
Пролог. Февраль 1814
В первый день февраля тысяча восемьсот четырнадцатого года Темза остановилась, и Лондон вышел на неё, как выходят на новую улицу, которую вчера ещё не построили.
Она остановилась не сразу. Сначала, с середины января, по ней пошли льдины — круглые, серые, тяжёлые, — и сбились у быков старого Лондонского моста, у которого пролёты были узкие, как ворота в крепости, и вода в них ревела даже летом. Мост держал лёд, как плотина. Льдины громоздились одна на другую, вставали на ребро, смерзались, и к концу месяца от моста до Блэкфрайерса река стала белой, бугристой и неподвижной, — а тридцатого января лодочник по имени Джонатан Хобби, которому нечем было кормить семью, потому что лодки вмёрзли, — взял доску, перекинул её с набережной на лёд, прошёл по льду до середины реки и обратно и брал с каждого, кто хотел пройти за ним, по пенни.
Через три дня на льду стоял город.
Это была Морозная ярмарка. Последняя — хотя этого тогда никто не знал. Таких ярмарок на Темзе было за двести лет пять или шесть, в самые лютые зимы, и каждая была не похожа на другую, но все они были похожи на сон. Палатки из парусины, полосатые, синие и красные, стояли на льду улицами, и у улиц были названия: Сити-роуд, Великая Морозная улица, Аллея Блинщиков. Над палатками развевались флаги. Горели жаровни. Жарили быка — целого, на вертеле, над костром, разведённым прямо на льду, — и продавали ломти по шиллингу «на память». Пекли имбирные пряники и продавали их под названием «Пряники с Темзы». Наливали джин — под названием «Морозный бальзам» — и пиво, и горячий пунш. Играли в кегли. Катались на качелях-лодках, подвешенных на столбах, вбитых в лёд. Крутилась карусель с деревянными лошадками, которую привезли из Ламбета на санях. Плясали под скрипку. Медведь из Саутваркского балагана, в наморднике, ходил на задних лапах и кланялся. Типографы поставили на льду печатный станок и печатали листки с надписью «Напечатано на Темзе», и люди покупали их по шесть пенсов, чтобы показывать внукам, — и внуки, я думаю, кое у кого их до сих пор хранят.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Февраль 1814 года. Последняя Морозная ярмарка на Темзе.
По льду ходили все. Лорды и трубочисты. Дамы в мехах и рыбные торговки. Солдаты, матросы, клерки, подмастерья, студенты, нищие, воры, пасторы, дети. Особенно — дети. Для детей Саутварка и Ламбета ярмарка на льду была тем же, чем для взрослых был бы, скажем, конец света, если бы в конце света бесплатно давали пряники.
* * *
Джереми Пэрришу было двадцать пять лет, и он был зазывалой.
Это было его ремесло, его единственный капитал и, как он сам говорил, его «родовое имение»: голос. Голос у него был такой, что, когда он кричал на ярмарке в Саутварке «Сюда! Сюда, почтеннейшая публика!», его слышали в Ламбете, а когда кричал в Ламбете — его слышали на том берегу, в Вестминстере, и, говорят, однажды из парламента прислали спросить, не пожар ли. Он был сирота — его нашли на ступенях церкви Святой Марии в Ламбете в 1789 году, завёрнутого в старый мешок с надписью «Пэрриш и сыновья. Мука», — и приходские попечители, не мудрствуя, дали ему фамилию с мешка. Он вырос в работном доме, сбежал оттуда в девять лет с бродячим балаганом, кричал при балагане «Сюда! Сюда!» десять лет, а потом стал кричать сам по себе, нанимаясь к кому придётся: к хозяевам каруселей, к укротителям, к шарманщикам, к продавцам чудодейственных пилюль.
Он был высокий, худой, весёлый, с вечной улыбкой до ушей, в пёстром кафтане, который сшил сам из лоскутов, выпрошенных у портных, — красных, жёлтых, зелёных, синих, — и в шляпе с перьями, которые подбирал на птичьем рынке. А на шее у него на ремне висела медная труба. Старая, помятая, почищенная до блеска. Она досталась ему от того самого балагана, когда умер старый трубач, и Пэрриш дул в неё, когда хотел перекричать уже не толпу, а погоду.
На Морозной ярмарке он нанялся кричать для хозяина карусели. Платили шиллинг в день и миску горячего. Он кричал с утра до ночи, пока не сел голос, а когда голос сел, ночью, третьего февраля, он ушёл с ярмарки погреться и заблудился.
То есть — не заблудился. Это потом он говорил себе, что заблудился. А на самом деле он просто пошёл туда, куда никто не ходил, — к середине реки, к самому стрежню, где под толстым льдом ещё шла вода и где лёд был тоньше, серее и тише. Палатки остались позади. Огни остались позади. Музыка остались позади. А впереди была белая гладь, и над ней — звёзды, и луна, и мост, тёмный на тёмном небе.
И тишина. Такая тишина, какой Джереми Пэрриш, проживший двадцать пять лет среди криков, не слышал никогда.
Он сел на лёд. Он очень устал. Он думал о том, что через неделю ярмарка кончится, и шиллинга в день не будет, и миски горячего не будет, и он опять будет ночевать под арками у реки, где в такую зиму каждое утро находят тех, кто не проснулся. Он думал о том, что ему холодно. Ему всегда было холодно — с той ночи на ступенях церкви, когда его оставили там в мешке из-под муки. Холодно, сколько он себя помнил.
И он положил руку на лёд — и лёд был тёплый.
