Бесплатный фрагмент - Мумия и мисс Нитокрис

Предисловие

Несомненно, что за пределами и вокруг этого Мира Длины, Ширины и Толщины существует другой Мир, или Состояние Бытия, состоящее из этих и еще одного измерения, о котором могут иметь представление лишь те существа, коим даровано право входить в него или обитать там. Если же этот постулат будет принят, то из него следует, что обитатель этого Состояния был бы свободен от тех условий Времени и Пространства, что связывают существ, заключенных в пределах Трехмерного Пространства, или Бытия. Например, он мог бы становиться видимым или невидимым для нас по своей воле, входя в это Состояние или выходя из него и возвращаясь в состояние Четырех Измерений, куда наши глаза не смогли бы последовать за ним, даже если бы он находился близко к нам в нашем понимании близости. Более того, он мог бы находиться в двух или более местах одновременно и заставлять два тела занимать одно и то же пространство, что для нас немыслимо. Что еще более странно, он мог бы быть одновременно и живым, и мертвым, поскольку Прошлое, Настоящее и Будущее были бы для него едины; мир без начала и конца… — Из «Геометрических возможностей» Абд-эль-Касира Кордовского, ок. 1050 г. н. э.

Глава I. Знакомство с мумией

— Ах, какая прелестная мумия! Только подумать! Бедняжка… сколько же лет она мертва? Около пяти тысяч, не так ли? И как же она похожа на меня! То есть, была бы похожа, если бы мы обе пробыли мёртвыми столько же времени?

Сказав это, мисс Нитокрис Мармион, златовласая и черноглазая дочь одного из самых знаменитых математиков и физиков Европы, встала рядом с саркофагом, который её отец получил тем утром из Мемфиса.

— Смотри! — продолжала она. — Я почти такого же роста. Может, чуть выше, но, видишь, её волосы почти такие же светлые, как мои. Конечно, ты не знаешь, какого цвета её глаза — только представь, папа! Они были закрыты почти пять тысяч лет, а может, и немного дольше, потому что, кажется, тогда считали по династиям, — и всё же посмотри на черты! Только вообрази меня мёртвой!

— А ты вообрази, как закрываешь дверь с другой стороны, моя дорогая Нити, — сказал профессор, поднявшись со стула и встав лицом к дочери и мумии. — Я не хочу выгонять тебя слишком бесцеремонно, но у меня сегодня действительно много работы, и, как ты, бакалавр естественных наук Лондонского университета, должна знать, мне нужно во что бы то ни стало разобраться, если я вообще смогу, с этой задачей, которую прислал мне Хартли о сорок седьмом предложении первой книги Евклида.

— Ах да, — сказала она, подойдя к нему и положив руку ему на плечо, когда он стоял лицом к мумии. — У меня есть все основания помнить об этом. И что же говорит профессор Хартли?

— Он говорит, моя дорогая Нити, — произнёс профессор голосом, в котором слышались нотки благоговения, — что когда Пифагор обдумывал эту задачу, которая, конечно же, вовсе не Евклидова, он почти заглянул за горизонт мира, в котором мы живём.

— Но это, — прервала она, — было бы всё равно что заглянуть за край времени в вечность, а это… ну, конечно же, совершенно невозможно, даже для тебя, папа, или для мистера Хартли. Что он имеет в виду?

— Он имеет в виду не совсем это, дорогая, — ответил профессор, продолжая смотреть на неподвижную мумию, словно ожидая, что уста, молчавшие пятьдесят веков, ответят на вопрос, который формировался в его уме. — Хартли имеет в виду, дорогая, что когда Пифагор обдумывал это предложение, он почти достиг границы, разделяющей мир трёх измерений от мира четырёх.

— Что, как сказал бы наш старый добрый друг Евклид, невозможно; потому что, знаешь, папа, если бы это было возможно, то всё остальное тоже стало бы возможным. Ну же, Энни несёт твой виски с содовой. Отложи свои задачи, выпей свой ночной напиток и ложись спать в приличное время. Не мучай свою дорогую старую голову сорок седьмыми предложениями, четвёртыми измерениями, мумиями и тому подобным, даже если эта мумия и похожа немного на меня. А теперь, спокойной ночи, и помни, что ночной напиток должен быть ночным напитком, и когда ты его выпьешь, тебе действительно пора в постель. Ты слишком много думал на этой неделе. Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, Нити, дорогая. Не беспокойся о моих мыслях. Довлеет дневи злоба его. Иногда они более чем достаточны. Спокойной ночи. Спи хорошо и, если сможешь, не видь снов.

— И ты не видь снов, папа, особенно об этом проклятом предложении. Выкури ещё одну трубку, выпей свой виски и ложись спать. У тебя в глазах что-то говорит о том, что тебе нужен долгий ночной отдых. Спокойной ночи, и спи хорошо.

Она наклонила его голову и дважды поцеловала в его седую, худую щеку, а затем, махнув рукой и смеясь, кивнула мумии, исчезла за закрывающейся дверью кабинета, чтобы видеть свои сны, которые вряд ли были о мумиях и проблемах четвёртого измерения, и оставила отца видеть свои.

Тут ему вспомнились две строчки из стихотворения «Б. В.», которые крутились у него в голове весь вечер, и он пробормотал полубессознательно:

«Было ли это сотни лет назад, моя любовь, Было ли это за тысячи миль?..»

— И почему бы и нет? Почему ты, некогда бывший Ма-Римоном, жрецом Амона-Ра в городе Мемфисе, — ты, почти стоявший на пороге Внутреннего Святилища Знания; ты, чьи стопы, если бы не свернули на путь искушения и не ступили на чёрную тропу Греха, могли бы сейчас обитать на Берегах Вечного Мира в Земле Аменти, — осмеливаешься ты задавать такой вопрос?

Внезапное изменение местоимения, казалось, отбросило Часы Времени на неопределённый срок.

Он стоял у своего стола, всё ещё лицом к мумии, точно так же, как его дочь оставила его, сказав «спокойной ночи». Он был не из тех, кого легко удивить. Он был не только одним из самых начитанных египтологов-любителей в Европе, но и бывшим президентом Королевского общества, членом Общества психических исследований и, более того, председателем недавно созданной Комиссии по сравнительному безумию, целью которой было определить, если возможно, какая доля людей вне лечебниц была безумна или в здравом уме по стандарту, который, почему-то, никто не додумался изобрести раньше — стандарту здравого смысла.

Голос, удивительно похожий на голос его дочери, а также его покойной жены, казалось, исходил ниоткуда и в то же время отовсюду, и в нём звучало слабое и далёкое эхо, которое чудесным образом гармонировало с другими отголосками, казалось, поднимавшимися из глубин его собственной души.

Где он слышал его раньше? Где-то, определённо. Невозможно было ошибиться в тонах, которые были так неотразимо знакомы, и, более того, почему они вызывали у него такие отчётливые воспоминания о давно забытых, даже им самим, трагедиях? Почему они мгновенно развернули перед окнами его души длинную панораму огромных городов, великолепных дворцов, мрачных храмов и возвышающихся гробниц, в которой он видел всё это и многое другое с бесконечно большей живостью форм, света и цвета, чем когда-либо мог в самые вдохновенные часы снов или учёбы?

Действительно ли голос исходил из тех давно умолкших уст мумии Нитокрис, дочери фараонов, которая так страшно отомстила за свою поруганную любовь, и в честь которой он назвал единственного ребёнка своего брака?

— Это, конечно, очень странно, — сказал он, подойдя к своему письменному столу и взяв трубку. — Я знаю этот голос, или, по крайней мере, мне кажется, что я его знаю, и он очень похож на голос Нити и её матери; но откуда он мог взяться? Вряд ли из твоих уст, моя давно умершая Царственная Египтянка, — продолжал он, подойдя к саркофагу и вглядываясь через очки в застывшие черты. Он поднял руку и очень осторожно постучал по плотно сжатым губам, затем отвернулся с улыбкой, сказав вслух самому себе: — Нет, нет, я, должно быть, позволил тому, что называют моим научным воображением, сыграть со мной шутку. Возможно, я слишком много беспокоился об этой проклятой проблеме четвёртого измерения, — и всё же вещь чрезвычайно увлекательная. Если бы только рука Науки могла дотянуться за пограничную черту! Если бы мы только могли выглянуть из мира длины, ширины и толщины в тот другой мир, состоящий из них и чего-то ещё, сколько загадок было бы решено, сколько невозможностей стало бы возможным, и сколько чудес, которые те древние египетские адепты так серьёзно заявляли, что творят, выглядели бы как самые обычные вещи! Ах, что ж, теперь к реальности. Полагаю, это Энни с виски.

Когда он обернулся, дверь открылась, и он увидел очень странное зрелище, которое для человека с менее строгой умственной подготовкой было бы не чем иным, как ужасающим. Вошла его дочь с маленьким серебряным подносом, на котором стояли небольшой графин с виски, стакан и сифон с содовой водой.

— Энни пошла на почту, и я подумала, что могу принести это сама, — сказала мисс Нитокрис, подойдя к столу и поставив поднос на его угол.

Рядом с ней стояла другая фигура, теперь такая же знакомая его глазам, как и её собственная, одетая, причёсанная и украшенная драгоценностями в столь же знакомой манере. За исключением разницы в одежде, Нитокрис, дочь Рамзеса, была точной копией Нитокрис, дочери профессора Мармиона, по чертам лица, росту и цвету кожи. В руках она держала тонкий, длинногорлый кувшин из ярко эмалированной глины и золотой сосуд, богато украшенный чеканкой и сверкающий драгоценными камнями, и поставила их на стол точно в то же место, куда другая Нитокрис поставила свой поднос, и, делая это, он снова услышал голос, говорящий:

— Время было, есть сейчас и будет всегда для тех, для кого Время перестало существовать, — это загадка, которую Ма-Римон может даже сейчас разгадать, поскольку его душа была очищена, а дух укреплён усердным посвящением на протяжении многих жизней поиску Истинного Знания.

Оба голоса говорили одновременно, один на английском, а другой на древнем языке Кхем, но он слышал каждый слог отдельно и прекрасно понимал оба высказывания. Он почувствовал ледяную хватку страха у сердца, взглянув на саркофаг, и, как и предупреждал его страх, он был пуст. Затем он посмотрел на свою дочь, и когда их взгляды встретились, она сказала самым обыденным тоном:

— Мой дорогой папа, что с тобой? Если бы такие продвинутые люди, как мы, верили в подобную чепуху, я бы сказала, что ты видел привидение; но, полагаю, это всего лишь та глупая головоломка с четвёртым измерением тебя мучает. Слушай, тебе действительно пора выпить виски и лечь спать. Если ты будешь и дальше мучиться с этим «N в четвёртой степени», у тебя завтра будет одна из твоих сильных головных болей, и ты не сможешь закончить своё выступление для Института.

Она протянула руку и взяла графин. Он прошёл сквозь кувшин без видимого сопротивления. Она подняла его с того же места и налила обычную порцию виски в стакан, который стоял точно там же, где и сосуд. Затем она нажала на рычажок сифона, и знакомое шипение содовой, как он думал, привело профессора в чувство.

Но нет! В этом не могло быть никаких сомнений. Там, в материальной форме на углу его стола, находилось прямое, осязаемое противоречие общепринятой аксиоме, что два тела не могут занимать одно и то же пространство, и что, откуда бы они ни взялись, там были два явно материальных объекта, сквозь которые рука его дочери, даже не зная об этом, прошла так же легко, как прошла бы сквозь облачко пара. К счастью, она и не подозревала о том, что он видел и слышал, и поэтому ради неё он сделал сильное усилие, чтобы взять себя в руки, и сказал как можно спокойнее:

— Спасибо, Нити, это очень мило с твоей стороны. Да, думаю, я сегодня немного устал. Спокойной ночи, и я обещаю, что скоро уйду; выкурю ещё одну трубку, выпью виски, и тогда я действительно пойду. Спокойной ночи, моя девочка. Утром поговорим о мумии.

Как только его дочь закрыла дверь, профессор Мармион вернулся к своему письменному столу. Графин с виски, стакан и сифон с содовой водой всё ещё стояли на углу стола, занимая то же самое пространство, что и эмалированный сосуд с вином и кубок для питья, которые давно умершее второе «я» мисс Нитокрис поставила на маленький серебряный поднос.

Он с тревогой оглядел комнату, испытывая чувство, более близкое к физическому страху, чем когда-либо прежде; но его худшие опасения не оправдались. Нитокрис-царица исчезла, и мумия вернулась в свой саркофаг, слепая, неподвижная и молчаливая, какой она была пятьдесят веков.

Несколько мгновений он смотрел на твёрдые, серые, застывшие черты женщины, которая когда-то была Нитокрис, царицей Среднего Египта, наполовину ожидая, после того, что он видел или думал, что видел, что душа вернётся, что давно закрытые глаза снова откроются, и что давно умолкшие уста заговорят с ним. Но нет! В ответ он получил не больше, чем если бы смотрел на гранитные черты самого Сфинкса. Он снова отвернулся к столу и пробормотал:

— Что ж! Полагаю, это была всего лишь галлюцинация. Одна из тех странных шуток, которые иногда играет с нами перенапряжённый интеллект. Возможно, я слишком много думал в последнее время. А теперь, я действительно думаю, что мне лучше последовать совету Нити, выпить свой ночной напиток и лечь спать.

