорожку из капель крови: их скопление показывало, где Мо задержался дольше. Мне оставалось каких-то три шага, я замерла в нерешительности. Мо торопился найти искомое и не распылял внимание, в том числе на меня. Воздух вокруг чёрной фигуры как будто уплотнился и пропитался ненавистью, — этот незримый барьер не пустил бы внутрь ни одного здравомыслящего человека.

Мо перешёл к витрине с одеждой. На едином вдохе, пока не передумала, я проскочила оставшееся расстояние, скользнула руками вдоль рёбер Мо и замерла, распластав ладони на сильной груди, прижавшись лицом к чёрной спине. Левая рука Мо дёрнулась и остановилась. Наверняка поторопился вооружиться, но выпад уже прозевал. Не оставь я кольцо на одной из витрин, Мо был бы обречён. Но кольцо спокойно лежало на холодном стекле. В моих руках находилось лишь то оружие, которое досталось мне при рождении, — нежность.

Грудные мышцы Мо напряглись и превратились в камень, дыхание стало ещё чаще и мельче, но он не двигался. Всё ещё ждал подвоха.

— Прости, — сдавленно проговорила я. — Я тоже виновата.

Дышать становилось труднее, я перекатила голову, повернув лицо к полу, упёрлась лбом между лопатками Мо и закрыла глаза.

— И спасибо, — продолжила я, делая один глубокий вдох за другим. — Только это… — горло сдавил спазм, — ужасно.

Горе крупными каплями падало из-под ресниц на линолеум, стискивало зубы, гнуло вперёд шею. Жестокость порождает жестокость, смерть порождает смерть. Я хотела остановить умножающуюся боль, которую всколыхнул Мо. Успокоить его. Но сама превратилась в человека, которого нужно успокаивать.

Сколько мы так простояли? Застывшая в безвременье скульптура. Постепенно я осознала, что уже не плачу, только надрывно дышу. Мои руки охватывали не приготовившегося к атаке киборга с железными мускулами, а человека. Мягкого, тёплого, помимо грязи и смерти, пахнущего чем-то тонким и сладким.

— Фиолетта, — тихо проговорил Мо, — мне так тяжело.

Я расцепила объятья, сделала два шага назад и стыдливо смахнула остатки слёз. Мо согнулся больше прежнего и опёрся рукой о витрину. Переведя дух, он произнёс что-то на своём языке и сразу объяснил:

— Я принял твою благодарность.

Находиться дольше в столь уязвимом состоянии для меня казалось невыносимым, я поспешила спросить, возвращая голосу былую резкость:

— А что было бы, если не принял?

— Ты бы осталась должна.

В обычное время я, наверное, что-нибудь съязвила, но так плохо, как сейчас, я не чувствовала себя давно.

— Что с твоей грудью? — спросила я.

Мо, не торопясь, обернулся. Одной рукой он по-прежнему держался за середину груди, второй упирался в край витрины, пачкая её кровью. Уголки его губ дёрнулись. Я не поняла, от боли или в попытке улыбнуться, чтобы показать, что это не важно.

— Один удар я пропустил.

Я внимательнее посмотрела на одежду рядом с прижатой ладонью. Пуговица сорвана, отвороты наружного и внутреннего одеяния беспорядочно разъехались, но ни намёка на открытую рану и обильное кровотечение. И всё-таки я уточнила:

— Ты ранен?

Мо отпустил витрину, как-то уж слишком медленно передвинул левую руку к поясу и подцепил пальцами одну из подвесок.

— Инфу не даёт нанести резкий удар остриём, — Мо задумался, подбирая слова, — как будто тупит.

Я кивнула, давая понять, что идея ясна. Очевидно, что инфу — название подвески, и её задача каким-то образом смягчать удары колющего и режущего оружия.

— Но тот воин был силён, а на мне нет, — Мо снова задумался, — другой одежды.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Ты говоришь о броне, — подсказала я, — которая защищает тело?

Мо кивнул.

— А что с рукой?

Мо отпустил подвеску, осторожно поднял руку выше и, продемонстрировав залитую кровью ладонь, невесело усмехнулся. По диагонали ладонь расчертил порез, похожий на ножевой.

— Забылся. В ближнем бою меч удобнее держать за лезвие, но нужен был другой меч.

Я предупреждающе вскинула руки. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось знать, каким образом Мо уничтожает врагов.

— Я поняла.

С минуту мы молча смотрели друг на друга, после чего Мо повернулся к витринам и продолжил искать таинственный предмет. Ситуация становилась абсурдной. Мне хотелось сесть или лечь, снять испачканную одежду, а лучше сжечь, забыться, убежать — что угодно, лишь бы всё не оставалось так, как сейчас. Моё тело зудело от желания всё изменить. «Изменить… — опасная мысль опалила сознание светом. — Можно ведь всё изменить».

Глава 11. Комната

— Мо Дань-Нин, — вкрадчиво спросила я, ещё не понимая, как уговорю его поступить по-моему, — что ты ищешь?

— Юйсян — по-вашему, колокольцы грядущего.

Ни одно из произнесённых названий не было мне знакомо.

— Как они выглядят? — уточнила я. — Я знаю все экспонаты в этом зале и бо́льшую часть внизу.

— Девять маленьких колоколов на длинных нитях. На каждом своя стихия.

— Скреплены между собой?

— На большом кольце.

И так знала, что ничего похожего в музее не видела, но для верности порылась в памяти, припоминая экспонаты фонда.

— Можешь не искать, их здесь нет.

Внешне ничего не изменилось, но я ощутила, что Мо снова напружинился.

— Надеешься меня обмануть, — произнёс он предостерегающе.

Я уже преодолела однажды эту преграду, второй раз оказалось не так страшно. Сделала шаг, положила руку на плечо Мо и слегка потянула. Когда он повернулся и посмотрел на меня, повторила:

— Мо Дань-Нин, их здесь нет. Если бы увидела хоть раз, помнила. Мы можем посмотреть в запасах фонда, но давай для начала перевяжем твою руку.

Карие глаза — тёмные, почти до черноты — долго и упрямо изучали мои. Это мгновение здорово напоминало момент, когда я просила передать мне аметист, чтобы сбежать от барсорога. Меня так и подмывало сказать: «Просто доверься», — но чувствовала, что слова излишни. Да и кто я такая, чтобы просить доверия: по одной из заповедей Старцовых доверять можно только себе, а я к тому же до недавнего времени носила за пазухой булыжник, поджидая удобного случая огреть им Мо.

— Куда нужно идти?

Я заметила, что давно сдерживаю дыхание.

— На нижний этаж. Подожди у двери, я верну всё на место и выключу свет.

Старательно изображая беззаботность, я прошла к витрине с драгоценностями, чтобы спрятать кольцо. Всё остальное может подождать, но такие экспонаты оставлять на виду нельзя даже в пустой комнате — ещё одно правило, вбитое в меня папой. Мо пошёл к выходу первым, я видела, как, идя по залу, он вполоборота повернул голову. Бокового зрения вполне достаточно, чтобы заметить крупное кольцо на пустой стеклянной крышке. Но какие бы мысли ни посетили Мо, говорить он ничего не стал, задерживаться тоже. Спрятав кольцо и закрыв витрину, я забросила ключик в принесённый Мо мешок. Ключик ударился обо что-то, издав характерное стеклянное «дзынь». Я заглянула внутрь мешка. Мо собрал разбросанное по крыльцу содержимое сумки, в том числе бутылочку с зельем-замком. Теперь стало ясно, для чего он задержался. Неожиданная и неуместная галантность, которая чуть не стоила ему жизни. Чёрный человек по-прежнему оставался сплошной загадкой.

В фонд я его не повела — успеется. Может быть, обойдётся, и нарушения этого правила удастся избежать. Валерка не случайно сердился на меня из-за фонда. Пускать посторонних в дом и фонд строжайше запрещалось, и я всегда неуклонно следовала запрету. Но святая святых для папы — фонд. И если уж жертвовать установленными порядками, то лучше чем-то меньшим.

Дверь в мою новую «квартиру» немного косила, из-за чего открывать её приходилось рывком. Дёрнув за ручку-скобу, я заныла. Отдало в плечо.

— Что с тобой? — спросил Мо.

— Да забей. То есть, не обращай внимание. Жить буду. А ты сядь за стол и постарайся всё кругом не закапать, пока я достаю бинт.

Не знаю, как много Мо понял из моей речи, но послушно прошёл до стоявшего по диагонали от входа стола и сел на одинокий стул. Больную руку держал над столом, сам при этом осматривал комнату. Мне стало неудобно. Валерка и тётя Надя, конечно, заглядывали через порог, но им было известно, почему я живу в полуподвальном помещении без окон с сыплющейся со стен побелкой, — их не удивишь. А вот посторонних людей я принимала здесь впервые.

Аптечка хранилась на самом верху подвесного кухонного шкафчика. Я вытащила из-под стола табурет, поставила перед крошечной кухней и залезла. Кухня состояла из трёх напольных ящиков-столов, дачной электроплитки, того самого подвесного шкафчика и полки со всякой всячиной. Мо, сидевший через узкий проход на полтора человека, с интересом наблюдал за мной. Я спустилась, держа оранжевую клеёнчатую коробку с красным крестиком на крышке.

— Давай сюда, — потребовала я руку Мо, когда устроилась на табурете с торца стола, а к аптечке добавился пластиковый тазик для мытья посуды, ковшик и чистое полотенце.

— Ты умеешь лечить? — Мо не спешил доверить мне себя.

— Только простые болезни, вроде простуды, — мой ответ не понравился. — Слушай, — начала я выходить из себя, — порез промыть только безрукий не сможет. Или боишься, что я тебе отравлю? Поздно спохватился.

— Как это понимать?

Я поджала губы — вот кто тянул меня за язык? Взгляд Мо снова сделался собранным, а ведь только-только стало полегче. Опять юлить и обманывать? За прошедший вечер я исчерпала все запасы лжи, сейчас сил не хватит даже ребёнка убедить, что Дедушка Мороз не выдумка.

— Давай так, — я отодвинула тазик и ковш к стене, приняла позу школьницы и приготовилась к долгому разговору, — я рассказываю правду тебе, а ты мне. Честный обмен.

Мо согласия не дал, но оно и не требовалось. Катись всё… Кто не рискует, тот не пьёт. Ни шампанского, ни «Байкала», ни колы.

— Мне было страшно, — начала я.

Пока я рассказывала, как и почему хотела его прикончить, Мо блуждающим взглядом изучал содержимое открытой аптечки, но я не сомневалась, что при этом он неотрывно следит за мной.