Тёплый. Как печёная картошка. Как печная заслонка. Как ладонь. Он сначала не поверил. Он снял рукавицу — у него были рукавицы, дырявые, — и положил на лёд голую руку. Лёд был тёплый. Под ладонью, сквозь серую толщу, светилось что-то золотое, как солнце сквозь воду, если нырнуть летом в пруд и посмотреть вверх.
Он отбил кусочек ножом. Кусочек был прозрачный, с золотыми искрами внутри, и тёплый, и пах — Джереми Пэрриш потом не мог объяснить, как лёд может пахнуть, но он пах, — клубникой, сеном и речкой в июле.
Он положил его в рот. И закрыл глаза.
И увидел лето. Лето, которого у него никогда не было. Луг. Траву по пояс. Пчёл. Мать — молодую, без лица, но мать, — которая сидела в траве и плела венок. Солнце. Тепло. Тепло — всюду, внутри и снаружи, как в купели.
Когда он открыл глаза, был рассвет, и он сидел на льду посреди реки, и ему не было холодно. Первый раз в жизни.
* * *
Он начал продавать на следующий день.
Он отбил ножом тридцать кусочков, сложил их в ящик из-под свечей, выстланный соломой, встал у края ярмарки, на Великой Морозной улице, между пряничником и печатным станком, и затрубил в трубу. И закричал своим голосом, от которого в Вестминстере подумали бы, что пожар:
— Лето! Кому лето! Кусочек лета — три пенса! Среди зимы — июль! Подходи, не робей! Кто попробует — век не забудет!
Над ним смеялись. Потом подходили. Потом пробовали. Потом не смеялись.
Первым купил шестнадцатилетний подмастерье лавочника с Тули-стрит, Эбенезер Хоббс. Он торговал с отцом с лотка рядом и с утра поглядывал на ящик Пэрриша. Купил — и стоял с закрытыми глазами посреди ярмарки, пока отец не дёрнул его за рукав. Потом купила девочка лет восьми, в рваном платке, — у неё было ровно три пенса, которые ей дали на хлеб. Потом — двое мальчишек-трубочистов, чёрных от сажи, которые сложились на кусочек и откусывали по очереди. Потом — старуха. Потом — матрос. Потом — снова дети. Дети покупали больше всех. Детям больше всех было холодно.
— Три пенса, — говорил Пэрриш каждому. — И ещё мелочью. Потом.
Он сам не знал, почему так говорит. Слова приходили сами. Как будто кто-то подсказывал ему из-подо льда. Покупатели не спрашивали. Мелочью — так мелочью. Потом — так потом. Кто в восемь лет спрашивает, что такое «потом»?
Отец Эбенезера Хоббса, лавочник, подошёл к Пэрришу под вечер — не за летом, а за медным колокольчиком, который висел у Пэрриша на ящике. Колокольчик был старый, балаганный, тоже от покойного трубача. Хоббс-старший хотел повесить его над дверью лавки.
— Шиллинг, — сказал Пэрриш.
— Шесть пенсов, — сказал Хоббс-старший.
— Девять, — сказал Пэрриш, — и я вам скажу про него одну вещь. Этот колокольчик будет звонить чисто, пока вы честны. А как перестанете — задребезжит.
Хоббс-старший засмеялся и дал девять пенсов. Пэрриш тоже засмеялся. Он это выдумал — для красного словца, как выдумывал всё на ярмарке. Но колокольчик, когда Хоббс-старший взял его в руки, звякнул. Чисто. Сам. Без ветра.
Пэрриш перестал смеяться. Он посмотрел на лёд у себя под ногами.
Лёд был серый. Но под ним, в глубине, золотые искры текли, как река течёт под мостом.
* * *
К утру четвёртого февраля у тех, кто купил лето, не было теней.
Пэрриш узнал об этом не сразу. Он узнал, когда Эбенезер Хоббс прибежал к его ящику — бледный, с синими губами, дрожащий, — и закричал: «Что ты мне продал? Что ты продал?!» — и показал себе под ноги, на солнечный лёд. И Пэрриш увидел, что у мальчика нет тени.
А на льду, у края ящика, — там, где вчера стоял Хоббс, когда покупал, — лежала тень. Длинная, худая, мальчишеская, с лотком на ремне. Лежала одна, без хозяина, на сером льду, — и не двигалась, хотя солнце уже передвинулось.
И рядом — другие. Тень девочки в платке. Тени двух трубочистов. Тень старухи. Тень матроса. Десятки теней. Они лежали вокруг ящика, как листья вокруг дерева.
— Отдай! — кричал Хоббс. — Я заплачу! Вот шиллинг! Отдай!
Пэрриш смотрел на тени. Потом на свои руки. Ему было тепло. Ему было тепло так, как никогда в жизни. И он понял — понял сразу, всем телом, как понимают зверей, которые вдруг почуяли капкан, — откуда это тепло.
Он попробовал поднять тень Хоббса. Она не поднималась. Она лежала на льду, как нарисованная, как вмёрзшая. Он скоблил её ножом. Лёд под ней был тёплый, золотой. Тень не отставала.
— Не могу, — сказал он. — Юноша, я не могу. Она не отдаётся.
— Отдай!
— На этом льду не продают назад, — сказал Пэрриш — и сам не понял, откуда взялись эти слова. — Только меняют. Лето на тень. Таков закон.
Хоббс плакал. Пэрриш смотрел на него — и, может быть, впервые в жизни, за двадцать пять лет крика и смеха, ему было стыдно. Но ему было тепло. И отказаться от тепла он не мог. Он слишком долго мёрз.
Он продал ещё сорок кусочков в тот день.
* * *
Пятого февраля потеплело. Ночью пошёл дождь. Утром лёд застонал.