Но когда он протянул руку, чтобы взять графин с виски, он остановился и отдёрнул её.

— Что, черт возьми, со мной происходит? — сказал он, схватившись за голову. — Этот графин — мой, он тот же самый, и всё же он стоит точно на том же месте, что и та другая вещь, и я тоже её помню. Послушай, Франклин Мармион, мой друг, если бы ты не был таким переутомлённым человеком, я бы подумал, что ты слишком много выпил. Два тела не могут занимать одно и то же пространство. Это смешно, невозможно!

Когда он произнёс последнее слово, его голос немного повысился, и, как показалось, из одного из углов комнаты донеслось эхо:

— Невозможно, невозможно?

В последнем слове, казалось, звучала саркастическая нотка вопросительности.

— А? Что это было? — и он оглянулся на саркофаг. Её давно умершее Величество всё так же лежала в нём, молчаливая и бесстрастная.

— О, так дело не пойдёт! К чёрту Хартли и четвёртое измерение! Мне кажется, что этим путём лежит безумие, если только зайти достаточно далеко. Я немедленно выпью этот ночной напиток и лягу спать.

Он протянул руку, схватил графин с виски, и, отдёргивая руку, увидел, что вместо него держит в руке эмалированный сосуд.

— Ну, что ж, — сказал он, глядя на него почти сердито, — если так должно быть, то пусть будет.

Он протянул левую руку и взял кубок, наклонил сосуд, и из изогнутого горлышка полилась тонкая струйка вина, которая мерцала бледным рубиновым сиянием в свете электрической люстры, висевшей над его письменным столом. Он поставил сосуд и, поднося кубок к губам, услышал, как его собственный голос произносит на древнем языке Кхем:

— Как было, есть и будет всегда; всегда, но никогда — никогда, но всегда. Нитокрис-царица, именем Небзека приветствую тебя! Из твоих рук принимаю дар Совершенного Знания!

Осушив кубок, он повернулся к саркофагу. Возможно, это была фантазия, возможно, эффект того чудесного старого косского вина, которое, если он действительно его выпил, должно быть старше тридцати веков; возможно, это был результат напряжённых размышлений, которыми он занимался уже несколько дней и полночей; но он определённо подумал, что голова царицы внезапно ожила, что глаза открылись, а серость пергаментной кожи смягчилась в нежный оливковый оттенок с проступающим сквозь него слабым румяным румянцем. Коричневые, сморщенные губы, казалось, наполнились, покраснели и улыбнулись. Веки поднялись, и глаза древней Нитокрис на мгновение взглянули на него. Он покачал головой и посмотрел, и там была мумия, такая же, как и когда он открыл саркофаг.

— Действительно, это странно, почти до изумления, — продолжал он. — Интересно, осталось ли ещё того вина?

Он взял сосуд, налил ещё один кубок, наполнил его и выпил.

— Да, — продолжал он, говоря словно под каким-то странным возбуждением ума, а не чувств, — да, это вино с Коса. Я пил его. Я, Ма-Римон, жрец-ученик Высших Мистерий; я, чьи стопы дрогнули на пороге Места Избранных, и чьё сердце отказало у врат Святилища, хотя сам Амон-Ра манил меня пересечь его.

— Боже мой, какую чушь я несу! Что бы ни было в этом вине и откуда бы оно ни взялось, думаю, мне давно пора отправляться, но не в старый Египет, а в Царство Морфея. Кажется, оно… нет, оно не ударило мне в голову; на самом деле, я начинаю понимать, что, в конце концов, Хартли, возможно, был прав насчёт сорок седьмого предложения. Что ж, поступлю, как говорят русские: возьму свои мысли с собой в постель, ведь утро вечера мудренее. Всё это очень таинственно. Я очень надеюсь, что Энни не найдёт эти вещи здесь утром, когда придёт убираться. Интересно, сколько бы мне дал за них Музей, если бы они не были, как я думаю, бесплотной тканью видения?

Войдя в свою комнату и включив электрический свет, он встал под люстрой и поднял сжатую руку так, чтобы свет падал на любопытно выгравированного скарабея в тяжёлом золотом кольце, подаренном ему на прошлый день рождения лордом Лестером Лейтоном, богатым и образованным молодым аристократом, посвятившим свой учёный досуг египетским исследованиям. Именно он отправил мумию царицы Нитокрис в дом на Уимблдон-Коммон, вместо того чтобы добавить её в свою коллекцию — не совсем бескорыстно, надо признать, ибо он был очень влюблён в другую, ещё живую Нитокрис.

— Теперь, — сказал он, поглаживая скарабея, — если я не видел сна, и если каким-то таинственным образом обещание Её Высочества должно быть исполнено, я должен быть в состоянии снять это кольцо, не разжимая руки. Конечно, любое существо из четвёртого измерения могло бы это сделать.

Когда он заговорил, он потянул за оправу скарабея — и, к своему изумлению, кольцо снялось целиком. На его пальце не осталось следа, а на кольце — ни единой трещины.

— Боже мой! — воскликнул он, глядя с испугом то на свою руку, то на кольцо. — Значит, это правда! — Он молчал целую минуту; затем положил кольцо на туалетный столик и прошептал: — Какая ужасная сила — и какая ужасная ответственность! Что ж, слава богу, я довольно честный человек!

Раздеваясь, он ощущал странное чувство воспоминания, которого никогда раньше не испытывал. Его мозг был не только совершенно ясен, но и почти ненормально активен, и всё же течение его мыслей, казалось, было обращено назад, а не вперёд. События его собственной жизни, той жизни, которую он сейчас проживал, казалось, уплывали за ним. Факты, которые он узнал в ходе своего долгого и тщательного изучения египетской истории, всплывали в его уме уже не как факты, заученные из книг и с памятников, настенных росписей и иероглифов, а как живые сущности. Он, казалось, знал не по памяти, а по непосредственному знанию. Это была разница между чтением рассказа, скажем, о битве, и реальным участием в ней. Он лёг в постель и повернулся на правый бок, говоря:

— Что ж, всё это очень необычно. Интересно, что всё это значит? Слава богу, я достаточно сонный, а сон — лучшее из всех лекарств. Не удивлюсь, если сегодня ночью мне снова приснится Мемфис. Удивительно красивая мумия, совершенно уникальная — и Нитокрис тоже. Спокойной ночи, Нитокрис, моя царственная госпожа, которой я мог бы стать! Спокойной ночи!

Глава II. Назад в прошлое

Город Ста Царей, огромный и мрачный, простирался в туманной, мягкой дали залитой лунным светом ночи направо, налево и далеко позади него. Впереди лежал широкий, гладкий, серебристо-сверкающий Нил, приближавшийся к своему полному разливу и похожий на широкую, сияющую дорогу из тени сквозь свет и снова в тень — символ видимого настоящего, невидимо выходящего из владений прошлого и растворяющегося в ещё более туманных владениях неведомого будущего. Символ также, в своих бесчисленных рябях под свежим северным ветром, поколений Человека, бесконечно плывущих по Реке Времени.

Он стоял в тёмной тени огромного пилона на одном конце широкой белой террасы дворца Пепи в Мемфисе — он, Ма-Римон, жрец Амона-Ра и Посвящённый в Высшие Мистерии.

Нитокрис стояла рядом с ним, сцепив руки за спиной и слегка откинув голову, и пока она смотрела на реку, лунный свет падал прямо на белую прелесть её лица и в тёмные глубины её глаз, где, казалось, терялся в сумраке, лежавшем глубоко в них, сумраке, подобном тени скорбящей души.

Он взглянул на её лицо и увидел в нём красоту и тайну, ещё более глубокие, чем красота и тайна египетской ночи, какими они были в те давние дни, — лицо прекрасной женщины, загадку богов, в попытке разгадать которую люди могли сойти с ума, но так и не постичь её истинного смысла.

Молчание между ними было долгим и в то же время таким торжественным в своём безмолвном значении, что он не осмеливался его нарушить. Наконец она заговорила, двигая лишь губами, её тело оставалось неподвижным, а глаза по-прежнему смотрели на звёзды или в глубины за ними.

— Может ли это быть правдой, Ма-Римон? Могли ли боги действительно допустить такое? Мог ли Всеотец позволить своему Главному Служителю стать орудием такого гнусного преступления и чудовищного нечестия, как это?

И он ответил, медленно и печально:

— Да, это правда, Нитокрис, правда, что ты теперь царица в этой земле по воле великого Рамзеса; и также правда, что тень Нефера теперь ждёт в чертогах Аменти, пока его убийцы не будут отправлены рукой справедливого возмездия пред очи Божественных Судей.

— Ах да, месть, — ответила она, поворачиваясь к нему с прерывающимся от волнения голосом, — она должна свершиться; но чья рука метнёт копьё или натянет лук? Мы заявляем о родстве с богами, но мы не боги, и какая смертная рука сможет отомстить за такое преступление?

— Женская рука мягка, и женские уста сладки, но что в мире может быть жесточе и беспощаднее женщины? Как нет ничего более подобного Небесам, чем женская любовь, так нет ничего более подобного Аду, чем женская ненависть. Так гласит Древняя Мудрость, о Нитокрис; и потому, как ты любила Нефера-царевича, так же будешь ты ненавидеть Менкау-Ра и Анемен-Ха, его убийц и разрушителей его обещанного счастья.

Она вздрогнула, когда он заговорил, не от холода, ибо дыхание этой совершенной ночи было почти таким же нежным, как её прикосновение, и таким же тёплым, как её собственное дыхание. Она быстро повернулась и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было лёгким, как падение лепестков роз в садах Саиса, но он затрепетал под ним, и его лицо, которое до этого было таким же бледным, как и её, тёмно покраснело, когда она посмотрела ему в глаза.

— Ты… да, ты, Ма-Римон, ты тоже любишь меня, не так ли? По-настоящему? Звёзды — это глаза богов: они смотрят на тебя. Скажи мне, ты любишь меня? Твоя кровь пульсирует в жилах, когда я прикасаюсь к тебе? Твоё сердце бьётся быстрее, когда ты рядом? Твои уши острее слышат мой голос, чем голос любой другой женщины? Скажи мне!

Его руки поднялись и сжали её руки, лежавшие на его плечах. Он взял её правую руку и прижал к своему сердцу, а левую положил на свою щеку. Затем он отпустил их. Он отступил назад, склонил голову и сказал:

— Царица получила ответ!

— Не царица, а женщина, Ма-Римон, и так, как женщине нравится, когда ей отвечают. А теперь будет говорить женщина. Нефер мёртв, но не перевоплотился ли Нефер в другой форме, в другом человеке, иного сложения, но всё же тот, кем был Нефер, — и он сейчас рядом со мной?

Она прошептала эти слова очень тихо и очень отчётливо, и когда слова вылетали из-под её полуулыбающихся губ, она сделала полшага вперёд и посмотрела ему в лицо.

— Не мёртв… Нефер… я! — воскликнул он, отшатнувшись. — Разве парасхиты не сделали своё дело с его телом? Разве его мумия не покоится сейчас в Городе Мёртвых? Как это может быть? Конечно, Нитокрис, ты видишь сон.

— И ты, жрец и мудрец, стоящий на пороге Священных Мистерий, неужели ты не постиг закона, гласящего, как с позволения Божественных Судей души умерших могут возвращаться из чертогов Аменти, чтобы исполнить их волю в других смертных обличьях? И что, если они предопределили, чтобы его душа вернулась именно так?

— Ты, столь похожий на него, что, пока он был жив, смертные глаза едва могли отличить одного от другого. Не может ли быть, что боги, предвидящие всё, создали тебя по его образу, возможно, именно для этой цели?

— Нет, загадка слишком глубока для меня, как и та другая загадка, которую я читаю в твоих глазах, о царица!

— Пусть же твоя любовь поможет тебе разгадать её! — ответила она, подойдя к нему и снова положив руки ему на плечи. — Скажи мне, Ма-Римон, что бы ты сделал, если бы твоя душа сейчас ждала в стране Аалу, а душа Нефера слушала бы меня твоими ушами и смотрела на меня твоими глазами?

— И если бы ты…

— Да, и если бы я тоже верила, что это так?

Он видел, как сладкие, красные, улыбающиеся губы приближаются к нему, и чувствовал мягкое дыхание на своей обнажённой шее. Он видел, как глубокие глаза тают в нежности под лунным светом, и на бледных оливковых щеках быстро разгорался слабый румянец.

— Нефер или Ма-Римон, я смертен, — сказал он, быстро схватив её за запястья и притянув к себе. — Я из плоти и крови. Я мужчина, а ты женщина — и я люблю тебя! Я люблю тебя! Ах, как сладки твои поцелуи! Пусть теперь боги благословляют или проклинают, ибо они никогда не смогут отнять то, что ты дала, — и за это я отдам тебе всё. Всё, что было, и есть, и могло бы быть! Жрец и мудрец, Посвящённый в Мистерии, что они для меня теперь! О Нитокрис, моя царица и моя любовь! Я скорее прожил бы один год блаженства с тобой, чем вечность в самом Покое Богов!