— Всё, теперь ты знаешь, — закончила я. В который раз за эту ночь меня стало потряхивать: как, оказывается, сложно сознаваться в содеянном, изображая при этом спокойствие. — Дашь мне свою руку?

Мо молчал, и от этого молчания мне становилось нехорошо. Нет так нет. Я собиралась встать.

— Вот яд, последний дар моей Изоры, — слова Мо меня остановили. — Осьмнадцать лет ношу его с собою. И часто жизнь казалась мне с тех пор несносной раной. И сидел я часто с врагом беспечным за одной трапѐзой, и никогда на шёпот искушенья не преклонился я, хоть я не трус, хотя обиду чувствую глубоко, — Мо повернулся в мою сторону, оторвал руку от груди, сложил вместе со второй рукой и изобразил что-то вроде поклона, как тогда для хозяйки постоялого двора. — Я благодарю тебя, Фиолетта Старцова, что сохранила мою жизнь.

Челюсть у меня поехала вниз. Он благодарит меня за то, что я хотела его убить и передумала. Признаться, я ожидала другого. На такое даже «пожалуйста» не ответишь.

— Я не знаю, как принять твою благодарность, так что давай сюда руку, пока не истёк кровью, — проворчала я, стыдливо опуская глаза и придвигая к себе тазик.

Про истечение кровью я преувеличила. Рана уже стала подживать, но любое неосторожное движение вскрывало её заново. Вода, полотенце, перекись, бинт — мне было чем заняться, и это занятие позволяло не говорить и не отрывать глаз от некрупной и как будто не совсем мужской кисти. Зато заговорил Мо.

— Сначала ты боишься, потом ненавидишь, жаждешь отомстить и вдруг врачуешь. Ты удивляешь, Фиолетта Старцова. Есть в тебе что-нибудь постоянное?

— А в тебе? Сперва ты унижаешь, потом спасаешь, а в конце благодаришь за то, за что не благодарят, — ответила я под стать ему, но всё ещё глядя на свою работу.

Я поняла, насколько устала хороводить вокруг Мо и его загадок. Завязала последний узелок, обрезала хвостики бинта, опустила больную кисть на стол и убрала руки, показывая, что процедура закончена.

— Ты когда-нибудь скажешь, зачем пришёл? — спросила я, по очереди поливая руки над тазиком.

— Разве я не сказал?

— А ты можешь начать историю с самого начала? Почему ты считаешь, что колокольцы у меня? И даже если так, почему я должна их отдать? Всё, что находится в музее или выкуплено, или подарено. Не припомню, чтобы прежде кто-то требовал возврата.

Я смазывала мелкие раны на ладонях бе-эфкой и ждала, что Мо всё-таки объяснится. Вместо этого он наблюдал за моими действиями: похоже, его заинтересовал метод заделки ран медицинским клеем.

— Ну? — напомнила я.

— Ты говоришь, что знаешь в музее всё, — начал с какого-то непонятного конца Мо. Для поддержания разговора я кивнула. — Наверху я видел книгу. Её сделали гадатели Лунного двора. Тебе известно, о чём она?

Я перевернула тюбик носиком вверх и задумалась. Мо припечатал меня испытующим взглядом. Пожалуй, о Лунном дворе, я знаю. В экскурсиях почти никогда не использую настоящие названия миров, заменяя их на другие. Чужие языки и наименования могут вызвать у посетителей волну вопросов, в то время как описательные создают эффект сказки.

— Ты про книгу Высокогорного царства, — сообразила я. Это была та книга-панорамка, которую обожал Валерка. — Честно говоря, она известна мне лишь по записям инвентарной книги. Где описаны экспонаты, — пояснила я. — Там указано, что в книге рассказывается о природе, социальном устройстве и традициях Лунного двора. Почему мы о ней говорим?

— Насколько я могу судить, ты одна управляешь музеем. Значит, ты наследница Алексея Старцова и должна была выучить книгу наизусть. Чтобы в положенный срок явиться пред императором Лунного двора и вернуть юйсян, которые Алексей Старцов взял на обговорённое время. Я ошибаюсь?

От удивления я лишнего надавила на тюбик, и БФ-клей потёк по длинному носику. Алексей мой дед, отец моего отца. Это самая прямая ветка из всех возможных. Как вышло, что за восемнадцать лет папа ни разу не упомянул о Лунном дворе?

Я разволновалась. Мазнув скатившейся каплей по уже обработанной царапине, я встала и начала ходить в маленьком пространстве между кроватью и кухней. Размышляла вслух и трясла руками, чтобы клей подсыхал быстрее:

— Подожди-подожди, мой дед договорился с вашими… Как ты назвал?

— Гадателями.

— Гадателями, что возьмёт колокольцы на время. Какой срок они установили?

— Тридцать лет.

— Ого, — я остановилась и снова начала ходить туда-сюда. — Деда более двадцати лет, как нет. Интересно, а наше и ваше время совпадает?

— Энши не говорил о другом сроке.

— Ладно, будем считать, что совпадает. Значит, дед забрал колокольцы, но почему-то не рассказал об этом папе. Это я о своём папе, — раз уж Мо стал свидетелем моей мыслительной работы, пусть разбирается вместе со мной. — Или рассказал, но мой папа не сообщил мне. И мало того, их не выставили в зал. Значит, оставили в фонде и, видимо, хорошо спрятали. Зачем? Они опасны?

— Юйсян предсказывают важные события. Наводнения, голод, войны. Какой колокол звенит, к такому событию и следует готовиться. Их нельзя тревожить. Позвенишь — притянешь беду.

Я вернулась на табурет.

— Тогда понятно, почему они мне не попадались. Папа, наверное, решил не доставать колокольцы от греха подальше. Тогда у меня только один вопрос: неужели ты не мог объяснить мне это с порога? Зачем было пугать?

Мо долго изучал моё лицо, прежде чем ответить.

— Я и сейчас не знаю, обманываешь ты или говоришь правду. Как бы Алексей Старцов не поступил с юйсян, он должен был обучить своего сына или внука, чтобы тот вернул колокольцы. Ты не знаешь моего языка, делаешь вид, что не знакома с линтие, и утверждаешь, что не слышала о Лунном дворе. Где твой отец?

— Хотела бы я знать, — я потёрла рукой глаза. — Он исчез два года назад.

Немного помолчав, я вернулась к разговору:

— Хорошо, допустим, мой отец должен был отдать вам экспонат и почему-то не стал мне об этом говорить. Но ты так и не объяснил, зачем напал на меня. И что такое лин… не помню, как дальше.

Мо осторожно откинулся на стуле, всё ещё держа спину скруглённой.

— Ты можешь подать мне воды? Тёплой, — попросил он.

Меня резануло слово «подать», но придираться не стала.

— Могу. А ты пока рассказывай, — я встала, подошла к плите и проверила вес чайника: на две кружки хватит.

Глава 12. Братья

Маленькая плитка нагревалась медленно. Пока чайник набирался тепла, а Мо говорил, я избавилась от лакийского наряда, заменив его свободным домашним трико и белым топом в красный горох на пуговицах. Широкая дверь шифоньера послужила мне ширмой.

— А почему ты отпустил верёвку, когда на нас напали, если считал, что я сбегу при первой возможности? — спросила я, обыскивая полки в надежде найти подходящую для Мо одежду — не желаю иметь в своей комнате ничего общего с событиями ночи.

Мо уже рассказал, как прятался во дворе, ожидая появления кого-то из подлых Старцовых, которые, как постановил императорский совет, решили обмануть Лунный двор, и увидел меня. И не смог определить по моей реакции, понимаю ли я, откуда он, и пытаюсь заманить в ловушку, надеясь на поддержку мужчин семьи, или же я человек, недостойный ведения переговоров. Как выяснилось, с женщинами в Лунном дворе дел предпочитают не иметь. Дальше мой побег он истолковал в пользу первого предположения, но из-за проблем с барсорогом вынужден был выполнять мои указания.

— Сымэй использует умения деревьев Речной низины. Когда приходит время сеять семена, деревья Речной низины выбрасывают длинные плети с плодами. В воздухе плоды раскрываются и медленно летят, пока не упадут. Сымэй может служить верёвкой или давать лёгкость и невесомость движениям. Мне нужно было двигаться. И ещё я понадеялся на судьбу.

Несмотря на незнакомое слово, мне не составило труда понять, о чём речь. Как оказалось, линтие в переводе означает «обученный металл», по крайней мере, так назвал его мой дед. И это основной материал гадателей Лунного двора. Они наделяют металл магическими свойствами, позаимствованными у необычных животных, растений или, как утверждает Мо, демонов. Валеркина любимая книга, колокольцы, которые нужно найти, и пояс Мо — всё из линтие. Так что сымэй — одна из подвесок, которая либо служит уникальной верёвкой, либо добавляет ловкости. Видимо, оба режима разом существовать не могут.

Я стащила с верхней полки старые спортивные штаны с белыми лампасами и призадумалась.

— Ты не проваливался в снег, когда шёл по двору. Благодаря сымэй?

Припомнив, что там же наверху должна лежать майка, я привстала на цыпочки и пошарила рукой. Мо ответил утвердительно.

— Тогда почему ты не использовал подвеску, когда мы оказались в Безымянном мире?

— Сымэй служила верёвкой. И я уже находился в снегу, — объяснил Мо, подтвердив предположение о двух режимах.

— Звучит, конечно, круто, но, вообще, гадкая вещь. Знаешь, ходить на привязи отвратительно.

— Мне также пришлось ходить на привязи. А сымэй спасло тебя от падения.

— Слушай, тебе руку верёвкой никто не обвязывал, ты сам выбрал. А насчёт падения я что-то не поняла, — майка нашлась, а судя по тихому гудению, чайник как раз подоспел.

— Я видел, ты что-то скрываешь, — Мо взглянул на меня, когда я вышла из-за двери шифоньера и сразу отвернулся, — и потому не мог дать тебе свободу.

Мо ненадолго замолчал. Я подошла к плите, бросила найденные тряпки на кухонную столешницу и полезла в шкаф за второй кружкой; моя, с въевшимся чайным налётом, стояла у плиты.

— Когда мы падали с крыши, сымэй сделало приземление мягким. Мне нужно было поймать тебя до того, как ты коснёшься земли, чтобы перенести на себя твою тяжесть.

— Не тяжесть, вес, — поправила я, вдруг почувствовав себя толстухой. — Ты будешь только воду или чай? — уточнила я, наливая себе заварку.

— Почему ты так одета? — услышала я вместо ответа.

От неожиданности я не удержала приподнятый заварник и ударила носиком о край чашки.

— Что значит «так»?