Ярмарку сворачивали в панике. Палатки сдирали, бочки катили, медведя гнали к берегу палками, печатники тащили станок на санях. Лёд трескался со звуком пушечного выстрела, и между льдинами выступала чёрная вода. Кто-то провалился у Блэкфрайерса, его вытащили. Кто-то провалился у Вестминстера, его не нашли.
Пэрриш не уходил. Он собирал ящики. У него оставалось ещё восемнадцать кусочков лета — тёплых, золотых, — и он не мог их бросить. Он запихивал их в карманы кафтана, за пазуху, под шляпу. Ещё один. Ещё один. Ещё.
Десятилетняя Нэнси Брэдли, дочь перевозчика из Саутварка, видела это с берега. Она потом рассказывала это всем, кто покупал у неё каштаны, — пятьдесят лет подряд.
— Он стоял на льдине. Один. Посреди реки. Пёстрый, как петух. С трубой. И набивал карманы. А льдина уже плыла. И он поднял голову, посмотрел на берег — на нас, на всех, — и улыбнулся. До ушей. И затрубил. Один раз. Громко-громко. А потом льдина перевернулась.
Его не нашли. Ни в тот день, ни весной, когда лёд ушёл. Ни кафтана, ни шляпы, ни трубы. В приходской книге Святой Марии в Ламбете — той самой, на ступенях которой его нашли в мешке из-под муки, — записи о нём нет. Его не хоронили. Его нечем было хоронить.
А в феврале тысяча восемьсот четырнадцатого года в приходах Саутварка и Ламбета от «простуды» умерли одиннадцать детей. Все — с ярмарки. Все — в последнюю неделю. Все — бледные, холодные, с температурой на два градуса ниже нормы, как записал добросовестный приходской лекарь, не понимавший, что это значит. И ещё у одного — у Эбенезера Хоббса, шестнадцати лет, — была такая же температура, и такая же бледность, и он тоже должен был умереть.
Но отец Эбенезера не отходил от него двенадцать дней. Держал его у печи. Растирал ему руки. Кормил горячим с ложки. Обнимал по ночам — прижимал к себе, большой, тёплый, пахнущий свечным салом, — и шептал что-то, чего Эбенезер потом не мог вспомнить, но что согревало сильнее печи.
Эбенезер выжил. Без тени.
А на льду Темзы, в последнюю ночь, когда она уже трескалась, когда вода уже выступала чёрными полосами между белыми полями, — по свидетельству одной десятилетней девочки, которую никто не стал слушать, — на месте ярмарки остались лежать тени. Сотни теней. Детские, взрослые, мужские, женские. Они лежали на льду и не двигались. А потом лёд перевернулся, и они ушли под воду вместе с ним.
Говорят, тени не тонут. Говорят, они уходят туда же, куда уходят замёрзшие. На ту сторону инея. И ждут там.
Вместе с тем, кто их продал.
Часть первая. Великий мороз
Лёд на Темзе, ярмарка спит,
Лето за тень продавец сулит…
песенка каштанщицы Нэнси Уэбб
Глава первая. Зима шестьдесят шестого
Мороз пришёл в Лондон четырнадцатого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, в пятницу, ночью, и пришёл, как приходит кредитор: без стука, без предупреждения и с твёрдым намерением остаться, пока не получит своё.
Ещё вечером в четверг было сыро и серо, как бывает в Лондоне в декабре девять дней из десяти, — моросил дождь, фонари расплывались в тумане жёлтыми пятнами, по мостовым текли бурые ручьи, а прохожие ходили, втянув головы в плечи, и говорили друг другу, что зима опять не задалась. А в пятницу утром город проснулся — и не узнал себя.
Небо было синее. Не серое, не бурое, не жёлтое от дыма, а синее, ясное, высокое, как над морем, — такое небо Лондон видит раз в несколько лет и каждый раз пугается его, как пугается человек, увидевший себя в зеркале без привычной шляпы. Солнце висело над Ламбетом, белое и маленькое, и не грело. Воздух звенел. Звенел по-настоящему: если стукнуть тростью о фонарный столб, звук долго летел вдоль улицы, как по льду. Дыхание вырывалось изо рта облачками, и облачка не таяли, а висели, и мальчишки соревновались, у кого облачко больше. Лужи, которые ещё вчера были лужами, стали стёклами, и по ним катались. Воробьи сидели на карнизах, распушившись, круглые, неподвижные, как пуговицы на сюртуке. Лошади фыркали паром и стучали копытами по брусчатке так звонко, будто брусчатку подменили чугуном. У мальчишек-газетчиков к полудню звенели уши, у кебменов к вечеру белели носы, а у полисменов, стоявших на перекрёстках, к ночи примерзали к губам свистки.
Термометр у аптеки на Чипсайде, который все прохожие проверяли, как проверяют часы, показывал утром четырнадцатого числа восемнадцать градусов по Фаренгейту. Вечером — двенадцать. Через неделю — пять.
Такого мороза Лондон не помнил двадцать лет. Старики говорили — пятьдесят.
* * *
Через три дня встала Темза.
То есть не вся — нынешняя Темза, к сожалению для любителей ярмарок и к счастью для всех остальных, не та, что прежде. Старый Лондонский мост, с его узкими пролётами, который держал лёд, как запруда, снесли ещё в тридцать первом году; новый, широкий, на пяти арках, пропускал воду легко, и река под ним текла быстрее и замерзала труднее. Да и сама река стала другой — её сузили набережными, углубили, и в неё сбрасывали тёплую воду фабрики и стоки, отчего Темза в самые лютые морозы парила, как лошадь после скачки. Учёные люди в «Таймс» объясняли это подробно, с цифрами, и заключали, что Морозная ярмарка на Темзе невозможна в принципе и не повторится никогда.
