— Полоски, и нет звука. — Мне было жарковато. Солнце перевалило за полдень, это значило, что дома как в духовой печке, к тому же окно в комнате, которую мы называли гостиной, смотрело на запад. — Верни назад, появилась картина, — папа ответил завуалированным матом, но телевизор как шумел, так и шумит.

— А так?

Еще долго мы с отцом работали над ловлей каналов, он не мог допустить и мысли, что в этой деревне можно жить без телевизора. Я знала, что, не поймав эфир, он включит видеокассету, наш «Горизонт» молчать не будет.

Я залезла на узкий подоконник, свесив босые ноги, а туловищем повисла на улицу, держа левой рукой за стенку, правой — за вторую ставню окна. Папа много раз предупреждал, что так делать нельзя. Рамы очень старые и могут треснуть, тогда я свалюсь назад и сломаю голову. Но откуда у родителя столько опыта, чтобы знать, как мне, двенадцатилетней, пожившей жизнь девчонке, безопаснее. Я никогда не падала, с чего бы сейчас упасть.

Мне было очень жарко, стоять на нагретом линолеуме было невозможно, а каково было отцу наверху, крутить самодельную антенну, полусидя на раскаленной железной крыше нашего домика.

Я махала ногами, когда заметила, что он быстро спускается по старой деревянной стремянке. Я быстро спрыгнула на пол, и мои ступни застонали от горячего пола.

Папа резво вошел в домик и подошел к огромному телевизору, рукой давая мне знак уйти подальше, чтобы не мешать. Он развернул телевизор на крутящем столике.

Этот столик был центром нашего дома, вообще всё, что было связано с телевизором, было самым главным в доме. Папа смастерил это гениальное сооружение из трубы и подшипника: столик на одной ножке крутился на триста шестьдесят градусов, вместо столешницы он вырезал кусок из мебели, конструкция была окрашена в черный цвет. Нет, нет, не для интерьера и стиля, просто другой краски у него не было. У нас был сварочный аппарат, и он иногда находил ему применение. Я так и не узнала, чью мебель папа срезал для столика, так как в нашем домике лакированной мебели не было. Под столом был ярус, но из-за ножки там умещалось не всё, а только видеокассеты, и, если папа разрешит, учебники или тетради, но в основном видео- и аудиокассеты. Видеомагнитофон стоял на телевизоре, больше ничего. Когда я попробовала магнитофон пристроить над всем этим или внизу, под телевизором, папа быстро забраковал мою идею, потому что из динамиков «Горизонта» издавались шипящие звуки, а его это нервировало. Пришлось магнитофон вернуть на старую тумбочку у дивана, отодвинуть горшок с каллизией. Магнитофон тоже был важным предметом дома, но во вторую очередь. Мы с братом любили выключать свет и включать магнитофон, на колонках от нажатия кнопки загорались цветные лампы, и мы называли его «цветамагнитофон». Пару раз деревенская молодежь приходила к нам брать на свои дискотеки, но однажды вернули с перегоревшей лампочкой зеленого цвета, и мама больше не давала — это был отличный повод для отказа. Но зеленую лампочку было очень жалко, это был мой любимый цвет среди красных и оранжевых.

Папа, бросив взгляд на соединенные провода от антенны к «Горизонту», за секунду понял, что не так:

— Ты что, не видишь, что провод расшатался? — не оборачиваясь ко мне, папа выставил нотку претензии. Я уже лежала на диване, сложив ногу на ногу, посмеялась — это была привычная шутка папы: обвинять меня в бедах, в которых я не разбираюсь.

— Всё, вернись на место и внимательно следи и сразу кричи. Я буду очень медленно крутить, — договаривал последние слова, выбегая из домика.

Я решила не вставать с дивана, лучше погромче кричать, но план не сработал, потому что, пока я вдыхала воздух для набора громкости, всё менялось на экране: картинка на канале «РЭН ТВ» то становилась цветной, то зеленой, то вовсе пропадала. Так и не победив в этой войне, папа разозлился, положил сигареты в карман спортивок, спустился в деревню, к мужикам, под сено, узнать, какие в мире новости.

Наш домик находился на возвышенности и в самом краю деревни, поэтому в деревню мы спускались. Собирались мужчины под стогом сена у здания сельсовета. Сколько я себя помню, этот стог сена там был, допускаю, что постепенный расход на скот за зиму просто не замечался мной.

Вечером папа вернулся сам не свой, узнав, что «РЭН ТВ» больше не будет. В Армении отключили иностранные каналы, теперь только по барабантическойантенне. Мы жили очень бедно, но все возможные техники у нас были, кроме видеокамеры, но она и не была папе нужна, поэтому и не покупал. Даже в семьях с землей и со скотом не было фотоаппарата «Коника Минолта», а у нас был. Возможно, в пристрастии моего отца к технике и была причина нашей бедности. Отключение хорошего телеканала вынести папе было не под силу.

— А помнишь, как у классика? — и он задумался, перебирая в памяти слова: — «Умом Россию не понять». Так вот: «Умом Армению не понять», — сказал Тютьчян.

Я потом долго блистала умом среди одноклассников, то и дело вставляя эту легендарную фразу.

На злосчастном канале через тридцать минут должен был начаться аргентинский сериал «Селеста, только Селеста», продолжение сериала «Селеста» с Андреа Дель Бока в главной роли. Выяснилось, что она потеряла память и вообще у нее есть сестра-близнец. И что с ней там будет, я так и не узнаю. Папе это не интересовало, но сразу после сериала были новости и российские сериалы — это было ударом ножа в кость.

Папа вынужденно включил армянское телевидение и приказал всем молчать, потому что он плохо понимает литературный, а на телевидении все на нем и говорят. Дома были только я, скучающая от безделья в летние каникулы, и мама; она на кухне-прихожей делала зажарку и очень шумела.

— Закрой дверь, — сказал мне папа.

Он сидел на кушетке, которую смастерил из пяти межкомнатных дверей из массива. На кушетке лежал матрас из овчины, спать было тяжело, но сидеть терпимо. И он, сложив одну ногу под себя, а вторую согнув, уселся, а я лежала полубоком на диване. Диван у нас был новый, всего лет шесть-семь, не больше.

Я поплелась закрывать дверь, как увидела на лестнице у входа Сирануш. Она была нашей подругой, жила через овраг от нас, на соседней возвышенности.

— Пошли в родник, — робко прошептала Сирануш. Волосы, как всегда, были растрепаны, и она шмыгала носом. У нее в руках были два оцинкованных ведра по пять литров. Достаточно тяжелые для одиннадцатилетней девчонки.

— А тебе не тяжело будет нести их? — вмешалась моя мама, которая не разрешала мне носить такие тяжести.

— Я привыкла, мне не тяжело.

— Ты хотя бы не наполняй их до краев, нельзя тяжести носить девочкам.

Сложность с этими ведрами была еще в том, что ручки были тонкие и врезались в пальцы: как бы ты ни была сильна физически, боль в руках никуда не уйдет.

Делать было нечего: дома жарко, пахнет жирной зажаркой. Я взяла эмалированный котелок с удобной ручкой и пластиковое ведро примерно такого же веса. Родник к нашему дому был ближе всех, но добираться до него тяжело всем. Требовалось спуститься по крутому спуску; это хорошо, что дядя Апрес выкопал дорожку, имитирующую ступени, чтобы не свалиться в мокрую погоду, а раньше вообще ползком спускались за водой. Спускаться с пустыми ведрами было полдела, подниматься с полными по крутому подъему было тяжело.

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.