Мной овладело раздражение. Словно я опять вернулась в школу, а физрук отчитывает меня за неподобающий внешний вид на летней отработке.

— Ты почти раздета.

— Поверь мне, нет. И, вообще, оставь свои ханжеские замашки. Раз ты сейчас в моём мире, то придерживайся его правил. В переходах это хороший тон. А раз речь зашла об одежде. Тебе тоже придётся снять это… Я не могу сидеть за столом с… — я не знала, как сказать, чтобы не вызвать у себя приступ слёз или тошноты.

— Я понял.

— Тогда возьми вещи и переоденься, а я пока приберу на столе. Это папина одежда. Майку можешь не надевать, если не нравится, она совсем старая. Все остальные вещи в другой комнате, их долго искать.

Я уже вернула аптечку на место; в общем туалете, которым, кроме меня, почти никто не пользовался, помыла тазик и ковш и вернулась в комнату. Проходя мимо распахнутой дверки шифоньера, забросила на её верх мокрое полотенце.

— Это чтобы протереть лицо. Или, если хочешь, можешь пройти по коридору, дверь справа.

Сама я давно умылась и собрала волосы в хвост, но с забинтованной рукой проводить гигиенические процедуры сложновато. К тому же я подозревала, Мо не представляет, как пользоваться краном, а мне не хотелось идти и объяснять.

Когда Мо вышел и снова занял стул, я, прикрытая широкими дверями нижнего шкафа, изучала банки для сыпучих продуктов. Много закупать перед Новым годом не стала, а из-за того, что праздник собиралась провести в Толло, готовой еды не было. Оставалось надеяться на запасы печений. Мой выбор остановился на толстых плитках «Топлёного молока», видимо, из-за размера — голод мучил ужасно. А сухое «Крокет» я прихватила из приличия, чтобы стол был полнее.

Я распрямилась, толкнула носком тапка одну и вторую дверцу, и пока они бахали, закрываясь, поставила банки на стол. Бегло взглянула на Мо и чуть не выругалась.

— Ох, ё! — вырвалось у меня, когда увидела здоровенный красный кровоподтёк там, где не прикрывала грудь майка-алкоголичка.

Оставив банки, я нагнулась, осторожно подцепила край растянутой майки и отогнула. Теперь мне стало понятно, почему Мо до сих пор не распрямляется: сложно представить, какой силы был удар.

— Интересно, у тебя рёбра не сломаны. Я ведь даже в больницу тебя отвести не могу. Ни документов, ни внятного объяснения, кто ты такой.

Мо выставил перед собой ладонь, давая понять, чтобы я убрала руку. Я отодвинулась.

— И что с этим делать? — спросила я воздух.

— Я найду лекаря, когда вернусь в свой мир.

Лицо Мо стало строгим, в глазах читался упрёк.

— Что не так? — не выдержала я и повернулась к плите, чтобы добавить кипятка в подостывший чай.

— Ты слишком вольно себя ведёшь. И я не вижу в тебе стыдливости. Твои глаза так привыкли к мужским телам? — Мо опять говорил с холодцой и снова напомнил физрука.

— Во-первых, нечего меня упрекать, — первая кружка с громким стуком опустилась на стол. — Во-вторых, это ты подсматривал за мной в Толло, а не наоборот, так что тебе стоило бы заиметь стыдливость, — вторая кружка опустилась на стол. — И, в-третьих, — мне без причины стало смешно, и я смягчилась, — после футболок-сеток меня ничем не проймёшь.

Намазывая на печеньки масло и формируя из них бутерброды, я описала Мо и голые футболки в сетку у мужчин, и каблуки с мини-юбками у женщин.

— Как ты живёшь в этом мире? — философски заметил он.

— По правде сказать, паршиво. Особенно с тех пор, как ушёл папа, — тема моды не предполагала перехода к обсуждению серьёзных проблем, но пережитый недавно кошмар никуда не делся. Он искал выхода, повода для тоски. — Знаешь, — попробовала я уйти от надвигающейся беспомощности, — ты единственный человек, которого я пустила в дом, и единственный, с кем могу говорить о магии и подлинном значении вещей в музее. Так что зови меня Фолой. Никто из близких людей не называет меня Фиолеттой, и тем более Фиолеттой Старцовой.

Мо ответил не сразу, он тянул свою тёплую воду, погружённый в размышления. А потом всё-таки сказал:

— Тебе нужен мужчина, который разделит с тобой тяжесть пути.

— И ты туда же: выйди замуж, и всё решится. Как будто других вариантов нет, — вспылила я и сразу остыла. — Да и кто согласится с таким-то приданым и горой секретов, ты, что ли?

Мо молчал, в задумчивости он пробегал пальцами по своему лбу, глаза его были прикрыты, лицо расслабленно.

— Мы не терзаем, не казним — не нужно крови нам и стонов, но жить с убийцей не хотим, — медленно произносил он. — Ужасен нам твой будет глас: мы робки и добры душою. Ты зол и смел — оставь же нас.

Я опешила. Чувства смешались. Всеми силами я ограждал сознание от памяти, не разрешая задуматься, кто такой Мо на самом деле, и вот он запросто даёт себе нелестную характеристику. А у меня нет понимания, как к нему относиться. С тех пор как он перестал меня пугать, я чувствовала себя спокойно, как никогда прежде.

— Зря ты так, — всё, что мне удалось выдать.

— Моё имя Цзо-Гуан, — проговорил Цзо (это имя шло ему больше) и направил на меня глубокий и в то же время пронизывающий взгляд. — Им меня называют только в семье. Можешь использовать его.

На мгновения бескрайний чёрный океан раскатился во весь горизонт и позвал в пучину. Чёрт бы побрал эту торговку драгоценностями: глаз у неё намётан не только на украшения. А ведь Цзо хорош, с его рельефным, налитым силой телом, стальной выдержкой и острым умом. Я поспешила отвести взгляд. Старцовы не теряют голову.

— Не смотри на меня так, — попросила я. — Это слишком откровенно.

Впервые на моей памяти Цзо рассмеялся.

— Тебя не смутить открытым телом, но можно напугать открытым взглядом. Ты удивляешь меня… Фола, — обращение Цзо добавил после небольшой паузы, словно примерял новое звучание имени на язык.

— Всё, хватит болтать, — прервала я опасные разговоры и встала, допивая чай на ходу. — Пора заняться делами. Побудь здесь, сейчас принесу из фонда записи и посмотрим, где могут лежать колокольцы.

Инвентарные книги я отдала на изучение Цзо. Для многих экспонатов имелись схематичные рисунки, так что неумение Цзо читать не должно было стать помехой. Сама взялась перелистывать толстую тетрадь в чёрной коленкоровой обложке. Если я правильно помнила, где-то на этих пожелтевших страницах описывался эксперимент с камнями перехода, проведённый двумя братьями Старцовых ещё до Революции. Мне не давало покоя то, как мы закрыли обратный переход. Жёлтая яшма перенесла нас к музею. С тех пор никаких странностей не происходило, но камни Безымянного мира прокладывают путь в наш, только если находятся в Безымянном мире, что не совпадало с реальностью.

Найдя нужное заглавие, я углубилась в чтение.

— Юйсян здесь нет, — отвлёк меня Цзо.

— Секундочку, — пробормотала я.

Глеб и Михаил Старцовы жили во времена, когда семья Старцовых процветала и была многочисленной. Увлечённые изучением других миров, многие её представители путешествовали по переходам. Но для переходов нужны подходящие камни с правильным распилом. Глеб и Михаил решили посвятить жизнь изучению камней. Помимо прочего, их интересовал рисунок из прожилок, который формировался на срезе, когда камни отрабатывали ресурс. Прожилки всегда создавали удивительные сочетания, что делало камни желаемым товаром для любителей необычных предметов и коллекционеров камней. Но иногда прожилки превращались в подобие картин, отчего камни становились безумно дорогими. Глеб и Михаил попробовали разобраться, можно ли считать редкое появление «арок», «лесов», «гор» и прочего случайностью или закономерностью. Ряд экспериментов они посвятили перекрёстным переходам с непарными камнями.

Историю Глеба и Михаила я знала по пересказу папы, поэтому, попав в двойной переход, представляла, чего ожидать. Ещё в детстве, когда папа рассказывал о присутствии в двух мирах разом, мне казалось это невероятным и потому запомнилось. Но, если я не ошибалась, оба брата умерли довольно рано, и, вроде, камни сыграли в этом какую-то роль. Это описание я и хотела найти.

— Цзо, — мой голос дрогнул, — ты не сможешь вернуться.

— Ты напугана, — спокойным тоном подметил Цзо и умолк, приглашая меня продолжить.

Я закрыла глаза и немного подышала. Не стоит так волноваться, есть ещё запасной вариант, к которому я хотела подвести. Теперь всё складывалось само собой. Прочитанное оказалось неожиданностью, и только.

— Из-за того, что в последнем переходе мы использовали два камня вместо четырёх, переход остался незакрытым. Любая попытка переместиться хоть куда-нибудь закончится смертью. Это проверено. А ещё есть предположение, что, даже избегая новых переходов, долго прожить не получится.

Я пересказала Цзо эксперимент Глеба и Михаила. Перекрёстные перемещения закончились тем, что умышленно или случайно спутав линии «коридоров», Глеб вернулся домой, но новый переход привёл его к гибели. Пытаясь понять внезапную смерть брата, Михаил ещё несколько лет изучал камни, пока не заподозрил скрещение коридоров для перемещения. Он повторил опыт Глеба. Около двух месяцев Михаил оставался в нашем мире и наблюдал. При отсутствии признаков болезней, отмечал сильную утомляемость и слабость. «Брошенный переход вытягивает из меня силы», — приводилась запись из его дневника. Чтобы подтвердить теорию, Михаил в итоге попробовал раскрутить спутанные переходы в обратную сторону, но первое же перемещение завершилось необъяснимой скоропостижной смертью.

В комнате было настолько тихо, что удавалось различить далёкое подкапывание крана в туалете. Я сцепила руки, не давая пальцам дрожать.

— Каждый камень имеет свою память: откуда пришёл и куда привёл. Нам повезло, что в паре жёлтых камней переход сюда оказался сильнее, и нас не забросило в Безымянный мир. Но память аметистов никуда не делась. Так что у нас, по крайней мере, два незакрытых перехода: сюда и в Безымянный мир, — закончила я объяснение.

Какое-то время Цзо продолжал хмуриться, потом его лицо разгладилось:

— Где мне искать юйсян?

— Ты что, не понял?! — волнение взметнулось во мне, как пламя под мехами.