Но учёные люди не стояли на набережной у Лондонского моста семнадцатого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. А если бы стояли, то увидели бы, что вдоль южного берега, от Саутваркского моста до Тауэрского причала, лёг лёд. Серый, толстый, бугристый, ярдов на пятьдесят от берега, — он сковал пристани, вмёрз в себя баржи, обхватил каменные быки моста, как обхватывают ствол дерева кольца гриба. А дальше, к середине, плыли льдины — круглые, как блины на масленой неделе, — и тёрлись друг о друга, и шептали. И с каждым днём их становилось больше, а чёрной воды между ними — меньше.
— Как в четырнадцатом, — говорили старики на набережной, глядя на реку из-под надвинутых шапок. — Встанет. Вот увидите. И будет ярмарка.
— Какая ярмарка, дедушка? — спрашивали мальчишки.
— Морозная. С каруселями. С быком на вертеле. С печатным станком.
Мальчишки не верили. Им казалось, что старики выдумывают, как выдумывают всё, что было до них. Мальчишки всегда считают, что настоящая жизнь началась в тот день, когда родились они, а всё, что было раньше, — это сказки, которые взрослые рассказывают, чтобы казаться значительнее.
Старикам вообще редко верят. Особенно когда они правы.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Декабрь 1866 года. Темза у Лондонского моста встала, а над Монументом зажглась звезда.
* * *
А Лондон готовился к Рождеству.
Мороз ему не мешал, а помогал. Мороз превратил Лондон в огромную кладовую: гуси на Лиденхолле висели и не портились, мясо на Смитфилде лежало, как каменное, рыба на Биллингсгейте звенела, если её уронить. Торговцы радовались. Хозяйки радовались. Дети радовались — ещё бы: столько льда! Столько снега! Столько ледяных дорожек на тротуарах, по которым можно лететь, раскинув руки, и сбивать с ног почтенных джентльменов!
Бедняки не радовались.
Здесь мне придётся сказать то, что я говорил уже в прошлой книге и что, вероятно, буду говорить во всех следующих, потому что это правда, которая не меняется с годами: в Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз, но не у всех одинаково тёплые башмаки. Для дамы в Мейфэре мороз — это повод надеть соболя. Для клерка в Сити — повод ворчать. А для прачки в Саутварке — это вопрос простой арифметики: мешок угля стоит шиллинг четыре пенса, а при таком морозе мешка хватает на два дня, а не на четыре. Значит, на уголь уходит вдвое больше. Значит, вдвое меньше остаётся на хлеб. А хлеб стоит семь пенсов за четыре фунта, и при таком морозе его хочется есть вдвое больше, потому что тело, которое мёрзнет, сжигает хлеб, как печь сжигает уголь.
В ту зиму в работных домах Лондона не хватало коек. В ночлежках по четыре пенса за ночь спали по трое на одной. Под арками железной дороги в Саутварке, где всегда ночевали беспризорники, теперь по ночам горели костры из ящиков и старых досок, и вокруг костров сидели, прижавшись друг к другу, как воробьи на карнизе, десятки детей. Констебли их разгоняли. Дети возвращались. Констебли разгоняли снова. Потом перестали. Потом один констебль, — я знаю его имя, его звали Уоттс, он был толстый и добродушный, и у него у самого было пятеро детей, — потом констебль Уоттс стал приносить к арке у Тули-стрит охапку дров со склада, который охранял. Он говорил себе, что это не воровство, раз склад принадлежит Компании, а у Компании дров больше, чем она сможет сжечь за десять зим. Но всё равно приносил дрова только ночью.
По утрам у арок иногда находили тех, кто не проснулся.
Я говорю об этом коротко, потому что это рождественская книга и в ней будет много хорошего: гуси, пудинги, колокола, огни, подарки, дети, которые смеются, и один человек, который наконец согреется. Но я не могу не сказать об этом совсем. Потому что эта история — о холоде. И о тех, кто мёрз. И о том, на что готов человек, которому холодно, — за кусочек тепла.
* * *
В Саутварке, за Лондонским мостом, в Тэннери-корт, в двух комнатах на втором этаже, за четыре шиллинга в неделю, жили Пиклзы.
Читатели прошлых книг их знают. Новым читателям я их представлю, но коротко, потому что Пиклзов много и, если представлять подробно, не хватит книги.
Отец — Джо Пиклз, столяр, большой, чёрнобородый, в кожаном фартуке, с карандашом за ухом; громко смеётся. Мать — Марта, прачка, в синем платке, с красными от стирки руками; говорит: «Чужое сладкое горше своего хлеба». Старшая дочь — Лиззи, шестнадцати лет, работает у модистки на Боро. Старший сын — Нэд, пятнадцати, грузчик в доках. Близнецы Сэм и Сид, одиннадцати, — всё, что делает один, тут же делает другой, включая глупости. Маленькая Энни, трёх лет. И ещё двое, о ком будет рассказано отдельно, потому что без них не было бы этой книги.
Том — тринадцати лет. Длинный, худой, в серой отцовской кепке и в длинном красном вязаном шарфе. С белой прядью надо лбом, слева. С белым шрамом поперёк правой ладони. Он больше не бегал посыльным: с осени дядя Тим, инспектор Скотленд-Ярда, брат матери, взял его к себе «на побегушки» — отнести бумагу, сбегать за кебом, постоять у двери, послушать, что говорят на улице. Платил дядя Тим шиллинг в неделю из своего кармана. Том говорил, что это лучшая работа в Лондоне. Дядя Тим говорил, что это не работа, а учёба, и что за учёбу, вообще-то, платят не ученику, а учителю.
И Полли — девяти лет.