Слова богохульства вырывались горячими и быстрыми между его поцелуями, и она слышала их, не сопротивляясь в его объятиях, отвечая ему поцелуем на поцелуй и глядя ему в глаза из-под тёмных ресниц, которые полускрывали её; и так Ма-Римон, юный Посвящённый в Святые Мистерии, в тот момент стал мужчиной и начал учить долгий урок, который учит, до каких высот и глубин может подняться и опуститься женщина, любившая и ненавидевшая, ради своей любви и своей ненависти.

— А теперь, мой Нефер, — продолжала она, снова обвив его шею цепкими руками, — теперь, спокойной ночи! Иди и видь сны обо мне, как я буду видеть сны о тебе, и помни, что, хотя смертные могут строить планы, решают боги. Мы можем пытаться нарисовать картину, но контур начертан их руками и не может быть изменён нашими. Но что касается этого дела, я клянусь Покровом Изиды, этими нашими священными поцелуями и Уреем-короной Трёх Царств, что, скорее чем быть проданной как бесценная вещь для украшения триумфа Менкау-Ра, я отдам себя, как другие делали в старину, в невесты Отцу Нилу. Помни это, и помни также, что, какой бы ни была внешняя видимость вещей, я — твоя, а ты — мой, как это было, есть и будет, пока не наступит Покой Всего.

***

Затем видение сна сменилось с лунного света на солнечный, с ночи на утро; ибо это была заря дня, который должен был увидеть, как все верили, великолепную церемонию бракосочетания дочери Рамзеса с Менкау-Ра, Мохаром, главой Дома Войны и могущественнейшим из всех воинов земли Кхем, теперь, когда Рамзес перешёл с чёрных берегов Нила на берега Аменти, и его мумия ждала призыва Высших Богов, который вернёт её к жизни в полноте времён и на заре Вечного Мира.

Никогда ещё даже земля Кхем не видела более прекрасного рассвета. Восток сиял серебром, румянился аметистом и пылал золотом, когда Восстановитель всего сущего взошёл ярким и славным в внезапном великолепии над Городом Белой Стены. Стоя на плоской крыше храма Птаха, он огляделся в первом сиянии этого утра, которое только что наступило, чреватое судьбой не только для него и его возлюбленной, но и для земли Кхем, и, возможно, для всего мира.

Великая река распространяла свои ежегодные благословения по земле. Воды разливались в широкие сияющие полотна, и медленная, тихая музыка их ряби скользила вдоль великих водяных стен храмов и дворцов, составлявших речной фасад Мемфиса. Всего неделю назад победоносные армии Кхем принесли свои трофеи и своих пленников через восточную границу. Были фрукты, хлеб, мясо и вино для бедных, и пиры царской щедрости для тех, кто мог по праву войти в священный круг, окружавший Трон, Храм и лагерь победившего воина.

В течение нескольких дней он слышал, как имя Менкау-Ра Завоевателя возносилось до небес толпами, заполнявшими улицы и рынки, и, смешанное с ним, он также слышал имя юной царицы, чьи руки обвивали его шею, и чьи уста он целовал прошлой ночью, и он знал, что даже сейчас люди спрашивали, почему бы Завоевателю не жениться на дочери Рамзеса и не стать отцом династии ещё более великих и могущественных фараонов.

Он слышал их крики спокойно и без гнева, ибо знал, что тот один украденный час сладкого общения с ней значил гораздо больше, чем мог бы завоевать сам Победитель — нечто, что нельзя было взять силой или даже по воле умершего царя. Её душа принадлежала ему, и он хорошо знал, что человек, которому она не отдала свою душу, никогда не получит дозволения прикоснуться к её телу любящей рукой.

— Ах да, вот он, кажется, идёт, — продолжал он, всё так же говоря вслух сам с собой, когда пронзительный музыкальный звук серебряных труб раздался со стороны казарм к северу от дворца. — Увы! Если бы я только был настоящим Нефером! Тот златокоронный убийца — ибо я уверен, что это он его убил — не готовился бы сейчас к своему триумфу во главе своих победоносных войск по улицам и площадям Мемфиса. Если бы это было так, каким бы радостным днём был этот день для Египта и для нас!

Но, как судили Божественные Судьи, в тот день в Мемфисе не было триумфа. Солнце едва поднялось до уровня самой высокой стены Рамессеума, как из дворца были разосланы гонцы с вестью, что царицу Нитокрис поразила внезапная болезнь, и что все празднества откладываются по меньшей мере до следующего дня.

В ту ночь, когда луна садилась низко на западе, к тёмным холмам Ливийской пустыни, и звезда Исиды тускло светилась, словно угасающая лампа, высоко подвешенная над светлеющим восточным горизонтом, он увидел её закутанную фигуру, скользящую, как призрак, к нему, пока он ждал её на террасе. Она была одета, как самая последняя из её служанок, точно так же, как могла бы быть одета обычная рабыня, выкравшаяся на свидание с возлюбленным своего круга. Когда она подошла на шаг к нему, он протянул руки. Она тоже протянула свои, и на мгновение они молча смотрели друг другу в глаза, а затем она, видя, что ожидаемый поцелуй не последовал, приоткрыла губы и сказала с улыбкой:

— Не бойся их целовать, дорогой, они ещё не осквернены устами Менкау-Ра, хотя весь город приветствовал его как жениха Нитокрис.

Тогда он тоже улыбнулся, и их губы слились в таком долгом, безмолвном поцелуе, какой дарят и принимают только влюблённые.

— Твои слова почти так же сладки, как твои поцелуи, о Нитокрис! — сказал он, — ибо я скорее бы увидел тебя — да, я скорее бы увидел тебя в руках парасхитов — это твоё прекрасное тело мёртвым, зная, что твоя душа ждёт мою на берегах Аменти, чем знал бы, что эти сладкие уста осквернены прикосновением такого, как он; и всё же, конечно, ты говорила с ним. Разве он не требовал исполнения обещания великого царя?

— Ах да, — ответила она тихо, выскользнув из его объятий, — но одно дело требовать, а другое — получить. Да, я говорила с ним. Я обещала всё и ничего не дала. Я даже не позволила ему прикоснуться губами к моей руке, ибо в ответ на все мольбы его любви — и, поверь, я говорю тебе правду, он очень сильно меня любит, ибо его огромное, сильное тело дрожало, как тростник на ветру, от лёгчайшего дуновения моих слов — я сказала ему, что, пока последние обеты не сделают нас мужем и женой, я буду его царицей, а он будет моим подданным и рабом, как он был рабом великого Рамзеса; и этим он вынужден был довольствоваться, думая, без сомнения, как скоро он станет моим господином и повелителем, а я — его… его царицей и игрушкой, связанной законом, который нельзя нарушить, и обязанной подчиняться каждой меняющейся прихоти и настроению его страсти.

— Твой господин, Нитокрис! Твой! Такого позора не может быть. Скорее Высшие Боги позволят Смерти стать Господином Жизни или Ночи — Владыкой Дня. Нет ли другого пути?

— Да, есть другой путь, и только один, чтобы спасти меня, Нефер, — если действительно душа моего возлюбленного смотрит из твоих глаз в мои, — прошептала она, подойдя к нему и легко положив руки ему на плечи, — есть другой путь, но это путь, ведущий через тайну того, что есть, в более глубокую тайну того, что будет, — путь смерти и мести. Скажи мне, мой возлюбленный, хватит ли у тебя мужества пройти его со мной?

Прекрасное лицо, умоляющие губы, пронзительные глаза были рядом с его. Он чувствовал мягкое прикосновение её тела, даже её трепещущее сердцебиение, отвечающее его. Это был момент высшего испытания, распутье — к высотам, чьи вершины достигают небес Совершенного Знания, или к безднам, чьи самые глубокие глубины — кровля ада; ибо есть только одно небо и один ад, и их имена — Знание и Невежество.

Там лежало исполнение его обетов, отречение от низшей жизни со всеми её могущественными чарами чувств, со всеми её изысканными наслаждениями и сверкающими наградами, славой и почестями, властью и богатством, и, дороже всего, любовью женщины.

Здесь, в его объятиях, стояла Нитокрис, её руки всё ещё легко лежали на его плечах, голова — на его груди, глаза устремлены вверх, и в их сияющих глубинах плавали лучи звёзд.

— Нефер, возлюбленный, ответь мне!

Звёзды потускнели, и твёрдый пол террасы задрожал под его ногами. Он склонил голову и прикоснулся губами к её губам.

— Ты получила ответ, о Нитокрис, — даже до смерти и жизни за её пределами!

Её губы ответили на его поцелуи — поцелуи, которые были проклятиями, — и затем много минут они общались торопливым шёпотом. Наконец она выскользнула из его объятий и оставила его, его губы горели от её цепкого прикосновения, а сердце было холодным от страха, который был сильнее страха смерти.

Он сжал виски руками и взглянул на холодно сияющую звезду Исиды, и сквозь тишину до его души донеслись роковые слова на языке, который никогда не слышат уши плоти:

— Лишь однажды дано смертным взглянуть в глаза Исиды. Тот, кто взглянет и отведёт взор, нашёл и потерял.

Глава III. Смертельная свадьба Нитокрис

День бракосочетания Нитокрис-царицы с Менкау-Ра Завоевателем наступил и прошёл в сиянии золотого великолепия. Во всех Верхних и Нижних землях ничья голова не держалась так гордо, как голова Менкау-Ра, ничьё сердце не билось так высоко, как его в тот день, и ничьи щёки не цвели так сладко, и ничьи глаза не сияли так ярко, как щёки и глаза Нитокрис — так странны изгибы женского сердца, и так непостижимы его тайны.

И вот свадебный пир был накрыт в большом пиршественном зале, который Пепи Мудрый устроил глубоко в фундаментах своего дворца, ниже уровня вод Нила во время разлива, и в полночь воды должны были достичь своей полноты. Именно здесь Нитокрис сидела на помолвочном пиру с Нефером всего за несколько часов до его смерти, ибо здесь он выпил из отравленной чаши, которую приготовил первосвященник Анемен-Ха, и только здесь Нитокрис встретит своих гостей.

Огромный зал сиял светом тысячи золотых светильников, которые источали свой блеск и аромат благовонных масел, в которых были растворены самые драгоценные смолы далёкого Востока.

Длинные столы, устланные белоснежным полотном и уставленные сосудами из золота, серебра и разноцветного стекла причудливых форм, сверкали и переливались в сиянии тысячи огней. Виноградники Коса и Саиса дали свои самые старые и сладкие вина, красные, пурпурные и золотые. Отборнейшее мясо и редчайшие плоды, созревавшие под палящим солнцем Кхем — всё было здесь, что могло бы возрадовать сердце человека и наполнить его душу довольством.

В центре стола, который стоял на возвышении перед огромным чёрным пьедесталом Колосса Пепи, сидела Нитокрис-царица в своём кресле из слоновой кости и золота, облачённая в почти прозрачные одеяния из тончайшего шёлка с Коса, сияющая драгоценными камнями и увенчанная Уреем-Змеёй и двойной диадемой Двух Земель.

По правую руку от неё сидел Менкау-Ра, увенчанный и облачённый в царское одеяние, а по левую — Анемен-Ха в своих жреческих одеждах из белоснежного полотна. За другими столами сидели их друзья и родственники, семьи Мохара и первосвященника, главные военачальники победоносной армии и вся гордая иерархия храма Птаха, ибо разве это не был триумф Анемен-Ха не менее, чем Менкау-Ра?

Отсутствовал лишь Ма-Римон. Он исчез из храма рано утром, и никто не обратил внимания на его уход, ибо простолюдин, пусть и царской крови, не имел места на свадебном пиру царицы и её избранного супруга.

Были возлиты возлияния Владыкам и Владычицам Небес — Птаху-Начинателю и Ра-Владыке Дня, Сехмет-Владычице Любви и Войны и Нехеб-Приносящей Победу; и когда рабы разнесли яства, пока все не насытились, гости были увенчаны гирляндами, и были откупорены кувшины с самым старым и отборным вином. Пир был окончен, и должно было начаться веселье.

Последняя половина последнего часа ночи была почти на исходе, и пока гости ждали знака с царского стола, царица поднялась со своего места, и в наступившей тишине её голос прозвучал сладко, когда она заговорила и сказала:

— О, мои гости, — вы, самые святые и храбрейшие в земле Кхем, хотя сердца наши веселы, а души услаждены вином и доброй пищей, не будем забывать благочестивые обычаи и мудрые пути наших предков, ибо подобает, чтобы в такие часы сердца наши отвращались от гордыни воспоминанием о том, что мы живём всегда в присутствии смерти, и что этот мир — лишь порог следующего. И мне не подобало бы забывать, среди моего нынешнего счастья, воздать должную честь тому, кто мог бы разделить эту корону со мной; посему пусть благородный усопший будет внесён в нашу среду, дабы душа Нефера, взирая с цветущих полей Аалу, увидела, что в час нашей радости мы не забываем о скорби его преждевременной смерти.