— Фола, я понял всё, что ты сказала. Мне нужно вернуть юйсян. Без них гадатели рассорятся с Лунным двором. А сейчас не лучшее время для Лунного двора, чтобы оставаться без защиты.

— Но ты…

— Если я не смогу сам отвезти их ко двору, мой помощник Ши Шунь-Фэн сделает это за меня. Он ждёт на границе.

Цзо встал, собираясь выйти из комнаты. Я поймала его за руку.

— Постой. А что делать мне?

— Найти того, кого назовёшь наследником, передай музей ему.

— Так просто, — меня не переставало поражать, как легко Цзо относится к близкому концу.

Цзо ненадолго замолчал. Лица я не видела, но ощущала, что внутри происходит какая-то борьба.

— Я бы хотел распорядиться жизнью иначе, но боги решили мою судьбу по-своему. Не в моей власти им перечить.

Цзо высвободил руку и пошёл к двери.

— А если это возможно? — я повысила голос, чтобы звучать убедительнее. — Если в музее хранится то, что позволит изменить судьбу?

Глава 13. Клинок

Правила, правила, правила. Правила созданы для того, чтобы их нарушать. Но правила пишутся кровью, и сегодняшний день прекрасно это доказал. Ещё одно правило музея: не использовать экспонаты. То, что мы показываем, — безопасные и хорошо проверенные фокусы. Магия отобранных для демонстрации предметов стабильная, лёгкая, не причиняет вреда, не накапливается, не имеет последствий. По словам папы, Старцовы заплатили очень высокую цену, прежде чем поняли: магия не безвредна. Но экспонат, который я собиралась использовать, не входил в список одобренных. Я знала о нём давным-давно и планировала выставить в зале, когда в следующий раз буду менять оружейную витрину — страсть к оружию у посетителей никогда не ослабевает. Папа предполагал, что это наследие прошлого: мы слишком долго воевали и даже через поколения не перестали чувствовать гнёт былого.

По части договора и колокольцев Цзо оказался прав. С тех пор как папа пропал, я не стремилась изучать фонд. Того, что уже знала, хватало для формирования экспозиций, всё остальное аккуратно было записано в инвентарных книгах, на ящиках стояли соответствующие записям номера — когда-нибудь я бы с этим разобралась. Но с сорок восьмым ящиком пришлось познакомиться сейчас. Колокольцы грядущего, по неведомой причине не внесённые в инвентарный список, хранились в нём. Лежали в глубокой резной шкатулке на подушке из многослойной ткани. Тулова и язычки колокольчиков фиксировались плотно подогнанной крышкой: при закрытии она вдавливала колокольцы в чёрную с серебристой вышивкой подушку, чтобы они не звенели.

Договор, о котором нигде не упоминалось, покоился в том же сорок восьмом ящике. На узком, фигурно оборванном с одного края листе поверху шла лесенка из квадратных символов, как на памятке, проданной торговке украшениями; с середины начинался привычный мне рукописный текст. Мой дед, Алексей Старцов, условился с прошлым императором Лунного двора, что возьмёт внаём колокольцы грядущего, предоставив взамен ряд других экспонатов. Список переданных Лунному двору предметов превышал десяток. Ещё там указывалось, что представитель рода Старцовых, вернувший колокольцы, может потребовать до трёх созданных гадателями Лунного двора изделий, если сочтёт необходимым. Получалось, никакого обмана не было. А на душе всё равно скребло: почему папа не поставил меня в известность? Неужели сам не знал?

Разобравшись с колокольцами, я взялась за изучение записей о Рвущем время — изогнутом клинке наподобие сабли, способном отсечь ветку времени.

— Пожалуйста, не трогай, пока я не разберусь, — попросила я Цзо, когда он взял убранный в ножны клинок со стола.

— Я посмотрю. Читай.

Ещё раз пробежала глазами по записям.

— Честно говоря, я прочитала уже трижды, и всё равно не понимаю.

— Чего ты не понимаешь? — Цзо стоял у стола и придирчиво осматривал рукоятку с гардой.

— Во-первых, здесь не указано, из какого мира он взят. А это важно. Часто по одному только местоположению можно понять характер магии. Во-вторых, говорится, что очерченный клинком круг возвращает в прошлое, которое можно изменить. Но неясно, как именно это происходит. И ещё, — я сделала глотательное движение, подавляя волнение, — есть пометка, что магия клинка нестабильна. Значит, он может либо не сработать вообще, либо сработать неправильно. Похоже, использовать его — не лучшая идея.

— Но других у тебя нет, — в отличие от меня Цзо совсем не волновался. — На твой первый вопрос я могу ответить.

Цзо взял Рвущий время за ножны и протянул, направив ко мне рукояткой. Массивная, гладкая, из цельного куска металла наподобие стали она имела загнутое навершие и короткую крестовину с блестящими луковками на концах. Чернением на ней был выведен повторяющийся рисунок из остроконечных листьев.

— Ты не видишь? — иронично заметил Цзо. Я мотнула головой. — На вершине.

Я присмотрелась к навершию, чернение отделяло его от остальной рукоятки изогнутой галочкой. Наконец, среди листьев распознала нарушение рисунка: вписанная в древесный мотив звезда, напоминающая взрыв. Я поднялась и оперлась руками о стол, чтобы лучше разглядеть.

— У тебя такой же знак на одежде. Это линтие, да? — сообразила я.

— Это символ Лунного двора. Вероятно, я смогу ответить на твой второй вопрос, но нужно попробовать.

Взбудораженная, я перелистнула страницу назад и зачитала описание действия клинка. Дослушав, Цзо вынул Рвущий время из ножен, развернулся в сторону двери — единственного места, где можно сделать какое-то размашистое движение, — и очертил кончиком лезвия небольшой круг. В первый раз ничего не изменилось, но Цзо повторял движение ещё и ещё, и я увидела, что за кру́гом, рисуемым клинком, царит темнота, и дверь закрыта. Цзо опустил Рвущий время. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть. Граница между прошлым и настоящим немного бликовала, напоминала круглое остеклённое окно без рамы. Я просунула руку, чтобы проверить, существует ли преграда. Преграды не было.

— Убери, — предупредил Цзо. Как только я отодвинулась, он ударил по бликующему «окну» клинком, и мираж пропал. Дверь снова была открыта.

— Как ты это сделал?

— Это оружие подчиняется мысли.

— Как твоё, — договорила я. — То есть, — я задумалась, — ты можешь заставить Рвущий время вызвать определённый момент прошлого? — Цзо медленно кивнул. — И если в это прошлое вмешаться, можно создать новую последовательность событий.

Меня раздирало от восторга. Я дошла до кровати, развернулась и пошла обратно, смотря перед собой невидящим взглядом.

— Теперь только нужно понять, какой момент изменить. И как.

Цзо вернул клинок в ножны, положил на стол и, не разделяя моего возбуждения, опустился на перегородивший мне дорогу стул.

— А какой момент ты загадал? — уточнила я.

— Когда ты пыталась меня убить.

Радость схлынула.

— Почему?

— Его легко представить.

Мне стало совестно. Мы, конечно, уже разобрались с этим вопросом, но кого я обманываю — такое не забывается. Увиденное сегодня врезалось в мою память настолько надёжно, что, даже если я доживу до глубокой старости и позабуду собственное имя, ночь в Толло останется со мной до конца. Чего я тогда гадаю? Именно это событие я хотела изменить изначально. Мне не нужно выбрасывать камни перехода, не нужно оказываться ни в Толло, ни в Безымянном мире. Я должна остаться здесь, но…

— Цзо, — я опять села на табурет.

— Я разрешил называть меня личным именем, но тебе этого мало, — Цзо выглядел утомлённым, он бесцельно раскладывал по столу подвески — пояс оставался под рукой, даже если Цзо его не надевал.

— Дай ему палец, а он всю руку откусит, — не задумываясь, ответила я. — Не обижайся. На самом деле, так гораздо удобнее.

Цзо махнул в мою сторону пальцами, не отрывая кисть от стола. Я восприняла это как разрешение.

— Так вот, — продолжила я. — Если бы я не сбежала, что бы произошло?

— Я бы заставил тебя открыть музей и отдать мне юйсян.

— А если бы я не стала?

Цзо поднял на меня глаза, в его лице не было ни жестокости, ни жалости, только спокойная уверенность, от которой холодило кровь.

— Ты была похожа на пойманную муху. Твои крылья громко трепетали, но ни вырваться, ни укусить ты не могла.

— Какое лестное сравнение, — огрызнулась я и обиженно примолкла.

— Ты хочешь знать, будешь ли жить, если мы вернёмся туда? — продолжил уже без моих вопросов Цзо. — Ты не осмелишься на меня напасть. А если осмелишься, я буду готов. Сейчас я видел в тебе ту, которая разделила со мной опасность, потому был неосторожен. Но там такого не случится. Ты — слабый соперник, я не буду воспринимать тебя серьёзно, так что жить ты будешь. Но юйсян придётся отдать.

Я угукнула, пытаясь вообразить, каким потрясением обернутся для меня такие события.

— И что потом?

— Я уйду, — ответил Цзо, — ты останешься.

— И больше мы не встретимся?

— Больше незачем.

Я подпёрла голову руками и уставилась в стену над столом. От вида потрескавшейся штукатурки заныло в сердце: вот она моя одиночная камера длительного заключения. Казалось бы, только появились первые лучи надежды, как нерадивое солнце закатилось обратно. Возможно, я слишком тяжело вздохнула, и Цзо решил меня приободрить:

— Я бы мог защитить тебя от многого, Фола, но там я не буду знать, что ты в этом нуждаешься, — и вновь заговорил рифмами. Слова звучали почти как признание, если бы не бесцветный тон: — Я был бы раб священной вашей воли, все ваши прихоти я б изучал, чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь была одним волшѐбством беспрерывным. Увы. Судьба судила мне иное.

— Ясно, — закрыла я тему. Во рту пересохло, говорить больше не хотелось. — Нам нужно во двор. Как я понимаю, Рвущий время открывает прошлое в той точке, в которой находится.

Глава 14. Молитва

Итого, плана было только два. Если Рвущий время не подведёт, мы изменим прошлое, Цзо обойдётся со мной грубо (и это в лучшем случае), заберёт колокольцы, и мы навсегда расстанемся, презирая и ненавидя друг друга. Во второй версии получалось ещё хуже. Если клинок не справится, Цзо вместе с юйсян вернётся в свой мир и погибнет, а я останусь доживать свою очень короткую жизнь, размышляя, как поступить с музеем.