Полли была самая маленькая из старших и самая тихая из всех. Светлые косички. Круглое лицо. Серьёзные голубые глаза, которые смотрели на мир так, будто она заранее знала, что мир сейчас скажет что-нибудь не то, и готовилась его простить. И красный капор. Мать связала его прошлой зимой, по вечерам, после стирки, из шерсти, которую выменяла у старьёвщика на две рубашки Джо. Капор был велик, съезжал Полли на нос, и Полли ходила, задрав подбородок, чтобы видеть дорогу. Из-за этого в Тэннери-корт её звали «маленькая герцогиня». Полли не обижалась. Ей нравилось.
У Полли было одно правило. Она никогда не ела сладкого.
Ни леденцов. Ни пряников. Ни карамели. Ни варенья. Ни сахара в чай. Ни даже пудинга на Рождество — того самого пудинга, ради которого вся Англия весь год терпит своих родственников. Два года назад, в декабре шестьдесят четвёртого, с Полли случилась одна история. Она рассказана в первой книге, и я не буду её пересказывать. Скажу только, что после неё у Полли золотые волосы, которые никогда не потемнеют, и что, когда где-нибудь рядом пахнет малиной, Полли оборачивается, будто её позвали. И что сладкого она не ест.
— Глупости, — говорила мать. — Ешь пряник. Тебе расти надо.
— Не хочу, — говорила Полли.
И отдавала пряник брату Тому. Том не спорил. Том знал, почему она не ест. Он был там, на Пудинг-лейн, в ту ночь.
Он вообще много чего знал, Том Пиклз, тринадцати лет, чего не знали взрослые. И белая прядь у него надо лбом шевелилась, когда рядом было то, о чём взрослые не знали. Шевелилась без ветра.
В пятницу, четырнадцатого декабря, когда ударил мороз, она шевельнулась первый раз за этот год.
Том стоял тогда на Лондонском мосту и смотрел на реку. На первые льдины. И прядь шевельнулась, и Том надвинул кепку пониже и пошёл домой быстрее, чем обычно. И ничего никому не сказал.
Он уже знал, что, когда прядь шевелится, — говорить бесполезно. Надо ждать. Оно придёт само.
Глава вторая. Человек без тени
Лавка «Хоббс. Всякая всячина» на Тули-стрит за год не изменилась ни на волос, — разве что над дверью, рядом со старым медным колокольчиком, появилась ещё одна вещь: картонная табличка, написанная от руки крупными, неровными буквами старика, который плохо видит: «Свечи — от мистера Эшфорда. Даром. Кто мёрзнет — бери».
Ящик со свечами стоял под табличкой, у двери, на улице. Каждый вечер Хоббс выносил его, полный, и каждое утро заносил пустой. Сначала Саутварк не верил и обходил ящик стороной, как обходят капкан. Потом одна вдова взяла свечу — и колокольчик над дверью звякнул чисто. Потом вторая. Потом весь Саутварк. К декабрю шестьдесят шестого ящик пустел за час.
— Мистер Эшфорд, — объяснял Хоббс всем, кто спрашивал, — завёл обычай. С прошлого года. Раз в неделю присылает мне ящик свечей и записку: «Раздать. М. Э.». Я раздаю. А что такое? Банкир. Деньги у него есть. Пусть хоть свечи будут у людей.
В субботу, двадцать второго декабря, в половине одиннадцатого утра, колокольчик над дверью лавки прозвенел три раза подряд — чисто, коротко, весело. Это пришли за нитками трое детей.
Первой вошла Полли Пиклз, в красном капоре, с тремя пенсами в кулаке. Мать послала её за красными нитками — штопать Тому шарф, который он в очередной раз прожёг у жаровни каштанщицы на мосту.
Второй вошёл Питер Пеннингтон, девяти лет.
Год назад он жил в приюте на Тули-стрит, через дорогу, в доме с золотой надписью «Дом Джека и Билли». Теперь он жил на Ломбард-стрит, над банком, в комнате с камином, который горел всю ночь, у мистера Мортимера Эшфорда, банкира, который его усыновил вместе с сестрой. Как это случилось — рассказано во второй книге. Но в Саутварк Питер бегал каждый день — после уроков, которые ему давала гувернантка, и до обеда, который ему давала миссис Пеннингтон, экономка и его родная тётка. В Саутварке были друзья. А друзья, как известно всякому девятилетнему мальчику, важнее гувернанток, обедов и банков.
Он был рыжий, курносый, с веснушками, которые зимой отступали, но не сдавались. Надо лбом торчал вихор, который не слушался ни гребня, ни воды, ни даже мистера Эшфорда, а мистера Эшфорда слушалась вся Ломбард-стрит. Передний зуб у него вырос — новый, большой, кривоватый, — и Питер был этим немного разочарован: дыркой можно было свистеть, а зубом — нет. В кармане курточки (новой, тёмно-синей, с медными пуговицами — подарок мистера Эшфорда на день рождения) у него лежала деревянная лошадка. Её звали Капитан. Год назад у неё появился хвост — настоящий, из конского волоса, на гвоздике, подарок гробовщика мистера Грэйвза, — и с тех пор Капитан, по мнению Питера, стал самой красивой лошадью в Лондоне, красивее даже гвардейских.
Третьим вошёл Тобиас Купер.