Затем она хлопнула в ладоши, и Менкау-Ра и Анемен-Ха зашевелились на своих местах и переглянулись со зловещим выражением, когда шесть рабов появились в дальнем конце зала, неся на плечах саркофаг Нефера, умершего принца, возлюбленного Нитокрис. Тут из скрытого источника зазвучала тихая, печальная музыка, и под её звуки рабы медленно обошли столы, провожаемые взглядами умолкших и отрезвевших гостей. Затем они остановились перед местом царицы, и она сказала:

— Пусть саркофаг будет поставлен у центральной колонны там, и пусть лицо принца будет открыто, чтобы я могла взглянуть на того, кто должен был стать моим господином.

— Но если мне будет позволено говорить, Царственный Египет, — сказал Анемен-Ха, глава Дома Птаха, склонившись к ней, — это было бы против закона богов и обычаев этой земли. Взглянуть на лицо мёртвого было бы осквернением для тебя и для нас.

— Однако на сей раз это будет сделано, о Жрец Отца Богов, — ответила Нитокрис, повернувшись и взглянув ему в глаза, — ибо прошлой ночью я видела видение, и я видела, как душа Нефера вернулась в его мумию здесь, в этом зале, на моём свадебном пиру, и его глаза открылись, и его уста заговорили, и разъяснили мне многое, что я очень хотела знать. Но почему ты бледнеешь и дрожишь, ты, святейший человек в этой земле? Чего тебе бояться, даже если моё видение сбудется? И ты тоже, Менкау-Ра Могучий, ты убил тысячи, и всё же боишься взглянуть на лицо одного мёртвого человека? Смотри, смотри! — и она указала пальцем на лицо мумии. — Силой справедливых и милосердных богов, моё видение станет истиной! Смотри, Анемен-Ха, Жрец Бога, Который есть Царь Богов! Смотри, Менкау-Ра, ты, который хотел бы править на месте Нефера. Вот, он вернулся из лона Осириса, чтобы приветствовать тебя!

С застывшими глазами и обострённым слухом от такого ужаса, какой может знать только душа, погрязшая в грехе, они увидели, как восковые веки мумии медленно поднялись, как тусклые, остекленевшие глаза выглянули из-под них, как сухие, чёрные губы зашевелились, и услышали, как тонкий, резкий голос произнёс сквозь ужасающую тишину:

— Приветствую, Нитокрис, моя царица, — приветствую из мрака Аменти, где я слишком долго ждал тех, кто уже давно должен был стоять со мной в Чертогах Суда и в присутствии Судей! Скажи теперь, ты, что пируешь между моими убийцами, сколько ещё я должен ждать тебя и их?

Недолго, о Нефер, мой возлюбленный, недолго! Подожди ещё немного, о оскорблённая душа, в том обличье, что некогда было твоим, и ты увидишь, как будешь отомщён. Вот, я слышу, как крылья Кефы, Богини Половодья, шелестят в тишине полуночных небес. Она сама возльёт возлияние твоей оскорблённой тени! «Нет, нет, мои господа, и вы, добрые друзья тех, кто погубил моего истинного господина, сидите смирно и осушите со мной прощальную чашу, с вашей Царицей. Слишком поздно бежать, ибо все пути закрыты. Высшие Боги сказали своё слово, и я исполню их волю!» Затем, протянув свои белые, украшенные драгоценностями руки к мумии, она вскричала более глубоким, резким голосом: «О Нефер, мой Принц и моя любовь! Нет в Кхем человека, который займёт твоё место рядом со мной или узурпирует трон, который должен был быть твоим. Я согрешила, но раскаиваюсь в своём проступке. Вот, я иду и приношу тебе щедрую жертву, чтобы утешить твоё гневное сердце — мой господин, моя любовь, я иду!»

Охваченные тройными чарами вины, страха и изумления, они слушали эти ужасные слова в молчании, с белым ужасом на бледнеющих щеках и лбах.

Когда она умолкла, она подняла руки над головой, с золотой чашей, полной до краёв, между сверкающими руками. Мгновение она держала её высоко, затем бросила на пол и вскрикнула голосом, который прозвучал как дьявольский смех сквозь ужасающую тишину:

— Приди, Кефа, приди и унеси меня к моему господину!

Богиня ответила могучим шумом и рёвом воды, долго сдерживаемой и внезапно выпущенной. Затем над этим гулом раздались хриплые крики мужчин и пронзительные визги женщин, и треск и грохот опрокинутых столов; затем пришёл водоворот и шипение потока, который тёмно блестел под золотыми лампами и быстро поднимался к ним, неся на своей поверхности белые руки с вытянутыми пальцами, хватающими пустой воздух, и прозрачные одеяния, полускрывавшие сверкающие конечности, белые лица с дико вытаращенными глазами и зубами, оскаленными между плотно сжатыми губами, ещё недавно улыбавшимися; сильные пловцы, борющиеся за ещё один миг дыхания и один за другим утаскиваемые множеством невидимых рук; затем резкое шипение быстро погасших огней, затем тьма и удушение рыдающих стонов в тишину, а после этого лишь шипящий гул воды, быстро текущей мимо гладких стен сквозь полную ночь.

***

— Боже мой! — услышал профессор свой собственный голос, садясь и протирая глаза, — что, черт возьми, со мной происходит? Египет — царица — дворец Пепи — свадебный пир Нитокрис и Менкау-Ра — да, да, конечно, я всё это помню. Она заставила меня изображать Нефера в саркофаге, а потом, напугав своих гостей до полусмерти, отомстила за своего возлюбленного, открыв шлюзы и утопив всех, включая и себя. Хитрая уловка у старого Пепи, чтобы избавляться от гостеприимно принятых врагов. Не совсем соответствует нашим современным представлениям о спорте, боюсь, но в те дни мы больше думали об эффективности, чем о спорте. Боже мой! Какую чепуху я несу? Вижу сон, наверное.

Он остановился, когда отражение яркой вспышки молнии осветило его окно, и потоки дождя забарабанили по стеклам.

— Ах да, конечно, вот оно что! Вполне соответствует теории снов. Это всего лишь разница между грозой и разливом Нила. Гений Снов легко мог бы объяснить остальное. Конечно, этот аппарат, который мы называем нашим мозгом, иногда вытворяет с нами очень странные шутки. Полагаю, это одна из них. И всё же, если когда-либо и был сон, который казался реальностью, то это был именно он. Мумия и давно умершая Нитокрис, вернувшаяся к жизни! Кстати, интересно, действительно ли там был тот сосуд, и было ли в нём вино? Если было, возможно, я выпил слишком много. Ах, вот опять дождь!

— Кстати, а что, если это четвёртое измерение, которое так многих из нас озадачило, — это, в конце концов, длительность? Если так, то это решило бы множество проблем, потому что было бы возможно быть и не быть одновременно, и, следовательно, два тела могли бы занимать одно и то же пространство. Это было бы совершенно легко предположить для существа, для которого время и вечность были едины. Да, я верю, что когда великая проблема будет решена, окажется, что четвёртое измерение — это длительность, простирающаяся во всех направлениях, подобно окружности круга, рёбрам куба и кривым конических сечений.

— Да, я действительно думаю, что наконец-то понял, и эта проклятая мумия меня этому научила. Хотя, не думаю, что мне стоит говорить так неуважительно о молодой леди, которая умерла около пятидесяти веков назад и вернулась. Да, вот оно что. Это длительность.

Совершенно удовлетворённый на время этим решением, он перевернулся на правый бок — ибо, к своему отвращению, обнаружил, что лежал на спине, самое пагубное положение, когда речь идёт о снах, — и заснул. Через полчаса его разбудил ещё один потрясший небеса раскат грома.

Глава IV. Ночные воры

На этот раз он был совершенно бодр. Более того, его ощущение бодрствования казалось почти сверхчеловеческим. Его способности были сверхъестественно обострены, и у него было чувство, которое можно было бы правильно назвать умственным расширением — это не было возвышением, — которое, казалось, чрезвычайно расширило его умственное видение. Проблемы, которые доводили его до отчаяния, внезапно стали такими же очевидными, как первые аксиомы геометрии. Короче говоря, он чувствовал себя так, словно стал новым человеком, возрождённым или перевоплощённым в другой мир, который содержал тот, в котором он до сих пор жил, но который был бесконечно обширнее каким-то неопределённым образом, который ему ещё не был ясен.

Некоторое время он лежал, размышляя о необычайных событиях вечера и о своём сне, который он помнил с поразительной точностью деталей. Затем внезапный поворот мысли увлёк его разум к теме чудес, явлений, призраков и математических невозможностей, таких как квадратура круга и удвоение куба, — и, к своему изумлению, он обнаружил, что невозможное вчера стало возможным — более того, почти абсурдно очевидным сегодня.

Он продолжал думать и удивляться, пока не начал почти верить, что снова видит сон, поэтому он встал и включил электрический свет. Затем он невольно повернулся к шкафу, в середине которого, как обычно, было длинное зеркало. К своему изумлению, он не увидел в нём своего отражения. Зеркало, казалось, исчезло, а на его месте появилось окно, выходящее в его кабинет.

Он увидел саркофаг, прислонённый к стене, но он был пуст. Перед ним стояли мужчина и женщина. Оба были одеты просто, почти бедно; мужчина в плотно застёгнутом чёрном сюртуке и мешковатых серых брюках; женщина в простом платье из тёмной ткани и шали, которая была наброшена на её голову и плечи в восточной манере.

Он мог отчётливо видеть их лица в профиль. Они были классического коптского типа, который так упорно воспроизводит черты древних египтян, какими мы видим их на настенных росписях храмов и полуразрушенных резных изображениях и статуях. Окно кабинета было открыто, но дверь закрыта; дверь его собственной комнаты тоже была закрыта, но, несмотря на это, он отчётливо услышал, как мужчина сказал женщине на коптском, который, как ни странно, звучал так же знакомо его ушам, как знакомыми казались лица его глазам:

— Неб-Анат, её нет! Эти язычники-осквернители не удовлетворились тем, что похитили тело нашей Царицы из её священного места упокоения и привезли его сюда, куда мы с таким трудом его выследили. Смотри, его снова украли; спрятали, без сомнения, чтобы слуги Царя не смогли его найти. Возможно, даже нас подозревали и следили за нами, несмотря на всю нашу осторожность. Но его нужно найти, иначе нас постигнет неотвратимая судьба.

— Именно так, Пент-Ах, — ответила женщина мягким, мелодичным голосом, который хорошо подходил к её миловидному лицу; — но хотя бесценное сокровище и было извлечено из своего ларца, его не могли вынести из дома, ибо ты знаешь, что каждый подход к нему тщательно охранялся с тех пор, как его сюда привезли. Послушай, оно должно быть в этом доме, и наша задача — найти его. Все спят; сними свои туфли, и давай искать.

Говоря это, она сняла свои туфли, и он увидел, как мужчина сделал то же самое. Затем, когда мужчина открыл дверь и они вышли из кабинета, картина исчезла из зеркала.

Изумление от увиденного и услышанного — исчезновение мумии, присутствие мужчины и женщины, очевидно, выполнявших, как они верили, священную миссию её похищения, и их явное намерение обыскать дом — мгновенно сменилось острым приступом страха.

Спальня его дочери находилась на том же этаже, что и кабинет, всего через пару дверей за углом на лестничной площадке. Эти люди обыщут каждую комнату. Что, если она не заперла дверь надёжно, или если у них есть какой-то способ её открыть? Она была живым образом мёртвой Нитокрис. Он не осмеливался думать о том, что может с ней случиться. Хватит ли его новообретённых, странно дарованных способностей, чтобы защитить её? Если нет, то ему будет мало пользы от них, ведь она была для него самым близким и дорогим человеком на земле.

Он натянул чулки на штаны пижамы и надел свой бархатный рабочий пиджак, на мгновение забыв, что, если всё это правда, ему было бы совершенно легко стать невидимым для существ в обычном трёхмерном мире. Затем он выключил свет, очень тихо открыл дверь и прокрался вниз.

Да, то, что он видел, было правдой. Он услышал тихий, шаркающий стук ног в чулках по лестничной площадке, хотя в темноте ничего не видел. Дверь тихо открылась. Его чувство местоположения подсказало ему, что это была дверь гостевой спальни, следующей за кабинетом. Он молча и тихо пробирался вдоль стены, и при этом его рука коснулась выключателя. Включить ли свет и поднять тревогу в доме? Кто бы там ни был, он «вломился и проник» после полуночи и, следовательно, был вне закона. Нет, он не станет этого делать. Если то, что он видел, было правдой, то незваные гости верили, что их миссия священна. Без сомнения, мужчина был вооружён, и, возможно, женщина тоже, и что для них значил бы удар ножом в таком отчаянном деле?

Пока эти мысли со скоростью молнии проносились в его уме, он увидел слабое свечение внутри комнаты. Он подкрался вперёд и выглянул из-за дверного косяка. Мужчина держал в руке маленький электрический фонарик и освещал комнату тонкими лучами. Он быстро отпрянул, услышав, как тот сказал:

— Здесь ничего нет, Анат. Пойдём, попробуем следующую комнату. Ни замок, ни засов, ни даже человеческая жизнь не должны стоять на пути нашего поиска теперь, когда мы его начали!