Солнце уже час, как взошло, с неба падал мягкий снежок. Я ходила по двору, прикидывая, с какой точки лучше открыть окно в прошлое. На мне была короткая осенняя куртка, те же домашние трико и зимние сапоги. Цзо переоделся в свою одежду, от моей шубы отказался наотрез, даже накинуть на плечи не захотел — так и стоял на холоде раздетый, в безразмерных чёрных сланцах, в которых я бегаю в коридор.

— Давай отсюда, — предложила я, выбрав, как мне показалось, удачный ракурс.

— Попадёшь?

— Должна. На атлетике цель четыре раза из пяти мячом выбивала.

Цзо оставил шкатулку с колокольцами на крыльце и спустился. Сейчас переживать за сохранность опасного предмета не имело смысла. Первого января ни одна душа не появится на улице раньше обеда. Сторож дворца творчества, который встречал Новый год на посту, думалось мне, ещё крепко спал на своей лежанке, гоняя по крови горячительное.

— Вставай сюда, — указала я на выбранное место.

Когда Цзо занял позицию, я ещё раз взглянула на него и остро ощутила приближение катастрофы. Все двадцать лет я жила в мире, который летел в тартарары, но у меня был маленький непотопляемый плот. И теперь, разрывая связь с чужим и непонятым человеком, ставшим близким за несколько часов, я осознала, что плот давно разбило, а брёвна разметало по берегу — мне не на чем переждать бурю. Я уткнулась головой в плечо Цзо, чтобы хоть на миг сгладить режущую боль одиночества.

— Что это значит? — почти весело спросил он.

— На удачу, — соврала я.

— Думаешь, я удачлив?

— Удачливее меня.

Цзо хмыкнул, переложил клинок в повреждённую руку и освободившейся правой прижал мою голову к себе.

— Тогда тебе повезёт.

На мгновение он коснулся лицом моих волос и убрал руку.

— Цзо, — я ухватила его за одежду и задрала голову, — поцелуй меня. На прощание. Терять-то всё равно нечего.

Готова поклясться, что увидела в его глазах смешинку, горькую, но всё-таки смешинку.

— Есть то, что я хотел бы запомнить, — вспыхнувший среди тёмного океана огонёк вновь погрузился на дно. Цзо отвернулся. Что же, по крайней мере, это не прозвучало как «нет».

Тянуть дальше не имело смысла. Я присела, слепила несколько снежков, сделала глубокий вдох и долгий выдох, смиряя волнение, и скомандовала:

— Поехали!

Три, четыре, пять оборотов клинка, и окно открылось. Прошлая я стояла спиной в слабом свете дежурного фонаря. «Кто ты такой?» — прозвучал мой вопрос; «Я не представляюсь ворам и бесчестным людям», — последовал ответ. Вот уже линтие показало, во что умеет обращаться, и я отступала под его натиском. Приготовиться! «Хотя бы ключ я могу достать?», — сказала прошлая я и полезла в мешок, разворачиваясь вполоборота. Я набрала воздух и задержала дыхание, чтобы не сбить прицел. Вот сейчас! Первый камень меня не интересовал, второй взлетел в воздух, я швырнула в него снежком. Мимо. Увидев, что я промахнулась, Цзо разрубил окно времени и посмотрел на меня.

— Ещё раз, — потребовала я.

Всё повторилось. Один из камней полетел вниз, другой наискосок вверх. Снежной кометой пролетел пущенный в молоко снежок. Я замахнулась. На этот раз попала: камень изменил траекторию.

— Руби! — скомандовала я, и Рвущий время прорезал воздух.

Тёмного бликующего окна больше не было. Не было бегущей по снегу Фолы, не было выбрасывающего верёвку Цзо, не было глупой ошибки, приведшей к роковому исходу. А мы были. Мы, подошедшие к самому финалу, по-прежнему были. Я сидела, упёршись коленями в снег, Цзо стоял рядом. Ничего не менялось. Я закрыла глаза и попыталась изгнать из головы мысли. Мы попробовали, но клинок подвёл. «Не используй предметы из музея, Фола», — назидательно напомнил папин голос из глубин памяти.

— Может, ещё подождать? — с надеждой спросила я, поднимаясь.

— Может, — ответил Цзо и передал мне Рвущий время. — Верни его, мне нужно подумать.

Спорить я не стала. Понятно, почему он меня отсылал. Хотел, чтобы я не отвлекала от принятого решения, не мешала пересечь последнюю черту, не видела того, чего не желала.

— Я буду ждать тебя в зале, если замёрзнешь, — на всякий случай предупредила я. Цзо кивнул.

Пустота и усталость. Усталость и пустота. Хоть бы что-нибудь отвлекло от созерцания внутри себя полного ничего. Я сидела на своём рабочем стуле за своим рабочим столом, впереди в безмолвии стояли витрины, за окном, наверное, падал снег. Но я не смотрела в окно: оно выходило во двор. Время шло. Или оно тоже стало ничем. А потом в пустоте появился звук. Кто-то, торопясь, шёл по коридору.

Я вскочила. Цзо, правда, хотел подумать. Есть что-то, чего мы не учли. Должно быть ещё что-то. Но как бы утомление ни давило на моё восприятие, я уже поняла, что обманываюсь, — это не его шаги. Слишком тяжёлые, слишком нестройные.

— Господи, Фола! — выпалила тётя Надя, ворвавшись в зал и схватившись за косяк двери, чтобы отдышаться. — Что случилось?

Я непонимающе смотрела на неё. Что именно она хочет узнать из того, что случилось?

— Весь коридор кровью закапан, во дворе чёрт-те что.

— Порезалась, — я опустилась на стул, вновь ощутив неподъёмную усталость. — Я потом отмою, не переживайте.

— Больно мне надо за полы переживать, ты-то как?

Мне вспомнилось, как Цзо придавал лицу непроницаемое выражение, когда я спрашивала, а он не хотел отвечать, и улыбнулась, вдруг поняв его чувства.

— Да всё нормально. Взялась в витрине кое-что менять и обрезалась. А аптечка внизу. Так и вышло.

— А во дворе почему всё затоптано? — не унималась тётя Надя.

— Снег почище искала. Приложить, чтобы не болело. Не переживайте вы так, с кем не бывает.

Тётя Надя настороженно пересекла зал от порога до стола, и уж, наверное, заметила, что зал не меньше коридора заляпан кровью.

— Темнишь ты чего-то, Фиолеттка, — изрекла она. — Может, тебе помощь нужна?

— Нет, — растянула я губы в улыбке и помотала головой. — Помощь не нужна.

Тётя Надя поставила на стол две клетчатые тряпичные сумки, в нос ударила смесь селёдки под шубой и жареной курицы.

— Я же подумала, не будешь ты себе одной-то готовить, а ко мне прийти постесняешься. А раз так, сама приду.

Тётя Надя вынула из одной сумки хрустальный салатник, обёрнутый полотенцем, из другой, так же в полотенце, — стеклянную банку с печёной картошкой и окорочком.

— Спасибо, — поблагодарила я. Какой-то час назад я бы расцеловала тётю Надю за её предусмотрительность, а сейчас аппетита не было в помине.

— И вот ещё, — тётя Надя заглянула в опустевшую сумку, высматривая что-то на дне. — Мне соседка журнал дала, там статья про талисманы. В общем, я тебе подарок купила.

Найдя, что искала, тётя Надя вынула из оранжево-чёрной сумки и протянула мне фигурку маленького слоника.

— Пишут, розовый кварц удачу и любовь привлекает. Я уточняла, не подделка.

Я приняла розовую фигурку и закусила губу, чтобы не расплакаться: где же ты был, дружок, когда я в тебе нуждалась? Снова поблагодарила тётю Надю и крепко сжала слоника в кулаке.

— Понравился? А я думала, вдруг не угадаю. Ладно, ты ешь, а то выглядишь измождённо. Всю ночь, что ли, не спала? Пойду пока в коридоре притру.

— Я сама, — попробовала я остановить включившуюся в тёте Наде уборщицу, но получила отпор.

— Сиди уже. Поди, даже не знаешь, где я швабру храню. Ешь, пока не остыло.

Тётя Надя ушла, что-то деловито бормоча себе под нос, я отодвинула к краю стола банку и салатник, вынула из ящика бумагу, взяла ручку и задумалась. Папа научил меня многому, но не объяснил, какому богу молиться, когда надежды не остаётся. В каждом мире были свои божества и поверья, и даже в нашем религия не одна — как понять, какой бог истинный, какой услышит, когда будешь просить? Я поставила слоника на край листа и начала писать. Удары сердца тяжело отдавались во всём теле, мысли расплывались, а слова путались, но я продолжала.

Закончив, отложила ручку, вновь зажала в кулаке слоника и попробовала перечитать. Перед глазами плясали тёмные круги, в ушах звенело: я теряла сознание и не могла с этим справиться. Последним, что я запомнила, стали запахи селёдки под шубой и печёной куриной ноги, вонзившиеся в ладонь маленькие бивни и письмо на столе.

Безвестный Бог, я не знаю ни твоего имени, ни твоего лика. Но если ты читаешь эти строки, пожалуйста, перепиши наши с Цзо жизни так, чтобы всё сложилось лучше, чем сейчас. Позволь нам начать заново. Переверни страницу.

…

⠀

Глава 15. Помилование

Камни перехода стиснуты в кулаке, главное — не сплоховать. Раз, два, три. Я выдернула руку, разжала указательный палец, и первый камень полетел под ноги. Быстрое подбрасывающее движение, и я уже бегу через снег. Успела заметить, как что-то раз и другой мелькнуло впереди. От неожиданности я оступилась, нога скользнула по льду тропинки, но добежать до конца «коридора» ещё было возможно. Было бы возможно. Если бы я не потеряла из вида второй камень и если бы что-то холодное, охватившее правое запястье, не потянуло за собой.

Я падала навзничь, но сумела перевернуться и грохнулась на согнутую в локте руку. Ужас затрепетал в сердце. Но давать ему волю нельзя. С одной стороны, нужно выяснить, что заставило меня упасть, с другой — попытаться понять, чего ждать от нападавшего. Первым делом я взглянула на незнакомца. Чёрный человек не спешил подходить; стоя ко мне боком, он высматривал что-то в снегу. Я заметила зажатую в его кулаке поблёскивающую верёвку — она тянулась ко мне. Посмотрела на своё запястье — верёвка заканчивалась на нём серебристым кольцом.

— Не двигайся, — предупредил незнакомец.

Он наклонился и подобрал что-то в снегу. Камень перехода? Сердце затрепетало: я не могу лишиться этих камней. Незнакомец подошёл ближе, наклонился и поиграл перед моим лицом камнями, катая их по ладони большим пальцем. Я заметила, что цвет бархаток, защищающих камни, различается.