Тобиасу было двенадцать лет. Он был подмастерьем у бондаря Сэмюэла Лока на Лиденхолл-стрит — делал бочки. Точнее, пока что делал не бочки, а то, из чего бочки делают: стругал клёпку, гнул обручи, таскал воду, подметал стружку и получал подзатыльники. Он попал к бондарю из того же приюта на Тули-стрит, весной, — приют отдавал старших мальчиков в учение, — и был этим очень горд. На нём был кожаный фартук, длинный, до пят, явно с чужого плеча, — фартук прежнего подмастерья, который вырос и ушёл в матросы. Руки у Тобиаса были в занозах и ссадинах, которые не заживали, потому что каждый день появлялись новые. А под мышкой он всегда носил железный обруч от бочки — старый, ржавый, бракованный, который мистер Лок разрешил ему взять себе. Тобиас катал обруч по улицам палочкой и считал это лучшим развлечением на свете.
Тобиас всё на свете мерил бочками. Это было профессиональное. «Мост длинный — бочек сто, если катить». «Собор высокий — бочек сорок, если ставить». «Гусь тяжёлый — полбочки, если пустой». Когда его спрашивали, сколько ему лет, он отвечал: «Двенадцать. Это три бочки, если по четыре года на бочку». Никто не понимал, что это значит. Тобиас и сам не понимал. Но ему нравилось, как звучит.
* * *
Хоббс отмерил Полли ниток. Красных, шерстяных, двойных — «чтоб надолго, мисс, ваш брат шарфы жжёт, как другие спички». Взял три пенса. Отсыпал Питеру и Тобиасу по два леденца из банки на прилавке, даром. Протянул два леденца Полли — и опустил руку, вспомнив. Полли не ела сладкого. Хоббс это знал. Хоббс всё про всех знал.
Потом старик подошёл к окну.
Окно у Хоббса было небольшое, в мелких переплётах, и выходило на юг, на Тули-стрит, — а через улицу, над приютом, над крышами складов, стояло низкое зимнее солнце. Оно светило прямо в лавку, косо, жёлто, сквозь морозные узоры на стекле, — и в его луче плясали пылинки.
— Встанет Темза, — сказал Хоббс, глядя в окно. — Как в четырнадцатом.
— А что было в четырнадцатом, мистер Хоббс? — спросил Питер.
Хоббс не ответил. Он стоял у окна, сгорбленный, маленький, в митенках, в очках на шнурке, и смотрел на реку, которой не было видно за складами, но которую он, кажется, видел.
А дети смотрели на пол.
Солнце падало через окно на дощатый пол лавки, и на полу лежали тени. Тень от бочки с гвоздями. Тень от прилавка. Тень от банки с леденцами — круглая, с бликом. И три детских тени — длинные, синие, вытянутые от окна к прилавку: Полли в капоре, Питер с вихром, Тобиас с обручем под мышкой.
У Хоббса тени не было.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Солнце светило в лавку. На пол легли три детских тени. У мистера Хоббса тени не было.
Свет падал на него — на его горб, на его белые бакенбарды, на его фартук и на его митенки, — и проходил насквозь. Не сквозь него самого: старик был плотный, настоящий, — он стоял между окном и полом, и его было видно, — но свет точно не замечал его. Обтекал, как вода обтекает камень, и ложился на пол ровным золотым пятном. Там, где у любого человека была бы тень, у Хоббса был свет.
Питер это видел. Питер видел это и раньше — год назад, когда был здесь с Джейн, Томом и Кристофером, и Хоббс показал им. Но тогда было не до того. Тогда пропала тётя Маргарет, и Питер думал только о ней. А теперь он смотрел на золотое пятно на полу под ногами старика, и у него по спине бежал холодок — настоящий, не из книжки, точно кто-то провёл по спине мокрым пальцем.
Тобиас смотрел, открыв рот.
— Мистер Хоббс, — сказал он. — У вас… у вас там…
— Нету, — сказал Хоббс, не оборачиваясь. — Знаю, юноша. Пятьдесят два года как нету.
* * *
Он рассказал им — коротко, как рассказывают старики то, что рассказывали много раз и каждый раз жалели, что рассказали.
Про февраль тысяча восемьсот четырнадцатого. Про лёд от моста до моста. Про палатки, флаги, карусель, медведя. Про быка на вертеле и пряники с Темзы. Про печатный станок, на котором печатали листки «Напечатано на Темзе» по шесть пенсов. Про отца, который торговал на ярмарке с лотка. И про зазывалу.
— Мистер Пэрриш, — сказал Хоббс. — Высокий. Молодой. В пёстром кафтане — лоскуты, как у арлекина. Шляпа с перьями. Медная труба на шее. Голос — как у трёх быков. И улыбка до ушей. Только глаза не улыбались. Глаза у него смотрели не на тебя, а тебе под ноги. Я тогда не понял почему. Теперь понимаю.
— Что он продавал? — спросил Тобиас.
— Лето, — сказал Хоббс. — «Кусочки лета». Лёд. Тёплый, как печёная картошка. Сладкий, как июль. Пахнет клубникой и сеном. Три пенса. «И ещё мелочью, юноша. Потом». — Он помолчал. — Я купил. Мне было шестнадцать. Я мёрз — все мы тогда мёрзли, зима была страшная. А тут — июль. В руке. За три пенса. Кто бы не купил?
— А потом? — спросила Полли.
— А потом я проснулся без тени, — сказал Хоббс просто. — И мне было холодно. Так холодно, мисс, как не бывает от мороза. Изнутри. Точно во мне погасили печку. Отец двенадцать дней меня у огня держал. Растирал. Кормил с ложки. Обнимал по ночам. Я выжил. — Он повернулся от окна и посмотрел на детей. — А одиннадцать других — не выжили. Те, кто тоже купил. В Саутварке и в Ламбете. Дети. В ту же неделю. Приходской лекарь записал — «простуда». Только я-то знаю, что за простуда.
Тишина в лавке стала такой плотной, что было слышно, как тикают ходики на стене и как за окном, на улице, кто-то колет лёд ломом.
— А тень? — спросил Питер. — Где она?