Он услышал, как они идут к двери. Инстинктивно он отшатнулся, и его сердце замерло при мысли о том, что произойдёт, если мужчина случайно направит лучик своего фонарика на него. Почти невольно его мысли вернулись к обещанию царицы Нитокрис, и что-то вроде молитвы о его исполнении сорвалось с его губ.

Они вышли, и мужчина направил тонкий электрический луч вверх и вниз по коридору. Он колебался то туда, то сюда, и наконец упал прямо ему на лицо. Он был далеко не трус, но он думал о Нити — а что, если удар ножом оставит её беззащитной? Но, к его изумлению, хотя они оба смотрели прямо на него, выражение ни одного из лиц нисколько не изменилось. Они его не видели. Царица ответила на его молитву. Он больше не был в мире трёх измерений, и поэтому был невидим для всех его обитателей. Для него, следовательно, опасности не было — но Нити?..

Они подошли к следующей двери. Это была её. Женщина взялась за ручку и повернула её. К его ужасу, дверь открылась. Она забыла её запереть. Они оба прокрались внутрь, и он последовал за ними, теперь уже достаточно смело, зная, что к чему. Луч быстро заметался по комнате, пока не упал на кровать с её бледно-голубым шёлковым покрывалом, а затем на подушку, на которой покоилась голова спящей, дышащей копии давно умершей Царицы.

С полузадушенным вздохом мужчина отшатнулся и уронил фонарь, и профессор услышал, как он сказал женщине дрожащим шёпотом:

— Клянусь Высшими Богами, Неб-Анат, это чудо! Разве ты не видишь её? Это она — Царица — снова живая, как гласило древнее пророчество. Какое колдовство использовали эти язычники?

— Да, — ответила женщина, прошептав ещё тише, — воистину это Царица, и она жива и спит — без сомнения, переходя от сна смерти через сон жизни к жизни снова. Теперь, о Пент-Ах, наша задача стала гораздо труднее, но её выполнение будет ещё более славным для тебя и меня, и наш Господин щедро вознаградит нас, если мы сможем вернуть ему под охрану не похищенную мумию Нитокрис, а саму Царицу, тёплую, дышащую и прекрасную, какой она была в древние дни великого Рамзеса.

— Чёрта с два вы это сделаете! — сказал профессор про себя, — по крайней мере, если наследство Её Величества для меня чего-то стоит. Похитить мою дочь посреди ночи, негодяи? Посмотрим. Если вы не покинете этот дом, перепуганные до смерти, как никогда в жизни, я ничего не знаю о четвёртом измерении.

Тем временем он слышал, как они оба шарят по полу в поисках фонаря. Женщина нашла его и нажала на кнопку. Луч упал на лицо мужчины, и он увидел, что оливковый цвет его кожи стал мертвенно-серым. Его глаза были широко открыты, а рот и ноздри дрожали от сильного возбуждения. Затем женщина снова направила луч на лицо Нити.

— Они её разбудят, если так пойдёт и дальше, — сказал профессор сам себе. — Лучше прекратить эту комедию, пока она не превратилась в трагедию. Бедная Нити сошла бы с ума, если бы нашла этих двух негодяев у своей постели, — и всё же, если я сделаю что-нибудь необычное, они закричат. Ах, кажется, я придумал!

Он тихо вышел из комнаты, и, оказавшись в коридоре, прошептал на том языке, который стал ему так странно знаком:

— Пент-Ах, Неб-Анат, подойдите сюда немедленно! Кто вы такие, чтобы тревожить сон вашей Госпожи Царицы!

Он увидел, как они уставились друг на друга глазами, полными страха и изумления.

— Это приказ Могущественного, — прошептала женщина, взяв мужчину за руку и потянув его к двери.

— И Ему должно повиноваться, — сказал тот в ответ, склонив голову и следуя за ней.

Они очень тихо закрыли за собой дверь.

Профессор не смог сдержать вздоха облегчения, радуясь тому, что Нити избежала того, что в лучшем случае было бы очень сильным испугом.

— А теперь, друзья мои, — продолжал он про себя, — я думаю, смогу научить вас не входить в дом английского джентльмена с намерением украсть его собственность, не говоря уже о похищении его дочери.

Мужчина и женщина всё ещё смотрели друг на друга при свете фонаря, держась за дрожащие руки, когда фонарь внезапно вырвали у женщины, и он погас. Затем, к их ужасу, луч снова выстрелил перед ними, словно фонарь сам по себе парил в воздухе. Он метался от лица к лицу, оба были мертвенно-бледны от страха. Затем невидимая рука схватила мужчину и с непреодолимой силой потащила его по коридору. Женщина схватила его за пальто и последовала за ним, шаркающими ногами и дрожащими конечностями, онемевшая от изумления и страха. Рука вела их по коридору, за угол и в кабинет. Затем она их отпустила. Они услышали, как дверь захлопнулась и ключ повернулся в замке. Затем раздался щелчок, и электрическая люстра над письменным столом зажглась, по-видимому, сама по себе. Женщина издала тихий крик и сжалась в углу большого дивана, стоявшего у эркерного окна. Мужчина, после одного испуганного взгляда по комнате, начал ползти к открытой створке; но невидимая рука схватила его за воротник и оттащила назад. Его дрожащие колени подкосились, и он свалился кучей на пол.

Затем, к своему изумлённому ужасу, он увидел, как толстая палка из тёрна, стоявшая в углу комнаты, подпрыгнула в воздух и метнулась к нему. Он уткнулся головой в ковёр, закрыл глаза руками и начал стонать от ужаса. Палка с силой, которая показалась ему сверхчеловеческой, снова и снова опускалась ему на спину и плечи. Он хныкал и стонал, и наконец завыл от боли. Он перевернулся, посмотрел вверх, и там, над ним, в воздухе висела палка. Он поднял руки, сложенные в мольбе, и она опустилась ему на костяшки пальцев. На этот раз он не завыл. Его руки разжались и упали рядом; голова откинулась назад, и он потерял сознание от чистого ужаса.

— Вот, мой друг, — сказал профессор вслух, на мгновение забыв о присутствии женщины, — мумия или не мумия, но я не думаю, что вы снова придёте в этот дом. А что до вас, мадам, — продолжал он, — то, конечно, я не могу вас избить, так что зрелище его наказания должно быть для вас достаточным. Впрочем, я думаю, что вы получили достаточно впечатлений от попытки похищения мумии, чтобы вам хватило на некоторое время.

Женщина уставилась в пустоту, из которой доносился голос, её глаза были расширены, а губы дрожали от движения нижней челюсти. Она увидела, как кувшин с водой поднялся со стола и вылился на лицо её спутника. Затем она тоже потеряла сознание.

Когда Пент-Ах пришёл в себя и сел, он увидел пожилого джентльмена, высокого и стройного, как мужчина в расцвете сил, стоящего над ним с палкой из тёрна в одной руке и кувшином с водой в другой.

— Я не собираюсь спрашивать, что вы здесь делаете, — сказал он сурово, — потому что я уже знаю. Если бы я вызвал полицию, я мог бы отправить вас обоих в тюрьму за взлом и попытку ограбления; но я не хочу шума, и, возможно, вы уже достаточно наказаны. Ах, я вижу, ваша сообщница приходит в себя. Вы вошли через окно, я полагаю. Теперь выходите тем же путём как можно быстрее, и смотрите, чтобы вы молчали о том, что случилось сегодня ночью. Если вы этого не сделаете, — продолжал он, внезапно перейдя на коптский, — остерегайтесь гнева вашего Господа — Того, Кто никогда не прощает!

Мужчина вскочил на ноги, хныча:

— Я иду, Господин, я иду, и мои уста будут безмолвны, как уста…

Он бросил испуганный взгляд на саркофаг, а затем, грубо схватив женщину за руку, потащил её к открытому окну, говоря:

— Идём, Неб-Анат, идём, пока гнев нашего Господина не поглотил нас!

***

— Папа, а где же мумия? — спросила мисс Нитокрис, войдя в кабинет отца перед завтраком на следующее утро и с изумлением взглянув на пустой саркофаг.

— Украли, моя дорогая, с сожалением сообщаю, — ответил профессор серьёзно. — Ты слышала какие-нибудь шумы в доме прошлой ночью или слишком крепко спала?

— Кажется, у меня есть смутное представление, что слышала, — сказала она, — но только смутное; я думала, что мне это только приснилось. А ты, папа? Расскажи мне всё об этом. Какая ужасная низость — украсть эту прекрасную мумию! И она была так похожа на меня. Я уверена, что успела бы к ней привязаться.

— Да, дорогая, — продолжал профессор, говоря, как ей показалось, немного нервно. — Был шум, и я его слышал. Я спустился сюда и включил свет. Я нашёл окно открытым и мумию пропавшей — и это всё, что я могу тебе об этом рассказать.

Глава V. За порогом

После завтрака профессор Мармион, согласно своей привычке в ясные дни, закурил трубку и вышел прогуляться по Коммону, чтобы немного напряжённо подумать, в то время как мисс Нитокрис, уладив некоторые домашние дела, уселась в его кабинете и принялась за газеты, чтобы к обеду представить ему краткий обзор мировых новостей. Сам он газет не читал, разве что в поезде, когда ему было нечего делать. Его не интересовала политика, во-первых, и ещё меньше он интересовался профессиональным крикетом и футболом, скачками и тем, что обычно называют спортом. У него было твёрдое мнение, что все действительно важные события в мире, не исключая даже заседаний учёных обществ и разбирательств в уголовных и гражданских судах, можно было бы адекватно изложить на паре листов писчей бумаги. Иными словами, он питал абсолютное презрение ко всему, что обеспечивает продажу газеты, и поэтому его дочь очень скоро научилась полностью опускать эти увлекательные пункты.

Как ни странно, его мысли в то утро были заняты именно этим предметом. Несколько дней назад он читал в «Фортнайтли» статью о растущем сенсационализме, и, следовательно, общем упадке английской прессы, и это связалось в его мыслях с поразительными событиями последних двенадцати часов, и он спросил себя, что бы произошло, если бы он изложил повествование о своих переживаниях в письме в «Таймс», подкреплённом авторитетом своего собственного выдающегося и безупречного имени.

Несомненно, это было бы самое сенсационное сообщение, когда-либо появлявшееся в газете. Через день-два, при условии, что «Таймс» не усомнится в его здравом уме и напечатает письмо, вся пресса загорится им; Уимблдон будет осаждён репортёрами, жаждущими увидеть чудеса; а затем они уедут и напишут яркие статьи, одни о чудесах, если они их увидят, а другие о совершенно новой форме фокусов, которую он изобрёл. Затем научная пресса подхватит это, и начнётся очень весёлая битва умов. Он серьёзно улыбнулся, подумав о потоках чернил, которые прольются в битве не на жизнь, а на смерть между трёхмерщиками и четырёхмерщиками, и о том, как выдающиеся учёные с каждой стороны будут метать друг в друга свои увесистые громы мудрости.

Затем придётся иметь дело с религиозными людьми, ибо, естественно, ни один предприимчивый и уважающий себя богослов не сможет наблюдать за такой схваткой, не приняв в ней участия. Церкви, конечно, имели монополию на чудеса, или, по крайней мере, на предания о них. Христианские учёные нагло заявляли, что творят их сейчас, но их пациенты умирали с отвратительной регулярностью. Поэтому он быстро пришёл к выводу, что, если бы он однажды заявил на простом английском языке, что может совершать кажущееся невозможным; что он, простой смертный, может стать независимым от обычных условий времени и пространства и безнаказанно нарушать все законы, управляющие физической вселенной, он просто сделал бы себя центром вихря безумных споров, который потряс бы до основания социальный, религиозный и научный миры, и это, конечно, не было бы приятным положением для выдающегося и уважаемого учёного, которому уже было несколько лет за средний возраст — не говоря уже о вполне реальном вреде, который мог бы быть причинён.

Конечно, он мог бы мгновенно разрешить все споры и поразить весь мир, просто прочитав лекцию, скажем, перед Королевским обществом, о существовании мира четырёх измерений, а затем доказав наглядным примером, что он действительно существует; но что бы тогда произошло? Просто интеллектуальная анархия.

Каждое верование, которое человек хранил веками, было бы опровергнуто. Например, если и есть догма, за которую человечество держалось с единодушной последовательностью, так это догма о том, что два и два — четыре. А что, если бы он доказал — как, конечно, он мог бы сделать теперь, когда эта таинственная рука, протянутая сквозь туманы далёкого прошлого, провела его за горизонт, разделяющий два состояния Бытия, — что при определённых обстоятельствах они также могли бы составить три или пять? Что, если бы он продемонстрировал, что даже аксиомы Евклида могли бы, при различных условиях, быть одновременно и истинными, и ложными?

Нет, мысль о свержении такого почтенного авторитета и погружении научного мира в безнадёжное состояние интеллектуального хаоса вызвала у него дрожь. Он не мог этого сделать.

И всё же это была всего лишь голая, твёрдая правда, что он обладал этими способностями. Сон о смертельной свадьбе Нитокрис, возможно, был не более чем просто сном, или, возможно, возрождением эпизода из прошлой жизни; но другие переживания, безусловно, не были сном. Он снял своё кольцо, не сгибая пальца. Да, он мог сделать это снова сейчас; это было так же легко, как снять его обычным способом. Он определённо не видел сна, когда мумия стала царицей Нитокрис и дала ему вино. Он не мог быть сумасшедшим или видеть сон, потому что его дочь была там. Эпизод со странными ворами, которые вошли в его дом, — это тоже было реально, ибо они оставили свой фонарь и ботинки мужчины, и мумия исчезла!