— Ты хотела сбежать. Куда если эти камни не образуют целое? — спросил незнакомец с усмешкой в голосе.

— Тебя не касается, — оскалилась я и встала, показывая, что не боюсь. Боялась я до колик в животе, но казаться должно обратное. И всё-таки стоило незнакомцу сделать шаг в мою сторону, я отпрянула.

— Позади стена, — произнёс незнакомец, делая очередной шаг, — ещё немного и ты упрёшься. Открой музей, Старцова, или позови того, кто сделает это вместо тебя.

Я силилась соображать быстрее. Парных камней у меня больше нет, чёрный человек контролирует мою правую руку, он маг, у него есть оружие, а у меня ничего, и очевидно что я загоняю себя в угол. Спасти могло только красноречие.

— Почему я должна впустить тебя, если не знаю, кто ты?

— Знаешь. Иначе зачем убегать?

— Затем, что мне не нравится, когда грубят и угрожают, — я вздёрнула подбородок, чтобы быть немного выше, а предательское тело по-прежнему медленно отодвигалось к стене, увеличивая зазор между собой и незнакомцем.

— Вежливость имеет границы. Семья Старцовых позволила себе их нарушить. Не тебе ждать от меня доброго отношения.

На этих словах я сообразила, что в одном из миров мог накосячить кто-нибудь из моих родичей, а расплачиваться придётся мне. Как там положено в христианской традиции, грехи тянутся до седьмого колена? Только с богами отношения у меня сложные, и жить по их принципам не хотелось, уж не в эту минуту точно.

Несмотря на довольно лёгкую одежду и непокрытую голову, от волнения мне стало жарко. Мысли метались в панике и никак не складывались в связанную речь.

— Открой музей, — отрывисто произнёс незнакомец, натягивая верёвку и заставляя меня проделывать обратный путь к нему. — Отдай, что должна.

— Нет, — красноречия хватило только на ультиматум.

— У тебя красивое лицо. Не заставляй причинять тебе боль. Мне будет жаль увидеть, как оно теряет очарование.

В словах чёрного человека звучала холодная твёрдость, её отголоски встали комом в горле, но я уже выбрала курс.

— Нет, — повторила я.

Больше незнакомец говорить не стал. Он проворно снял с пояса меч, ставший совсем коротким, упёр его в мою грудину пониже яремной ямки и потянул за верёвку, вынуждая меня ещё немного приблизиться. Направленное под углом остриё давило не сильно и пока не прокололо плащ, но предупреждало о последствиях вполне недвусмысленно. Я сообразила, что сопротивляться можно живой, мёртвой уже не получится.

— Я не знаю, что ты ищешь, — прошептала я. — И не знаю, кто и что у тебя взял.

— Кто знает? — давление острия чуть-чуть уменьшилось.

— Если кто-то и знал, кроме меня, спросить некого.

Наконец, я ощутила, до чего на улице холодно. Незнакомец не переходил к следующему шагу. Похоже, чёрному человеку требовалось обдумать полученную информацию.

— Я отдам тебе, что просишь, если освободишь мою руку.

Голова прояснилась. Я поняла, что могу провести незнакомца в зал. Попади он туда, всё равно ничего не добудет. А тяжёлая деревянная табличка «Перерыв 15 минут» станет моим спасением. Она висит у двери, и об этом знаю только я.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что больше некому.

Бесспорно, выдавать своё беззащитное состояние не лучшая тактика, но мне грезилось, в этом кроется шанс на спасение. Завести в зал, отвлечь разговорами об экспонатах, дождаться момента, когда незнакомец потеряет бдительность, приложить его табличкой и дать дёру. Ближайший милицейский «стакан» через четыре перекрёстка — не так уж далеко. В новогоднюю ночь кто-нибудь на посту будет непременно. Главное — освободить руку.

— Давай я открою дверь и ты убедишься, что я не обманываю, — изображать дружелюбие было ох как тяжело. Остриё меча всё ещё покоилось на моей груди. Не следовало перегибать с ролью глупышки, которая ничего не понимает и потому не боится, — могло показаться подозрительным.

Человек в чёрном не спешил, из-под капюшона вырывались облачка пара. Прежде чем убрать меч, незнакомец бегло осмотрел верхние этажи особняка. Я отметила, насколько он осторожен, — мне придётся быть вдвое внимательнее, если хочу его обставить.

— Иди, — опустил руку с оружием незнакомец.

Поворачиваться спиной не хотелось, но играть сговорчивую бестолковушку — значит, играть именно её. Я старалась держать спину прямо, а плечи расправленными: уверенность, дружелюбие и глупость — мой девиз на ближайший десяток минут.

Чёрный человек шёл позади, но как только я ступила на крыльцо, опередил меня. Он внимательно следил за каждым движением, пока я развязывала поясную сумку и искала связку с ключами. Я открыла дверь и оставила её нараспашку: вдруг волею судьбы охранник в кои-то веки решит обойти территорию и заметит непорядок — почти невозможное событие.

— Развяжи верёвку, — произнесла я, пытаясь изобразить просьбу.

Незнакомец сбросил с головы капюшон и, к моему большому неудовольствию, сразу приметил ведущую в подвал лестницу. Встав сбоку и немного наклонив корпус, он заглянул в её тёмный зёв.

— Что там?

— Складские помещения.

Я услышала напряжение в собственном голосе. Пугающая догадка молнией вспыхнула в сознании: незнакомец знает моё имя, знает о музее и камнях перехода; может ли знать об устройстве музея, ведь зал и фонд находятся здесь с 1944 года, с тех пор как особняк перестал служить Посольством Великобритании?

— Веди дальше, — потребовал незнакомец.

— Верёвка, — выставила я вперёд руки ладонями вверх. — Следующую дверь открывать сложнее, верёвка будет мешать. Пожалуйста.

Незнакомец не обратил внимания на жест нарочитой открытости, он изучал моё лицо. Я запретила себе думать.

— Как твоё полное имя? — для чего-то уточнил он.

— Фиолетта Старцова, — по-прежнему изображая недалёкую, сказала я и попробовала улыбнуться.

— Фиолетта Старцова, сначала ты приведёшь меня туда, где хранятся особые предметы. Потом отдашь сумку. И только тогда получишь свободу.

Выходило нечестно, но я согласилась. Пока всё перечисленное не противоречило моей задумке.

Под пристальным взглядом чёрного человека мне пришлось раскрыть действие зелья-отмычки, брызнув им в замочную скважину из яйцевидного флакона, похожего на ёмкость для туалетной воды, отпереть дверь и включить в зале свет. Чем больше вокруг вещей и чем лучше они видны, тем сложнее удерживать внимание на чём-то одном. Мне необходимо освободиться от тяжёлого взгляда тёмных, непроницаемых глаз.

— Я всё сделала. Можешь меня отпустить?

Незнакомец протянул руку. Я отвязала от пояса сумку и передала ему. Свою часть уговора он выполнил незамедлительно. Наконец, я принадлежала себе безраздельно.

— Спасибо, — автоматически произнесла я, потирая запястье.

Незнакомец глянул на меня с подозрением. Я оставалась святой простотой, которой ничего не надо, кроме как стоять здесь и поглаживать натёртую руку. Молчаливое разглядывание моего лица нервировало: что он пытается найти? И всё-таки чёрный человек отвернулся, дошёл до ближайшей витрины, бросил на её стеклянную крышку мой мешок и пару подобранных во дворе камней и начал осматривать экспонаты. Я ждала. Дверь в двух шагах от меня. Можно попробовать просто убежать, но трюк с верёвкой явно легко повторить, так что рисковать не стоит. Глупо, но я прокручивала в голове фильмы, припоминая, как в сценах с потасовками наносят вырубающей удар. Точного знания, куда бить, у меня не было. Для проверки прошлась прогулочным шагом до стола, выглянула в окно, вернулась. На каждое перемещение незнакомец слегка поворачивал голову, но как будто угрозы во мне не видел.

Когда я выпала из поля зрения, тихо сняла с гвоздика табличку и спрятала в складках плаща с того бока, который не собиралась открывать.

— Что ищешь? — начала я, создавая себе повод приблизиться к витринам.

Чёрный человек не отвечал, он вновь повернулся ко мне вполоборота, смерил оценивающим взглядом и медленно отвернулся. Я подошла совсем близко, стоять приходилось немного сбоку — для того, кто желает осмотреть витрину, это наиболее логичная позиция. Завела руки за спину, передала табличку из левой в правую, не спеша опустила руки по швам. Второго шанса не будет. Нужен удар, как в лапте: сильный и резкий. Об этом и стоит думать.

Движение я сделала быстро, уже в замахе соединив обе руки на краю таблички и подключив корпус, но чёрный человек опередил меня. Пригнулся и развернулся одновременно. Обхватил меня рукой в районе талии и, крутанув вокруг себя, пригвоздил к витрине. Острый край низкой витрины пришёлся ровно в позвоночник, табличка врезалась в стену и выпала, с грохотом приземлившись на неразбиваемое стекло. Как только деревяшка выскользнула из рук, незнакомец перехватил мои запястья и прижал к моему животу, удерживая одной рукой.

— Почему я знал, что ты нападёшь, как только отвернусь? — чёрный человек говорил не со мной, вопрос был риторическим.

Свободную руку он запустил за пазуху, вытащил маленький деревянный коробок с выдвижной крышкой, раскрыл и, мазнув по его содержимому большим пальцем, положил коробок сбоку от меня. Я повернула голову, пытаясь понять, что внутри. Незнакомец чиркнул пальцем по моей нижней губе, и я ощутила горечь, как от сока алоэ. Начиная от шеи, тело стало неметь, мышцы сделались вялыми, дыхание — трудным и медленным, голова ватной, как в полусне. Ноги потеряли твёрдость. Придерживая меня за захваченные запястья, незнакомец дал мне «стечь» на пол и отпустил. Созерцая моё почти безжизненное тело, он слегка наклонил голову и продекламировал:

— И она под образа головой на лавку пала и тиха, недвижна стала.

Я попыталась ответить, но не сумела разомкнуть губ. Что происходило дальше, видно почти не было, но какое-то время мне удавалось догадываться. Незнакомец тщательно обтёр палец краем одежды, забрал и спрятал коробочку, потом пропал. Видимо, обошёл зал. Далее вернулся к первой витрине и забрал мою сумку. Мне казалось, его не было очень долго. Из-за оставленных нараспашку дверей по полу тянуло холодом, надетые на мне шерстяные вещи переставали греть. Я пробовала пошевелиться. Из всего удавалось медленно моргать, слегка водить по линолеуму подушечками пальцев — не больше.