— У него, — сказал Хоббс. — Я ходил к нему. На следующий день. Просил: отдай. Шиллинг принёс — всё, что у меня было. А он смеётся: «На моём льду не продают назад, юноша. Только меняют». А мне нечего было менять. А потом лёд пошёл. И он провалился. Собирал свои ящики с летом — жадный был, не мог бросить — и провалился. Вместе с ящиками. Вместе с тенями. — Хоббс снял очки и протёр их краем фартука. — Его так и не нашли. Говорили — замёрз. А кто замёрз… Вы знаете, куда уходит тот, кто замёрз, мистер Пеннингтон. Вы там были.
Питер кивнул. Он был там. Год назад. В сочельник. По ту сторону инея.
— Он там и сидит, — сказал Хоббс. — Пятьдесят два года. С моей тенью. Со всеми тенями. И ждёт, когда Темза встанет снова.
— Зачем? — спросил Тобиас.
Хоббс надел очки.
— Не знаю, юноша, — сказал он. — Он мне сказал тогда, в четырнадцатом. Я спросил: зачем тебе тени? А он засмеялся — до ушей — и сказал: «Из тысячи теней, юноша, можно сшить одно лето. А мне холодно». Я думал — шутит. Он же всё шутил. А теперь вот думаю: может, и не шутил.
* * *
Дети вышли из лавки молча. Колокольчик над дверью прозвенел им вслед — три раза, чисто.
На улице было солнечно и так холодно, что воздух казался стеклянным. Тени детей лежали на снегу — синие, чёткие, длинные. Полли посмотрела на свою. Тень в капоре. Тень с косичками. Тень, которая шла за ней всю её жизнь, — и которую Полли до этой минуты ни разу не замечала, как не замечают воздух или собственное сердце.
Она подумала: «А ведь она тёплая». И сама удивилась этой мысли.
Тобиас шёл рядом и катал обруч. Обруч звенел по мёрзлой брусчатке. Тобиас молчал. Это было на него не похоже.
— Тобиас, — сказала Полли. — Ты что?
— Ничего, — сказал Тобиас. — Думаю. Лето за три пенса. — Он помолчал. — У меня три пенса есть. Я на нож копил. Мистер Лок сказал — без своего ножа ты не бондарь, а метла.
— Тобиас!
— Я же не куплю, — сказал Тобиас. — Я думаю только. Думать — бесплатно.
Это была присказка мистера Эшфорда. Её знал весь Саутварк — с прошлого года, когда мистер Эшфорд перестал быть самым скупым банкиром Лондона и стал, по выражению Флетчера, «самым странным». Но Полли от этой присказки стало холодно. Холоднее, чем от мороза.
Питер не сказал ничего. Он шёл, засунув руку в карман, и сжимал там лошадку. Так сильно, что гвоздик хвоста впивался ему в ладонь.
Глава третья. Каштанщица
У спуска к реке, с южной стороны Лондонского моста, там, где каменная лестница уходит вниз, к пристаням Святой Марии Овери, сорок лет стояла жаровня Нэнси Уэбб.
Жаровня была железная, на трёх ножках, с решёткой наверху и с дверцей сбоку, чтобы подкладывать уголь. Старая, ржавая, закопчённая до черноты, с отбитой ножкой, которую заменили обломком лома, — она стояла на этом месте так долго, что стала частью моста, как фонари или как гранитные тумбы. Лондонцы, переходившие мост, давно перестали её замечать. Её замечали только в декабре. В декабре на жаровне пеклись каштаны, и запах их — сладкий, дымный, ореховый, рождественский — поднимался по лестнице на мост и ловил прохожих за нос, как рыбак ловит рыбу на крючок.
— Каштаны! — хрипела Нэнси Уэбб. — Горячие! Пенни кулёк! Руки греть — даром!
Это «руки греть — даром» и было причиной, по которой жаровня Нэнси Уэбб простояла сорок лет на самом бойком месте Лондона, хотя городские власти четыре раза пытались её убрать. У Нэнси было правило: каждый, кто подходил к жаровне, мог погреть над ней руки. Бесплатно. Сколько угодно. Хоть весь день. Каштаны — пенни кулёк. А тепло — даром.
Над этим смеялись. «Нэнси, ты разоришься!» — «Не разорюсь. Тепло — оно не моё. Оно от угля. А уголь — от земли. А земля — Божья». И не разорялась. Потому что люди, погревшие руки, почти всегда покупали каштаны. А если не покупали — значит, им нечем было купить. А раз нечем — так пусть хоть погреются.
Нэнси Уэбб было шестьдесят два года. Она была маленькая, широкая, в мужском пальто — драповом, коричневом, с медными пуговицами и с заплатами на локтях, — которое досталось ей от покойного мужа, лодочника Уэбба, утонувшего у Тауэра в пятьдесят первом. На голове — меховая шапка с ушами, тоже мужнина. Из-под шапки торчали седые волосы, жёсткие, как проволока. Лицо — красное, обветренное, в морщинах, как печёный каштан. Руки — чёрные от угля, в ожогах. Голос — хриплый, как у вороны.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Нэнси Уэбб у жаровни на Лондонском мосту. «Руки греть — даром».
И она пела. Всегда, когда пекла. Старые песни — уличные, речные, лодочницкие, — которые никто уже не пел и которых не было в сборниках. Про лодочника, утонувшего у Тауэра. Про девушку, ждавшую моряка. Про королеву, которая плыла по реке на золотой барке. Про чёрного пса Ньюгейта.
И одну — про ярмарку.
* * *
В субботу, двадцать второго декабря, около полудня, к жаровне Нэнси Уэбб подошли трое детей из лавки Хоббса. Подошли — и остановились, потому что Нэнси пела, а когда Нэнси пела, к жаровне не подходили. Это тоже было правило — никем не установленное, но все его знали.