Он вынул из кармана кусок верёвки, связал два конца, а затем с величайшей лёгкостью завязал на верёвке ещё один узел, не развязывая первого.

Автомобиль с гудением приближался по дороге, и он начал думать о том, каким было это место тысячу лет назад, когда о машинах и не слышали. В тот же миг автомобиль исчез, и он оказался на небольшой поляне, окружённой огромными лесными деревьями, без малейшего намёка на тропинку. Он пробирался сквозь деревья в направлении, которое, как он помнил, вело к дороге, и вскоре, сквозь прогалину, увидел солнце, сверкающее на чём-то движущемся, и услышал голоса; а затем мимо конца прогалины проехало полдюжины рыцарей в доспехах, за которыми следовали их оруженосцы и вереница пеших воинов, охранявших крытую повозку, а за ними — пёстрая толпа путников, одни верхом, другие пешком, очевидно, пользуясь эскортом для защиты от разбойников.

— Боже мой! — сказал профессор про себя, не без лёгкой дрожи опасения, — это очень интересно. Кажется, я перенёс себя в десятый век. Да, это, несомненно, доспехи десятого века. Мне нельзя, чтобы они меня увидели, а то кто знает, что они подумают о пожилом джентльмене в мягкой шляпе и утреннем костюме двадцатого века. Но, может быть, — продолжал он рассуждать, — они меня вообще не видят. Моё состояние сейчас — N в четвёртой степени. Между нами тысяча лет; я забыл об этом. Во всяком случае, я попробую.

Он быстро спустился по аллее и встал у края неровной тропы, глядя на странное зрелище. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. И тут его пронзил холод ужасающего одиночества. Хотя он мог видеть, двигаться и слышать, и, без сомнения, есть и пить в этом мире, он был несуществующим для его обитателей, и всё же он прекрасно знал, что стоит у края дороги, где должен был быть автомобиль, и там, в нескольких сотнях ярдов, Нити сидела бы в своей комнате или гуляла в саду — и она родится только почти через тысячу лет.

Было, конечно, несколько тревожно обладать этой способностью жить в двух существованиях и в разных эпохах, но это было дело, к которому нужно было немного привыкнуть.

В следующее мгновение кавалькада и лес исчезли, и вот уже мимо него проносился автомобиль. Он снова оказался на Уимблдон-Коммон двадцатого века. Он погладил свой гладко выбритый подбородок большим и указательным пальцами, и медленно пошёл по тропинке вдоль дороги, а затем по траве к флагштоку.

— Кажется, я начинаю понимать, — пробормотал он. — Конечно, жизнь, то есть настоящая, интеллектуальная, или, как некоторые сказали бы, духовная жизнь, — это, в конце концов, коэффициент той совершенно необъяснимой вещи, называемой мыслью, которая позволяет нам объяснять большинство вещей, кроме самой себя. Время, пространство и местоположение реальны для нас лишь постольку, поскольку мы можем их видеть. Человек, рождённый слепым, немым, глухим и без чувств, всё равно, я полагаю, был бы человеком, потому что он осознавал бы своё существование; он дышал бы и знал, что его сердце бьётся, но без зрения или ощущений не могло бы быть идеи о пространстве, — время для него было бы бессмысленной серией вдохов или сердцебиений. Без осязания или зрения у него не могло бы быть представления о форме или размере, которые являются лишь условиями пространства, и как прошлое, так и будущее были бы для него абсолютно несуществующими.

Он замолчал и прошёл немного в тишине, молча споря сам с собой о правильности этих предпосылок. Затем он снова начал вслух:

— Да, думаю, это примерно так. А теперь, предположим, что такое существо наделяется естественными чувствами, одно за другим. Оно пройдёт через все процессы физической и умственной эволюции человечества, пока не достигнет высших человеческих качеств — способности мыслить и, следовательно, рассуждать. Иными словами, из просто живого организма оно, по старинному библейскому выражению, стало бы душой живой. Это, очевидно, и есть то, что на самом деле должны были означать слова в Книге Бытия. Тогда оно стало бы способным к развитию, к переходу от частично известного к более полному знанию, пока, при условии совершенного физического и умственного здоровья, не достигло бы того, что обычно называют пределами человеческого знания.

Профессор снова поднёс большой и указательный пальцы к подбородку. Он прошёл ещё двести-триста ярдов в молчании, затем снова начал свой устный спор с самим собой:

— Пределы человеческого знания? Да, на обычном языке это звучит неплохо, но существуют ли они? Кто это сказал, что человек, пытающийся достичь этих пределов, подобен ребёнку, который впервые увидел радугу и отправился на поиски места, где она опирается? Сравнение неплохое, совсем неплохое. Точно так же мы пытаемся представить себе пределы времени и пространства, и не можем этого сделать. Возможны только бесконечность пространства и длительности, и всё же мы не можем их постичь; тем не менее, это единственные возможные состояния, в которых мы можем существовать. А теперь, поскольку я мельком увидел прошлое, интересно, как это место будет выглядеть через десять тысяч лет?

— Боже мой, как холодно! — Он вздрогнул, застегнул пальто и продолжил, оглядываясь на огромное снежное поле, усеянное ледяными холмами, которое лежало вокруг него, унылое и безжизненное: — Ах, полагаю, либо Гольфстрим свернул в сторону, либо земная ось сместилась, и мы находимся в новой ледниковой эпохе.

— МЫ!

Снова удар полного одиночества поразил его, но на этот раз, казалось, он ударил его сильнее. Мир, в котором он родился, остался на десять тысяч лет позади. Насколько он знал, он мог стоять на том, что сейчас было Северным полюсом Земли. Цивилизация, какой он её знал, могла быть стёрта с лица земли, а остатки человечества отброшены обратно в дикость. Он посмотрел на солнце и увидел, что оно было почти там же, где и было, и что его сила заметно не уменьшилась.

Эта мысль была ему совсем не по душе, и, естественно, его мысли снова вернулись к его уютному дому, который был на краю Уимблдон-Коммон десять тысяч лет назад. Он вспомнил, с каким-то странным трепетом, некоторые заметки, которые ему нужно было закончить тем утром для своей лекции — и в тот же миг он шёл обратно по газону к своему дому сквозь тёплое майское солнце.

— Да, — сказал он себе, глубоко вздохнув сладкий весенний воздух. — Я был прав; вот оно что. Четвёртое измерение — это форма длительности, каким-то образом связанная с пространством. Мне придётся это проработать в свете большего знания, которое дала мне Её исчезнувшее Величество, и которого я почти достиг в Египте. Следовательно, существование в состоянии четырёх измерений, или в мире N4, как я его всегда называл, — это, грубо говоря, одно. Время и пространство — это, так сказать, две стороны одного щита, и человек, живущий в том мире, может видеть их обе одновременно. Следовательно, прошлое, настоящее, будущее, длина, ширина, толщина, здесь и там — всё это для него одно и то же. Очень жаль, что нет ещё и четырёхмерного языка, чтобы можно было излагать эти вещи немного точнее. Но это, конечно, исключено.

— Действительно, я едва могу это понять, что касается слов и фраз; но, тем не менее, это так; и теперь возникает вопрос: получив эту силу, как я, несомненно, получил, переносить себя из одного существования в другое простым усилием мысли, потому что совершенно очевидно, что эта сила — на самом деле лишь расширение или возвышение — к чёрту язык третьего измерения — я не могу этого выразить! Хотя я понимаю, что это такое, оно не облекается в слова. Что мне с этим делать? Его возможности, конечно, немного пугают, то есть, с точки зрения N3. У меня нет ни малейшего желания разрушать ткань Общества, что я мог бы сделать, и ещё меньше мне хочется провести остаток своей научной карьеры в том, что мир с лёгкостью счёл бы за фокусы. Надеюсь, я не стану ещё одним из бесчисленных доказательств мудрости Соломона, когда он сказал: «Кто умножает познания, умножает скорбь». Интересно, какой бы совет дала Её покойное Величество Египта…

— Боже мой, какую чушь я несу! Её покойное Величество? Так не пойдёт, совсем не пойдёт — она тоже достигла Высшего Плана, так что, конечно, она не может быть мертва…

И тут, с силой мощного электрического разряда, его поразил ужасный факт: для тех, кто достиг этого плана, смерти не было! Это был новый свет на странную проблему, с которой ему каким-то образом пришлось столкнуться.

— Интересно, что Её Величество действительно думала бы об этом? — пробормотал он после нескольких мгновений умственного замешательства. — Боже мой, кто это?

Он поднял глаза и, к своему полному изумлению, увидел царицу Нитокрис, одетую точно так же, как в ту ужасную ночь её свадьбы с Менкау-Ра, идущую к нему; совершенное воплощение красоты, но…

— О боже мой! — сказал профессор, — так дело не пойдёт. Боже мой! В Уимблдоне меня все знают, и — ну, конечно, Её Величество очень прекрасна и всё такое; но что, чёрт возьми, подумают люди, если кто-нибудь увидит меня, прогуливающегося по Коммону в компании египетской царицы, — не говоря уже о костюме, — и образа моей собственной дочери, к тому же!

Фигура приблизилась, и царица, ослепительно и сбивающе с толку прекрасная, протянула ему руки, и их глаза встретились, и они посмотрели друг на друга через пропасть пятидесяти веков. Побуждаемый непреодолимым импульсом, исходящим неведомо откуда, он сжал её руки в своих и сказал, по-видимому, не по своей воле, на Древнем Языке:

— Ма-Римон приветствует Нитокрис, царицу! Что он сделал, чтобы вновь удостоиться такой высокой чести?

В этот момент мимо них по дороге проехала карета. Двое из её пассажиров смотрели прямо на них. Они проехали, не обратив ни малейшего внимания, как и должны были бы поступить, если бы увидели такую чудесную фигуру, как фигура царицы. И тут он вспомнил, что, если она не пожелает, никто в мире N3 не сможет её увидеть, поскольку для неё, как и для него теперь, было возможно становиться видимой или невидимой, по своему выбору переходя на низший План Существования или за его пределы. Эти вещи быстро становились ему всё понятнее, хотя, как легко понять, это был не тот урок, который можно было выучить очень легко.

— Добро пожаловать, Ма-Римон, — ответила царица голосом, который наполнил его множеством далёких и странных воспоминаний, — но пусть между нами не будет разговоров о чести, ибо в этом состоянии нет ни чести, ни бесчестия, ни правителя, ни подданного, ни добра, ни зла, поскольку всё это поглощено Совершенным Знанием. Однако воля Высших Богов такова, что я должна помочь тебе и направить тебя в том новом мире, порог которого ты так недавно пересёк. Это моя рука увела тебя с пути Света на путь Тьмы, и за это я заплатила свою цену, как и ты.

— На протяжении многих веков, как считается время в том другом мире, мы трудились, иногда вместе, иногда порознь, иногда в чести, иногда в бесчестии, но всегда стремились вернуть те высоты, которых тогда почти достигли. Высшие Боги позволили мне достичь их первой, и потому моя рука была протянута, чтобы провести тебя через Границу.

— Теперь моё послание тебе таково: у тебя есть силы, которыми не обладает ни один другой человек, живущий в том низшем состоянии; следи за тем, чтобы они использовались правильно. Не забывай, что в том другом мире грех и позор, угнетение и страдания так же распространены, как и всегда были, в пределах времени. Позаботься о том, чтобы силы зла стали слабее, а не сильнее от использования этих сил, которых ты достиг.

— Мы будем часто встречаться в том другом мире, и то живое другое я, твоя дочь по плоти и носительница моего имени, каждое мгновение её временной жизни я буду наблюдать и охранять её, ибо она тоже — хотя и не знает этого — приближается к свету, никогда не видимому Оком Плоти, и, хотя с ней могут произойти странные вещи, тебе в том другом состоянии, зная то, что ты знаешь в Высшей Жизни, предстоит помогать мне в этой задаче, как и в других. А теперь, прощай, Ма-Римон, — сказала она, снова протягивая руки.

Когда он взял их, они растаяли в его ладони, два блестящих глаза на мгновение взглянули на него и потускнели, и он снова остался один на Уимблдон-Коммон.

— Пожалуй, пойду домой, — сказал он, взглянув на часы, повернулся и медленно пошёл к дому, склонив голову и сцепив руки за спиной.

Глава VI. Закон отбора

В действительности, в мирском времени, если использовать несколько неуклюжее выражение, прогулка профессора Мармиона заняла около двух часов. Его странные переживания, конечно же, не заняли нисколько времени, так как они происходили за пределами Времени.

Тем временем мисс Нитокрис закончила свой обзор утренних газет, дала повару несколько указаний, а затем вышла на лужайку за домом, чтобы спокойно почитать и насладиться мягким воздухом и солнцем этого прекрасного майского утра. Она устроилась в гамаке в тени старого кедра в конце лужайки и начала читать, а вскоре задремала. Новости в газетах, даже в самых авторитетных, были очень серьёзными. Тень войны снова поднималась на Востоке — войны, которой, если она начнётся, Англия вряд ли сможет избежать, и если так, то Кому-то придётся идти сражаться в самой опасной из всех форм боя, в торпедной атаке.