К моменту, когда незнакомец вернулся, я изрядно продрогла, а вот пальцы уже научились наполовину сгибаться. Получалось, дрянь в коробочке имела обратимое действие. Замаячивший в дверях чёрный силуэт прямой наводкой направился ко мне. Я отметила, что незнакомец прижимал к туловищу довольно большую резную шкатулку, которую, как мне казалось, я прежде не видела. Он остановился рядом и вновь пробежал взглядом по моему лицу. Выглядел чёрный человек задумчивым и в то же время недовольным. Похоже, не мог принять решение касательно меня. Прозвучавшие слова подтвердили догадку:

— Я сохранил тебе жизнь на случай, если не найду юйсян. Теперь ты мне не нужна, — чёрный человек опустился на корточки, его взгляд стал ещё пристальнее, а голос тише и жутче. — По законам Лунного двора я имею право тебя казнить. За нарушение договора. И за нападение.

С наказанием незнакомец не торопился. Я постаралась выразить взглядом всё, что чувствовала в этот момент: ненависть, презрение, стойкость. Жаль, взгляды не убивают.

— Как такому чу́дному творению могла достаться столь гнилая душа? — чёрный человек говорил с отвращением, будто наблюдал за сильно перебравшей женщиной, мотавшейся от одного края тротуара к другому.

Больше ничего не добавил, встал и вышел из зала. Похоже, помилование досталось мне за красивые глаза. Очень условное помилование, если учесть, что я по-прежнему лежала в оцепенении на холодном полу и с открытыми дверьми в самую опасную ночь года.

Глава 16. Холков

Наверное, так чувствует себя человек, которого разбил паралич. Жизнь возвращалась невыносимо медленно. Когда руки и ноги стали немного послушнее, мне удалось перекатиться набок. Ещё через невесть сколько минут получилось встать на четвереньки. Прямохождение не давалось. Пришла дурная мысль закрыть дверь, чтобы стало теплее, но я вовремя сообразила: оторву руку и вновь размажусь по полу. Судя по цвету окна, ночь, проведённая в борьбе с неизвестным ядом, подошла к концу. Запертая дверь согреться не поможет; для этого потребуется горячая ванна, щедро сдобренная горчичным порошком. Впрочем, ванны во дворце творчества не имелось, но даже чтобы организовать тазик, нужно полностью встать. Я искала опору, своего рода шест, чтобы подняться. Витрины, несмотря на высоту и основательность, не годились: в случае падения можно разбить о них голову. Дверь гуляла на петлях, тюль был слишком короток и не выдержит, стол пугал далеко выдающимися массивными углами. Мой выбор пал на вдававшиеся в зал выступы стены — остатки межкомнатной перегородки. Я подползла к тому, который был ближе к входу, и попробовала зацепиться за обитую деревом арку. За этим занятием меня и застал неожиданный посетитель.

— Виолетта Сергеевна, вам нехорошо? — услышала я знакомый мягкий голос, сдобренный беспокойством.

Может быть, я бы поздоровалась, а в текущей ситуации даже без привычного ехидства, но мои челюсти были заняты: они стискивали зубы, помогая удерживать тело на полусогнутых ногах.

Как бы я ни относилась к Холкову, глупым его не назовёшь. Он понял, что момент для беседы не подходящий. Подбежал и, перебросив мою руку через плечо, принял на себя часть веса моего деревянного тела. От Вениамина Юрьевича до дурноты несло дешёвыми сигаретами, но сейчас этот запах был милее тонкого сладкого аромата, ещё недавно исходившего от моего мучителя.

Холков бережно, как положено обращаться с больными, довёл меня до стула и помог сесть. Пока я переводила дыхание, участившееся от нагрузки, он сбросил с плеча прямоугольную сумку, снял шапку с загнутыми ушами и расстегнул верх дублёнки.

— Вы очень бледны. Может, мне вызвать скорую?

— Не надо, — прохрипела я.

— Вы уверены? Что с вами случилось?

Холков наблюдал за моими реакциями, как, наверное, сделал бы это медик. В его бледно-зелёных глазах любопытство, сродни научному интересу, горело ярче сострадания, но и на том спасибо.

— Поскользнулась и ударилась о витрину, — прояснила я ситуацию. — Спиной, — добавила, чтобы снять вопрос о возможном сотрясении мозга.

— Я бы на вашем месте ещё раз подумал о скорой. Вдруг смещение или трещина в позвонке. Руки у вас ледяные. Простите, Виолетта Сергеевна, но, мне кажется, вы долго пролежали без сознания.

Признаться, в эту минуту я была противна сама себе. Юрист искренне пытался помочь и идеи выдавал дельные, а меня всё равно коробило от его присутствия. Но надо быть последней свиньёй, чтобы не удостоить человека адекватным ответом.

— Вениамин Юрьевич, — голос хрипел, предвещая затяжную простуду, — спасибо, что беспокоитесь. Сознание я не теряла, но из-за сильной боли, правда, пришлось полежать. Мне кажется, у меня что-то вроде болевого шока, или как это правильно называется. Уже стало гораздо лучше, так что скорую не надо.

Больше на вопросы отвечать не хотелось, и чтобы этого избежать, пришлось задавать свои:

— Вениамин Юрьевич, а что привело вас ко мне первого января да ещё с утра пораньше, вам не с кем отмечать? — грубить не собиралась, само вырвалось.

С тех пор как юрист убедился, что сознание меня не покидает, и я веду себя вполне предсказуемо, он осматривал зал. Холков уже бывал в музее несколько раз, ему здесь не в новинку. Я попыталась сообразить, что необычного он может увидеть. По большому счёту, зал находился в порядке. Добавились оставленные на витрине камни и упавшая на стекло табличка «Перерыв 15 минут». Вроде заподозрить нечего.

— Вы же знаете, я пять лет как в разводе, — на этих словах обернувшийся ко мне Холков поморщился. — Обещал утром погулять с сыном в парке. Погода сегодня прекрасная, самое время снежную бабу лепить. Вы-то не знаете, не выходили ещё, — это была ответная подколка, наши отношения вернулись в привычное русло. — А музей по дороге, и у меня в сумке со вчерашнего вечера последний выпуск «Будней». Думал занести вам на днях, а здесь, не поверите, вдруг захотелось заглянуть. Смотрю, у вас дверь нараспашку. И вы в таком состоянии. Прямо-таки рука судьбы, хоть я и не верю.

Я недовольно, но согласно помычала.

— Одного не пойму. Простите за любопытство, почему дверь оказалась открытой? И… наряд у вас очень необычный. Собирались куда-то?

Ах, вот на чём я прокололась. Никто в здравом уме не носит шерстяные платья в пол и свободные коричневые плащи.

— М-да, — взялась я сочинять, — к друзьям. Что-то вроде маскарада. Уходя, заметила, что не погасила свет. Пришлось вернуться. Одно, другое захотелось переставить. Потом, видно, с обуви натекло, вот и поскользнулась.

Горло противно сжимало, словно в него вставили кольцо, а вот резвость движениям возвращалась не в пример быстрее, чем прежде. Так что самочувствие у меня было плюс-минус сносное. Отделаться бы от Холкова быстрее, но он не давал.

— Интересные у вас друзья, — подняв глаза к потолку, произнёс он, потирая гладковыбритый подбородок. — Не пришли узнать, что с вами стряслось. Некрасиво с их стороны.

Многоумный юрист опять бил в самое яблочко. Из друзей, которые прибегут проведать, у меня только Юлька, а она далеко.

— Наверное, правильнее назвать их знакомыми. А вообще, Вениамин Юрьевич, как бы я ни была благодарна, вам не кажется, что мои личные отношения вас не касаются?

Будто от безделья я переставляла ноги туда-сюда, на самом деле разминая их — мне не терпелось спуститься на цокольный этаж.

Холков натянул извиняющуюся улыбку, расстегнул сумку и положил на стол обещанную газету с крупным заголовком и тремя столбцами текста, фигурно огибающими чью-то фотографию.

— Вы не подумайте, что я лезу в вашу жизнь, — сдержанно проговорил Холков, — но, Виолетта Сергеевна, чем ближе мы знакомимся, тем больше я за вас беспокоюсь. Вы по возрасту как моя старшая. У неё друзья, тусовки, поездки, наряды эти немыслимые. А вы как будто вынуждены быть взрослее, чем есть. И этот труд, — юрист простёр руку, указывая на зал, — своей дочери я бы такого не пожелал.

Я надолго закрыла глаза. Мы опять возвращались к извечному разговору о продаже музея. Как бы не выйти из себя и не сделать какую-нибудь глупость. Довольно на сегодня сюрпризов, довольно якобы жалеющих меня мужчин. Но сюрприз всё-таки показался в дверном проёме, и такому повороту я обрадовалась. За разговорами ни я, ни Холков не услышали шагов в коридоре. И вот тётя Надя с двумя «авоськами» уже тяжело шла по залу, распространяя запах праздничного стола.

— Фиолеттка, у тебя чего дверь не закрыта? — спросила она вместо приветствия.

— С Новым годом, тёть Надь, — ответила я.

— С Новым годом, — опомнилась она. — И вас с праздником, — обратилась она к Холкову. — Вы-то что здесь в такую рань? Нерабочий день, чать.

Юрист повернулся к новоприбывшей, изобразил что-то вроде смущения и поздоровался.

— Знаете, по наитию зашёл, — мягчайшим тоном проговорил он.

— Знаю, как вы заходите. Всё-то у вас по случайности. Как ни придёте, гадостей наговорите, а на Фиолеттке потом лица нет. Теперь, смотрю, и Новый год решили испортить — совести-то не имеете совсем, — взяла юриста в оборот тётя Надя.

— Не ругайтесь, тёть Надь. Вениамин Юрьевич очень кстати заглянул, — вступилась я, сообразив, как спровадить юриста, не наломав дров. — Спас меня, можно сказать. А так шёл он не ко мне, с сыном погулять договорился. Взамен вот пришлось со мной возиться. Ребёнок уже заждался, наверное, а Вениамин Юрьевич всё не уходит, боится меня одну оставить. Хорошо, что вы подоспели, он себя хоть корить не станет. Спасибо, Вениамин Юрьевич, что приглядели, — обратилась я к Холкову, уже ничуть не скрывая своего посыла. Он умный дядька, понимает, что этот раунд за мной. — Поспешите, пока снег липкость не потерял, вам ещё бабу катать.

Холков мило улыбнулся, но мы оба понимали, что означала его улыбка. Юрист распрощался по всей форме, не забыв о традиционных новогодних пожеланиях, оставил газету, нахлобучил на лысину шапку и ушёл. Мне стало немного спокойнее.