Книга, которую она взяла с собой, была сборником чрезвычайно умных стихов, написанных много лет назад такой же, как она, девушкой — красивой, образованной и в то же время абсолютно женственной, и, более того, наделённой даром, столь редким среди учёных женщин, — даром юмора. Давным-давно эта девушка заболела лихорадкой в Египте и умерла от неё; но перед смертью она написала книгу стихов и стихотворений, которую, хотя и давно забытую — если вообще известную — широкой публике, некоторые до сих пор хранят и перечитывают, и мисс Нитокрис была одной из них. Сейчас книга была открыта на сто сорок третьей странице, где находилась часть поэмы под названием «Естественный отбор».

Взгляд мисс Нитокрис то останавливался на странице на несколько мгновений, то поднимался и смотрел через лужайку на открытые французские окна. Стихи гласили:

«Но вот идёт юнец без всяких идеалов,

С походкой, взглядом, ухмылкой наглой;

И я наблюдаю, хоть и с грустью учёной,

Как действует Закон Отбора.

«От Науки в нём нет и следа,

Он не ищет ответов на «Как» и «Почему»,

Но поёт с любительской грацией,

И танцует он лучше меня.

«И мы знаем, что более щеголеватые самцы

Танцем и песней завоёвывают своих жён —

Это закон, действующий у Aves,

И даже у Homo он жив».

— Прямо-таки идеи моего драгоценного папаши! — пробормотала она, вздернув голову и что-то вроде того, как фыркнув. — Какая же это всё-таки неприятность! Аристократия интеллекта, вот уж действительно! Как будто кто-нибудь из нас, даже мой дорогой папа, хотя его и считают одним из умнейших и образованнейших людей Европы, — не более чем, как назвал себя Ньютон, — маленький ребёнок, подбирающий камушки и песчинки на берегу безбрежного и бездонного океана и называющий их знанием. Я не совсем уверена, что это правильно, но что-то в этом роде. Но это не главное. Как, чёрт возьми, мне сказать бедному Марку? О, боже! Теперь его придётся называть «мистер Меррилл», полагаю. Какой позор! У меня есть мысль взбунтоваться и отстоять Закон Отбора любой ценой. Ах, вот и он. Что ж, полагаю, мне придётся как-то с этим справиться.

Когда она говорила, одно из французских окон под верандой открылось, и вышел мужчина в панаме, норфолкской куртке и бриджах, и снял шляпу, сойдя с веранды.

Со вздохом и хмурым выражением лица она резко захлопнула книгу, встала и бросила её на стул. Невозможно было представить себе более изящного и желанного воплощения вечной женственности, чем она, медленно идущая по лужайке навстречу мужчине, которого Закон Отбора назначил её естественным спутником, и которого её отец, по причинам, которые вскоре станут ясны, запретил ей выходить замуж под страхом вечного изгнания из его любви.

Лицо, которое он обратил к ней, когда она приблизилась, было не совсем красивым в понимании художника или некоторых женщин, но оно было сильным, честным и открытым — именно такое лицо, короче говоря, подходило к широким плечам, длинным, стройным, атлетически сложенным конечностям и пяти футам одиннадцати дюймам молодого, здорового мужества, с которым Природа его связала.

Взгляд на его лицо и ещё один на него в целом, несмотря на костюм, убедил бы любого, кто знаком с этим типом, что Марк Меррилл был морским офицером. В нём была та тихая аура сдержанной силы, инстинктивной привычки командовать, которая почему-то не отличает ни одного другого военного в мире в такой же степени. Его имя и звание были лейтенант-коммандер Марк Гвинн Меррилл, с эсминца Его Величества «Блэйзер», один из самых хладнокровных и в то же время наиболее рассудительно безрассудных офицеров на службе.

В его широко расставленных, серо-голубых глазах светился свет, а на сильных, хорошо очерченных губах играла улыбка, которая была абсолютно мальчишеской в своём предвкушении чистой радости, когда она приближалась; а затем, после одного взгляда на её лицо, его собственное изменилось с такой внезапностью, которая для постороннего наблюдателя показалась бы почти комичной.

— Мне ужасно жаль, Марк, — начала она тоном, который буквально пробрал его до дрожи — настоящей физической дрожи, — ибо он был в неё очень, очень сильно влюблён.

— Что, черт возьми, случилось, Нити? — сказал он, глядя на её прекрасное лицо и опущенные глаза, которые впервые с тех пор, как он задал вечный вопрос, а она ответила на него по желанию его сердца, отказывались встретиться с его взглядом. — Давай сразу разберёмся. Лучше быть застреленным в сердце, чем умереть от голода, знаешь ли. Полагаю, случилось что-то очень плохое, раз ты так смотришь в траву, — продолжал он.

— О, это… это… это скотство, вот что это такое, вот! — И с этими словами мисс Нитокрис Мармион, бакалавр естественных наук, топнула ногой по траве и чуть не разрыдалась, совсем как какая-нибудь доярка.

— Что означает, — сказал Марк, выпрямляясь, как человек, готовый встретить смертельного врага, — что профессор сказал «нет». Иными словами, он решил, что его учёная и прекрасная дочь не должна, как я полагаю, он бы выразился, вступать в союз с существом низшего порядка — простым воякой. Что ж, мисс Мармион…

— О, не надо, пожалуйста, не надо! — воскликнула она, почти жалобно, опустившись в большое плетёное кресло у веранды и закрыв глаза руками.

Он ужасно боялся, что она заплачет, и, как говорят на Востоке, почувствовал, что его сердце превращается в воду. Но её высокоразвитый интеллект пришёл на помощь. Она сглотнула рыдание и посмотрела на него ясными, сухими глазами.

— Дело не совсем в этом, Марк, — продолжала она. — Ты знаешь, я бы не потерпела ничего подобного даже от своего дорогого старого папы. Как бы я его ни любила, и даже, как ты знаешь, в некотором смысле почти боготворила, дело не в этом. Дело в его теории наследственности — этой научной вере, или, я бы сказала, фанатизме, ибо для него это то же самое, что католицизм для испанцев в шестнадцатом веке. На самом деле, я сказала ему на днях, что он напоминает мне испанского гранда, чьи дочери были осуждены инквизицией за ересь, и который показал свою преданность Церкви, собственноручно зажигая костры, на которых они сгорели.

— И что он на это сказал? — спросил моряк, не потому что хотел знать, а потому что возникла неловкая пауза, которую нужно было чем-то заполнить.

— Я бы предпочла не говорить тебе, Марк, если ты не против, — сказала она медленно и глядя на него очень прямо и твёрдо. — Ты знаешь… ну, мне не нужно повторять тебе то, что я уже говорила. Ты знаешь, что ты мне дорог, и всегда будешь, но я не могу… я не смею… ослушаться отца. Я всем ему обязана. Он был для меня отцом, матерью, учителем, другом, товарищем — всем. Мы абсолютно одни в этом мире. Если бы я могла оставить его ради кого-то, я бы оставила его ради тебя, но я не ослушаюсь его и не разобью ему сердце, как я, полагаю, сделала бы, даже ради тебя.

— Ты совершенно права, Нити, совершенно, — сказал коммандер Меррилл тоном твёрдого убеждения, который вызвал у неё почти непреодолимое желание встать и поцеловать его. — Ты не могла бы честно поступить иначе, и я знаю, что самый короткий путь заставить тебя меня ненавидеть — это попросить тебя сделать что-то другое. Но всё же, — продолжал он, засунув руки в карманы своей норфолкской куртки, — я думаю, что у меня есть какое-то право на какое-то объяснение, и с твоего разрешения я просто попрошу его об этом.

— Ради всего святого, не делай этого, Марк, не делай! — умоляла она. — Это всё равно что спросить еврейского раввина, почему он не позволяет своей дочери выйти замуж за христианина. Каким бы мудрым и умным он ни был в других вещах, бедный папа просто фанатик в этом, и… ну, если бы он и снизошёл до объяснений, я боюсь, ты мог бы принять то, что он счёл бы правильной научной формулировкой, за оскорбление, и я не вынесла бы мысли о вашей ссоре. Ты знаешь, вы двое — единственные люди в мире, которых я… я… О, боже, что же мне делать!

Именно в этот момент вмешался Закон Естественного Отбора. Естественные законы любого рода мало уважают тонкости того, что смертные называют своей философией. Профессор Мармион был великим человеком — некоторые говорили, что он величайший учёный своего времени, — но в этот момент он был лишь песчинкой среди колёс могучей машины, которая перемалывает человеческие и прочие судьбы.

Командир Меррилл сделал пару длинных, быстрых шагов к стулу, на котором Нитокрис откинулась назад, прижав руки к глазам. Он поднял её на руки, как мог бы поднять семилетнего ребёнка, отвёл её протестующие руки в сторону и медленно и решительно поцеловал её три раза прямо в губы, как будто он это имел в виду; и в третий раз её губы тоже шевельнулись. Затем он прошептал:

— Прощай, дорогая, по крайней мере, на время!

После этого он нежно опустил её снова на стул и, бросив всего один последний взгляд, повернулся и пошёл быстрыми, сердитыми шагами по лужайке и вокруг полукруглой подъездной дорожки, говоря себе что-то сквозь сжатые зубы и думая о многом другом.

В нескольких ярдах за воротами он столкнулся лицом к лицу с профессором.

— Доброе утро, сэр, — сказал Меррилл, сделав движение рукой к шляпе.

— О, доброе утро, мистер Меррилл, — ответил профессор немного сухо, поскольку отношения между ними уже некоторое время были напряжёнными. — Я полагаю, вы были у нас дома. Мне жаль, что вы не застали меня, но если это что-то срочное и у вас есть полчаса свободного времени…

Он остановился, умолкнув от приступа чего-то вроде стыда. Он лгал. Он прекрасно знал, что «это» было самое срочное дело, какое только может быть у мужчины, после его долга перед родиной, которое привело молодого моряка в его дом. Сутки назад он бы не заметил такой мелочи, но теперь это была не мелочь; ибо для его более ясного видения это был грех, уклонение от неизменных законов Истины, совершенно недостойное спутника царицы Нитокрис в том другом существовании, которое он только что покинул.

— Вы, я полагаю, виделись с Нити? — продолжил он с необычайной прямотой.

— Да, — ответил Меррилл. — Вы помните, что сегодня утром истекла неделя, и я пришёл, чтобы узнать свою судьбу, и ваша дочь мне всё сказала. Я полагаю, что ваше решение окончательное, и, следовательно, больше нечего говорить на эту тему.

— Мои решения обычно окончательны, мистер Меррилл, потому что я не принимаю их без должного обдумывания. Мне очень жаль, как я уже вам говорил, но моё решение — это вывод из того, что я считаю неразрывной цепью аргументов, которыми я не стану вас утруждать. Лично и в обществе, конечно, у меня не может быть ни малейших возражений против вас. На самом деле, не считая вашей отвратительной профессии воина, вы мне нравитесь; но в остальном, как вы знаете, я не могу не смотреть на вас как на пережиток эпохи варварства, откат человечества назад, несмотря на всю ту честь, в которой это ремесло держится невежественным и заблуждающимся миром; и поэтому в последний раз мне предстоит с болью сообщить вам, что между вашей кровью и моей не может быть союза. Вне этого, конечно, нет причин, по которым мы не могли бы оставаться друзьями.

— Хорошо, сэр, — ответил Меррилл, — я услышал ваше решение, и мисс Мармион сказала мне, что она решила ему подчиниться; я был бы кем-то меньшим, чем мужчина, если бы попытался изменить её решение. Нас на этой неделе отправляют на заграничную службу, так что на данный момент, прощайте.

Он снял шляпу, отвернулся и пошёл по дороге, сжав зубы и устремив взгляд прямо перед собой, а под загаром его кожи проступил серый оттенок.

Профессор несколько мгновений смотрел ему вслед, а затем вошёл в ворота, говоря:

— В некотором смысле это очень жаль — во многих смыслах, на самом деле. Он прекрасный молодой человек и настоящий джентльмен, и, боюсь, они очень любят друг друга, но, конечно, позволить Нити выйти за него замуж было бы отрицанием веры и учения более чем половины моей жизни. Надеюсь, бедная девочка не примет это слишком близко к сердцу. Боюсь, он, бедняга, кажется, сильно расстроен, но, конечно, ничего не поделаешь. Только представьте, я — тесть вояки и дед того, что могло бы стать выводком вояк! Нет, нет; это совершенно исключено.

Глава VII. Преимущественно возможности

Профессор вошёл в сад, чувствуя себя немного неловко. Он не только горячо любил свою дочь, но и питал очень глубокое и вполне оправданное уважение к её интеллекту и научным достижениям. Её несчастная любовь к человеку, которого он искренне считал совершенно неподходящей ей парой, была единственной тенью, когда-либо промелькнувшей между ними с тех пор, как она стала не только его дочерью, но и его другом и компаньоном, и восторженной соучастницей его интеллектуальных занятий. Конечно, любая сцена была совершенно исключена; но есть молчание красноречивее слов, и именно его он больше всего боялся.