— Что это ты вдруг распинаться перед ним взялась? — нахмурилась тётя Надя, когда мы остались вдвоём.

Я отмахнулась. Не желала говорить о нём ни минуты. Опять же, меня очень интересовало собственное тело. Вроде бы хождение на четырёх костях уже не грозило, хотелось поскорее понять, смогу ли одолеть лестницу. Ужасало, с чем я могу столкнуться внизу, и всё-таки оказаться там мне нужно первой.

— Чем так вкусно пахнет? — полюбопытствовала я.

Пока тётя Надя разгружала свои мешки, превращая рабочий стол в полноценный новогодний, я ухватилась одной рукой за край стола, другой за спинку стула и попробовала встать. Ноги держали. Ладненько, теперь бы отделаться от гостьи и можно рискнуть спуститься. Но первый же шаг отозвался сильной болью в спине, как раз в области удара. Я поморщилась, и это не ускользнуло от вечно опекающей тёти Нади.

— Ты чего? — насторожилась она.

Пришлось повторить рассказанную Холкову историю, внеся необходимые поправки. В новой версии шла я не просто к знакомым, а к Юлькиным одноклассницам, которых тётя Надя знать не могла, потому что с Юлькой мы познакомились в техникуме. Опять же в зал я вернулась не из-за света, а потому что забыла подарок, но, как оказалось, забыла не здесь — тётя Надя в жизни бы не поверила, будто я закрою музей не по всем нормам.

— Ну-ка сиди, — велела она, когда дослушала неплохо сочинённую повесть до конца. — Где у тебя аптечка лежит? Пойду посмотрю, есть там, чем спину намазать.

Дело принимало дурной оборот. Срочно пришлось прикидываться голодной, замёрзшей и жаждущей спасительного чая, что было очень близко к истине. Грузная тётя Надя терпеть не могла узкую лестницу на цокольный этаж, и по идее должна была выбрать коморку для служащих с плитой, чайником и холодильником. Так оно и вышло.

Пока тётя Надя готовила чай, я ходила вдоль стола, приучая себя к боли в спине. Довольно скоро неприятные ощущения показались терпимыми, а в движениях стало меньше скованности.

— Садись давай, вот масло нашла, — засуетилась вернувшаяся тётя Надя. Она поставила на стол круто заваренный чай с плавающим на поверхности жирным пятном от кусочка сливочного масла, — для горла самое то.

Я не возражала. Чай с маслом — штука противная, но точно согревающая и зудящему горлу только на пользу.

— Ну ты, Фола, дала, — освобождая салатник и банку от полотенец, повела разговор тётя Надя. — Говорила я тебе, приходи. А ты выдумала невесть к кому идти. Вот как впопыхах решила, так и вышло всё не слава богу. Юльке твоей они, может, и подружки, а ты-то им кто? Холков ещё этот привязался — как чувствует, где беда, — тётя Надя взяла за уголок оставленную на столе газету и посмотрела на неё с неодобрением. Пришлось попросить не выкидывать: стоило взглянуть, что там учудил юрист.

Когда тётя Надя убедилась, что я исправно жую принесённые угощения, она немного остыла и говорить начала об обычном бытовом:

— Я же, Фолочка, что подумала. Дворец в праздники не работает, а у тебя в эти дни посетители. Мы-то, конечно, привыкли, но больно уж крыльцо во дворе страшное, так что я мишуру принесла. Перила обмотаю, всё получше будет.

С полным ртом говорить неудобно, и я согласно кивнула. Не знаю, какой прок от мишуры, но если тётя Надя найдёт себе занятие, то, возможно, забудет о необходимости лечить мою спину. Не спорила я редко, так что моя сговорчивость тётю Надю обрадовала, она сразу взялась извлекать из тряпичной сумки красные, зелёные и серебристые украшения.

— Господи, совсем забыла в суматохе! — шлёпнула она ладонью по столу. — Я же тебе подарок приготовила!

Глава 17. Наезд

Чувствовала себя сытой и живой. В таком состоянии почти любые воспоминания обретают светлые тона. Не сказать, что я считала произошедшее ночью нормальным, но хотя бы уровень катастрофичности снизился. Пока я выпроваживала тётю Надю и клятвенно заверяла, что зайду завтра, прикидывала в голове, насколько я везуча. Да, на меня напал незнакомый и опасный человек, и всё же меня не занесло в двойной переход, из которого ещё нужно суметь выбраться. Я осталась жива и даже обошлась без серьёзных травм. Меня накормили и отпоили горячим, подарили газету, которую я думала добыть, и талисман в виде кварцевого слоника, ещё и вход в музей украсили — Новый год, как всегда, полон неожиданностей. Но все эти мысли играли солнечными зайчиками только наверху.

Заперев дверь за дворцовой уборщицей, я поплелась вниз. Ступени моя спина ощущала сильнее, чем шаги по ровному полу, нужно было потерпеть. Чем ближе я подбиралась к своим казематам, тем отчаяннее скребли на душе кошки. Свет в коридоре остался не погашен. В глаза бросились распахнутые двери: в моё жилище, в туалет и в фонд. Чёрный человек побывал повсюду.

Придерживаясь для верности за стену, я подобралась к фонду и остановилась, боясь заглянуть внутрь. Пришлось себя пересилить. В вытянутом хранилище с полукруглыми сводами и торжественными трёхрожковыми люстрами при папе царил почти идеальный порядок. Я подпортила его коробками и узелками с лишними вещами, которые не влезли в новую «квартиру» при переезде, но расставила их по общему устройству помещения рядком у четырёх окон, чьи верхушки едва возвышались над землёй. Сейчас ровные ряды деревянных коробок с номерками на боках больше напоминали брошенные наугад кубики. Крышки на многих сняты, содержимое частично вытащено. Маленький квадратный стол, над которым обычно склонялся папа, вместе с обычным школьным стулом оттеснены к шкафу с книгами и пластинками. Внимательно составленные и не раз переписанные начисто журналы с заметками лежали на полу бесформенной кучей.

Ярость вскипела, как по щелчку пальцев. Эта раскосая тварь попрала то, что Старцовы создавали и успешно хранили от чужих на протяжении нескольких поколений, выдерживая самые безумные времена, начиная от войн и заканчивая голодом и безденежьем. Эта дрянь позволила себе забрать то, на что никто не давал разрешения. Я громко и отрывисто крикнула, наполнив подземелье звериным негодованием. Нет, это не он позволил себе, это я позволила. Я не защитила. Я оказалась слишком слабой и неподготовленной. Разъярённая больше прежнего, схватила лежавшую у порога связку ключей, погасила свет и заперла дверь. Теперь мне хотелось узнать, что гаду потребовалось в моей комнате.

В комнате было всё то же: шкафы открыты, одежда из шифоньера вывалена на пол. Но здесь брать нечего, получается, начал не с того помещения. Я подошла к распахнутой дверке шифоньера, отпихнула ногой наваленную горой одежду и, повозившись с поясом, добавила в груду на полу лакийские тряпки, в которых успела спариться. Не одеваясь, дошла до кровати со сброшенным матрацем и вынула из выемки в стене, служившей полкой, настольное зеркальце. С его помощью мне удалось рассмотреть спину в зеркале на шифоньерной двери: повыше поясницы расплылся огромный синяк. Мне хотелось ненавидеть, чувствовать в крови ток злобы. Вместо этого я ощутила себя маленькой и несчастной. Только теперь начала осознавать, что стояла сегодня у края обрыва и чудом не свалилась в небытие.

Я благополучно избежала одного вида проблем, но меня занесло в другой. Лакийский наряд в то утро неспроста показался жарким — меня одолевала простуда. К больной спине добавились воспалённое горло, насморк, температура, слабость, головная боль и нацарапанное на бумажке объявление, прикреплённое к входной двери.

Музей Волшебств временно закрыт

Надежды на каникулярный заработок растворились, как шипучий аспирин в стакане воды из рекламы.

Тётя Надя заходила каждый день, приносила еду и лекарства, но как только я стала покрепче, спускаться на цокольный этаж перестала: звала меня с вершины лестницы и ждала, когда поднимусь. Валерка смог вырваться ко мне только третьего января и здорово огорчился, что наши с ним новогодние придумки пропадают впустую. Даже вызвался проводить экскурсии вместо меня, но кто же ему позволит, особенно теперь, когда я поняла, почему папа гонял меня все эти годы. Музей и раньше не казался безобидной игрушкой, сейчас в моих глазах он приобрёл жутковатую ауру. И словно почувствовав мои настроения, начал притягивать неприятности.

Стояло уже шестое января. Не больно верующая тётя Надя для порядка решила навести дома чистоту и ночью наведаться в храм. Валерке бегать ко мне — больной и заразной — смысла не было, так что я никого не ждала. Ходила среди коробок фонда, по мере сил устраняла учинённый беспорядок, вновь и вновь возвращаясь мыслями к тому, чьими руками это сделано. В дверь наверху постучали. Не просто постучали — в неё молотили так, что я услышала с другого этажа. Сердце ёкнуло: ничего хорошего такое вступление не предвещало.

Первой мыслью было не открывать. Любую срочную весть можно передать через сторожа. Государственные службы, как и обыскавшиеся меня знакомые, пойдут через центральный вход. «А вдруг папа?» — порхнуло в сознании, и я побежала наверх.

Дверь на заднее крыльцо обрамляли два окна. В одно из них я увидела высокого, крепкого парня, державшего руки в карманах. Внешность и поза мне не понравились. Зимнее солнце стояло довольно высоко и должно было отражаться в стёклах; в коридоре темно; парень не сделал никакого движения, показывающего, что заметил меня. Я тихо приблизилась к двери — даже если будут заглядывать в окна, меня сейчас не увидеть. Надоест стучать — уйдут. Пережду.

— Ты бы открыла им, — шёпот заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась. В конце коридора стоял старенький сторож Григорич. Выглядел взволнованно и судя по тому, что, как и я, держался в тени, показываться на глаза шумным посетителям не хотел.

— Они на машине приехали. Бросили у крыльца, полосу перегородили. Если не откроешь, они ко мне пойдут, — объяснил своё беспокойство Григорич.

Кровь застопорилась на полном ходу. С таким наглым поведением даже гадать не надо, кто за дверью. Только братков мне не хватало. Но сторожа подводить не хотелось. Да и ясно: наведались однажды, в покое уже не оставят. Я кивнула Григоричу, подождала, пока он скроется за углом, попыталась придать лицу уверенное выражение, вставила ключ в скважину и повернула.

— Чего шумите? — прищурилась я от слепящего солнца и снега. — Написано же, музей не работает. Дворец творчества тоже.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.