Он нашёл её гуляющей по лужайке взад и вперёд, заложив руки за спину. Она была немного бледнее обычного, и в её глазах была тень. Она подошла к нему и сказала совершенно спокойно:

— Мистер Меррилл был здесь, папа, чтобы попрощаться. Я сказала ему, и мы попрощались.

Простые слова были произнесены со спокойным и в то же время нежным достоинством, что заставило его почувствовать себя ещё более гордым за свою дочь и ещё более жалеющим её.

— Я встретил его прямо за воротами, Нити, — ответил он, глядя на неё сквозь лёгкую пелену в глазах, — он говорил очень достойно, как джентльмен, которым он и является. Надеюсь, ты мне поверишь…

— Я верю тебе во всём, папа, — сказала она быстро; — и поскольку дело кончено, нам обоим будет только больно говорить об этом ещё. А теперь у меня есть новости, — продолжала она тоном, изменение которого было хорошо сыграно.

— Ах! И что же это, Нити? — спросил он, взглянув на неё с улыбкой облегчения.

— Это нечто, из чего, я надеюсь, ты сможешь извлечь свою серьёзную забаву. Один из пунктов в «Социальной хронике» сегодня гласит, что твой старый друг, профессор Хоскинс ван Хейсман, с женой и дочерью приехали в Лондон и пробудут десять дней, прежде чем «отправятся» в Париж и на юг Франции, и поэтому, конечно, они будут здесь на твоей лекции, и, естественно, он не устоит перед искушением стать одним из твоих слушателей.

— Ван Хейсман! — воскликнул профессор. — Этот янки-шарлатан, чтоб его! Не удивлюсь, если он наберётся наглости и примет участие в обсуждении после.

— Тогда, — засмеялась Нитокрис, — тебе нужно держать все свои тяжёлые орудия наготове. Но, конечно, папа, ты ведь не позволишь своим, так сказать, научным чувствам смешаться с общественными делами, правда? Потому что, знаешь, мне очень нравится Бренда; она самая красивая и умная девушка, которую я знаю. Знаешь, она может почти всё, и при этом она такая непосредственная…

— Как и кое-кто другой, кого мы знаем, — прервал профессор с ещё одной улыбкой.

— А ещё, знаешь, миссис ван Хейсман, — продолжала Нитокрис с лёгким румянцем, — такая милая, невинная, добродушная женщина, такая сердечная и такая восхитительно американская. Конечно, ты можешь сражаться с профессором сколько угодно в печати и в лекционных залах — я знаю, вы оба это любите, — но вы ведь останетесь друзьями в обществе, не так ли?

— Что, конечно, означает садовые вечеринки, речные прогулки и прочие легкомысленные занятия, которые так любят учёные молодые леди. Не беспокойся об этом, Нити. Я не позволю, чтобы моя ревность к научной истине мешала твоим светским удовольствиям, будь уверена. Наука, как ты знаешь, не имеет ничего общего с тем, что мы называем Обществом, кроме как с одним из самых любопытных явлений Социологии. Езжай в город, когда захочешь, и повидайся с ними. Передай мои почтительные приветствия и пригласи их на ужин или куда угодно. А теперь мне пора за работу — у меня всего три дня, а мои заметки далеко не готовы.

— Хорошо, папа; я думаю, я им позвоню — они остановились в «Савое», — расточители! — скажу, что зайду сегодня днём на чай. О, и, кстати, — добавила она, когда он повернулся к дому, — есть ещё одна новость. Лорда Лейтона внезапно вызвали по делам, и он будет здесь послезавтра.

— О, вот как, — сказал профессор, остановившись. — Что ж, я буду рад его видеть, но я не знаю, что я ему скажу насчёт той мумии.

Нитокрис отвернулась к своему стулу с лёгкой улыбкой на губах. С женской быстрой интуицией она увидела проблеск надежды в сочетании этих двух сообщений. Хотя личное состояние профессора ван Хейсмана не было таким большим, как его достижения или слава, Бренда будет очень богата, так как её мать была единственной сестрой вдовца, чьим единственным интересом и занятием в жизни было накопление долларов. У него были доллары во всём, от свинины и леса до консервов, и в научных изобретениях её собственного отца, и Бренда была яркой звездой его любви.

С другой стороны, лорд Лейтон, сын и наследник больного графа Кайнстона, был довольно состоятельным молодым аристократом, красивым, учёным и хорошим спортсменом, который блестяще учился в Кембридже, а затем посвятил себя египетским исследованиям с такой искренней страстью, что быстро завоевал сердце профессора Мармиона и получил его согласие на то, чтобы «попытать счастья» с его дочерью. Это немало способствовало нынешнему неблагополучному состоянию её собственных любовных дел.

Она уже отказала лорду Лейтону, конечно, как можно мягче, но всё же твёрдо и бескомпромиссно. Кто мог бы лучше утешить его, чем эта красивая и блестящая американская девушка, и что лучше подошло бы её прекрасной голове, чем английская корона, сияющая незапятнанными традициями пятисот лет?

Посему, тут же, мисс Нитокрис Мармион, бакалавр наук, лиценциат литературы и искусств, и обладательница золотой медали по высшей математике Лондонского университета, решилась на свой первый эксперимент по сватовству.

Когда профессор вошёл в свой кабинет и закрыл дверь, на его изысканных, интеллектуальных чертах появилось странное улыбающееся выражение. Вместо того чтобы сесть за свой стол, он закурил трубку и начал ходить взад-вперёд по комнате, общаясь со своей душой в отрывочных предложениях, как это было у него в обычае, когда он пытался прийти к какому-либо трудному решению.

Чтобы оценить его размышления и их результат, необходимо сказать, что профессор Хоскинс ван Хейсман был одним из самых выдающихся физиков в Америке, и он также добился признания в прикладной математике. Кроме того, он был изобретателем многих удивительных приспособлений для демонстрации и измерения более скрытых физических сил. Его официальная должность была — лектор и демонстратор физических наук в Гарвардском университете.

Он и профессор Мармион были смертельными противниками в области полемики на протяжении многих лет. Последний однажды обнаружил ошибку в очень учёной монографии, которую тот опубликовал в «Scientific American» на тему «Соотношение эфирных сил в явлениях света и тепла», и, конечно, он ему этого никогда не простил. С того дня между ними продолжался безжалостный поединок умов. Каждое эссе, монографию или книгу, которые публиковал один, другой критиковал с холодной, но беспощадной суровостью, к большому удовольствию научного мира, если не к прояснению его атмосферы.

В обществе они были сердечными знакомыми, если не друзьями. Что они на самом деле думали друг о друге, знали только они сами и их ближайшее окружение.

Естественно, профессор Мармион хорошо осознавал, что его возвышение на высший план N4 давало ему огромное преимущество перед своим противником, ибо теперь он мог, если бы захотел, разбить его в пух и прах, в строго научном смысле, и привести его в полное замешательство и сделать посмешищем, и вопрос, который он пришёл обсудить с самим собой, был: в какой степени, если вообще, он был вправе использовать таким образом сверхчеловеческие способности, которыми был наделён?

В тот момент, когда он начал это делать, он осознал ещё одно любопытное осложнение своего недавнего развития. На высшем плане он обдумал этот вопрос без всяких эмоций, какие мог бы проявить вычислительный механизм, и пришёл к выводу, абсолютно светлому и справедливому; но теперь, когда он начал обсуждать тот же вопрос на низшем плане, он обнаружил, что делает это под человеческими ограничениями и, следовательно, с человеческими чувствами.

— Нет, — сказал он тем особенным низким, задумчивым тоном, который был ему свойственен во время этих монологов, — нет; в конце концов, я не вижу, чтобы в этом был какой-то вред. Неправильно, более того, греховно было бы доказывать наглядно, что религиозные, социальные и физические законы могут при определённых изменяющихся обстоятельствах быть одновременно и истинными, и ложными. Я прав, или был прав — или как там это называется, — совершенно прав, считая, что намеренно вызвать такой хаос было бы самым колоссальным преступлением, какое человек мог бы совершить против человечества, что касается этого плана, но нет никакого вреда в проведении нескольких математических экспериментов.

Он сделал ещё несколько кругов по комнате, медленно потягивая трубку, и его ум был не совсем свободен от размышлений о том, каковы были бы чувства профессора Ван Хейсмана, если бы он наблюдал за упомянутыми экспериментами. Затем он начал снова:

— В худшем случае я лишь продвину некоторые исследования на несколько шагов вперёд и разовью теории, которые серьёзно обсуждались самыми здравомыслящими учёными мира. И греческие, и александрийские философы размышляли о возможности состояния четырёх измерений; и разве не Кейли, прямо перед этим самым Обществом, намеренно сказал, что при нынешних темпах прогресса в Высшей Математике око Интеллекта вскоре может заглянуть за границу трёхмерного пространства?

— Неужели я могу причинить большой вред, доведя его доводы до их логических заключений — если смогу? Конечно, физические демонстрации никогда не пойдут: я напугал бы мою блестящую и учёную аудиторию до смерти; но что касается простой математики — что ж, я могу заставить их уставиться, и заставить немало уважаемых мозгов — в том числе и моего одарённого друга Хейсмана — работать довольно усердно. Конечно, он будет особенно в ярости, но и в этом нет никакого вреда. Да, я определённо это сделаю. Если он не сможет понять моих демонстраций, это не моя забота.

Он подошёл и сел за свой стол, всё ещё улыбаясь, и очень внимательно просмотрел уже сделанные заметки, а затем письмо профессора Хартли и его размышления о сорок седьмом предложении. Сделав это, он погрузился в новый вихрь цифр, символов и диаграмм, в котором пробыл следующие два часа, его разум, казалось, витал над пограничной зоной, которая одновременно разделяет и соединяет высший и низший планы. Когда он вернулся на землю, мечтательный, рассеянный взгляд исчез с его лица; глаза загорелись, и на губах снова появилась приятная улыбка.

Он открыл средний ящик своего стола и вынул первую страницу чистовой копии своих заметок, которую сделала для него Нитокрис — думая при этом, как легко ему было бы в состоянии N4 вынуть её, не открывая ящика, — и посмотрел на неё. Она была озаглавлена:

«ПОСЛЕДНИЕ ДОСТИЖЕНИЯ В ВЫСШЕЙ МАТЕМАТИКЕ»

Он аккуратно вычеркнул заголовок и написал над ним:

«ИССЛЕДОВАНИЕ НЕКОТОРЫХ МНИМЫХ МАТЕМАТИЧЕСКИХ НЕВОЗМОЖНОСТЕЙ».

— Вот так, — пробормотал он, кладя лист обратно; — я думаю, что такая тема, адекватно рассмотренная, значительно удивит моих учёных друзей в целом, и моего уважаемого критика, Ван Хейсмана, в частности.

Из этого замечания можно было заключить, что Франклин Мармион, безусловно, снова пересёк разделительную черту между двумя Планами Существования.

Глава VIII. Прибытие мисс Бренды и пророчества египтянина Фадрага

— Ну, это просто так мило с вашей стороны, Нити, прийти так скоро после нашего приезда. Ещё пять минут, и я бы написала вам записку, приглашая вас и профессора на обед завтра, а вы меня опередили, так что мы имеем удовольствие видеть вас ещё раньше.

Этими словами мисс Бренда ван Хейсман приветствовала Нитокрис, когда та вошла в гостиную апартаментов, которые на время стали её домом в Лондоне. Я говорю «её домом» намеренно, потому что, хотя её отец и мать также занимали его, она была фактически, если не номинально, неоспоримой хозяйкой этого великолепного временного пристанища.

Она была почти совершенным типом высокоразвитой, высокообразованной американской девушки того времени, чудесным сплавом интенсивной энергии и томной грации. Она так же блестяще училась в Вассаре, как Нитокрис в Гёртоне и Лондоне, а также была загребной в женской восьмёрке и чемпионкой колледжа по фехтованию. Но что касается её внешности, она была просто «девушкой Гибсона» самого изысканного типа — светлокожая, голубоглазая, златовласая — в её волосах при определённом освещении был более тёмный бронзовый отблеск — с изящно вылепленными чертами, которые, казалось, могли выражать всевозможные эмоции за несколько мгновений, и с осанкой головы и тела, которую могут дать только совершенное здоровье и самая научная физическая подготовка. Одним словом, она была одним из тех чудесных проявлений женственности, которые, кажется, Природа сделала своей специализацией на благо младшей ветви англосаксонской расы. Что касается её платья — что ж, самый короткий и лучший способ описать его — это сказать, что оно ей идеально подходило.

Когда она говорила, и их руки встретились, миссис ван Хейсман встала и подошла к ним, говоря:

— Добрый день, мисс Мармион. Мы были очень рады вашему звонку, и приятно снова вас видеть. Как профессор? Слишком занят, чтобы прийти с вами, я полагаю, как обычно. Мы видим, что он будет читать лекцию перед Королевским обществом десятого числа, и я думаю, мы все будем там, чтобы его послушать. Не удивлюсь, если между ним и моим мужем снова будет ссора. Кажется, жаль, что два таких умных человека тратят столько времени на споры об этих научных вещах, которые, кажется, вообще не стоят и цента.