Нэнси переворачивала каштаны на решётке длинной двузубой вилкой и пела, глядя не на каштаны, а на реку — туда, вниз, где у пристаней лежал серый бугристый лёд, а дальше плыли льдины:
Лёд на Темзе, ярмарка спит,
Лето за тень продавец сулит.
Ничего не бери на чужом льду —
Тень потеряешь, найдёшь беду.
Она спела это трижды — каждый раз тише, — и в третий раз голос у неё совсем пропал, и она допела одними губами.
Потом она повернулась к детям. И сказала, как будто они уже давно стояли и разговаривали:
— Хоббс вам рассказал, да? Про четырнадцатый год. Я по глазам вижу. У вас глаза такие, точно вы в лавке у Хоббса ели не леденцы, а лёд.
— Миссис Уэбб, — сказала Полли. — Это про какую ярмарку? В песне?
— Про ту самую, деточка. — Нэнси насыпала в бумажный кулёк горсть каштанов — горячих, лопнувших, дымящихся — и протянула Полли. Даром. — Ешь. Каштаны — не сладкое, тебе можно. Мне Марта говорила, что ты сладкого не ешь. Правильно делаешь. Сладкое — оно на ярмарке. А каштаны — они с жаровни.
Полли взяла кулёк. Каштаны грели ладони сквозь бумагу.
— Про ту ярмарку, — сказала Нэнси, — которая приходит, когда лёд встаёт. Я её видела. Своими глазами. Я тогда была Нэнси Брэдли, и было мне десять лет, как вот тебе почти. Я стояла здесь, на этом самом месте, — отец мой тут лодки сдавал, у этой лестницы, — и видела всё. Как ставили палатки. Как жарили быка. Как печатали листки. И как он кричал.
— Пэрриш? — спросил Тобиас.
Нэнси посмотрела на него долго.
— Пэрриш, — сказала она. — Его так все и звали. Мне лето не досталось — у меня трёх пенсов не было. Слава Богу. А подружка моя, Бетси Прайс, купила. Бетси Прайс, восьми лет, из Ламбета. Ей мать на хлеб дала, а она на лето потратила. — Нэнси перевернула каштаны. — Бетси Прайс умерла девятого февраля. От простуды, сказали.
Тишина. Каштаны трещали на решётке.
— А в последний день, — сказала Нэнси, — когда лёд пошёл, я видела, как он провалился. Стоял на льдине посреди реки, один, в пёстром кафтане, — и набивал карманы. Кусочками своего лета. А льдина уже плыла. И он поднял голову, посмотрел на берег — сюда, на эту лестницу, на меня, — и улыбнулся. До ушей. И затрубил. Один раз. А потом льдина перевернулась.
— И всё? — спросил Питер.
— И всё, — сказала Нэнси. — Только потом, когда льдина перевернулась, на воде остались лежать тени. Я видела. Много теней. Как листья осенью на пруду. Они лежали на чёрной воде — и не тонули. А потом стали уходить вниз, медленно, одна за другой, точно их кто-то тянул за ниточки. А последней ушла маленькая. Девочка в платке. Бетси Прайс.
Полли смотрела на реку. Там, внизу, у пристаней Святой Марии Овери, лежал лёд. Серый, бугристый, неподвижный. И над ним, на солнце, сверкали тысячи мелких искр, как сверкает снег.
— Я эту песню сложила, — сказала Нэнси. — Про ярмарку. Сама. Девчонкой ещё. Чтобы помнили. Пятьдесят лет пою. Сорок лет лёд не вставал, и все смеялись: Нэнси, что ты поёшь, какая ярмарка? А теперь вот он встаёт. — Она кивнула на реку. — И я пою. Пусть слышат. Кто услышит — тот, может, не пойдёт.
— А если пойдёт? — спросила Полли.
Нэнси Уэбб посмотрела на неё. Глаза у старухи были маленькие, светло-голубые, слезящиеся от дыма, и очень добрые.
— Тогда пусть ничего не берёт, — сказала она. — Ни пряника, ни листка, ни лета. Ничего. На чужом льду всё чужое. Даже если кажется, что твоё. Запомнила, деточка?
— Запомнила.
— А ты, юноша? — Нэнси повернулась к Тобиасу.
Тобиас смотрел на реку. Обруч висел у него под мышкой, забытый.
— Запомнил, — сказал он. Не сразу.
Нэнси вздохнула. Она прожила шестьдесят два года у реки и знала, как звучит «запомнил», сказанное не сразу. Так звучит у лодочников, которым говорят «не ходи сегодня на реку, туман», а они отвечают «не пойду» — и идут.
— Ешьте каштаны, — сказала она. — Пока горячие. А руки грейте — даром.
* * *
Дети ушли. Полли — домой, в Тэннери-корт, с нитками и кульком каштанов, который не съела, а отнесла маме. Питер — на Ломбард-стрит, к обеду, которого ему не хотелось. Тобиас — на Лиденхолл, к бондарю, через мост, катя обруч.
На середине моста Тобиас остановился и посмотрел вниз.
Река была белая у берегов и серая посередине. Льдины плыли, тёрлись, шептали. Ничего особенного. Никаких палаток. Никаких огней.
Тобиас достал из кармана три пенса. Две монетки по пенни и две по полпенни. Он копил их с октября — на нож. Подержал на ладони. Монетки были холодные.
Потом убрал обратно в карман.
— Думать — бесплатно, — сказал он вслух. Никому. Реке.
И покатил обруч дальше.
Нэнси Уэбб у жаровни смотрела ему вслед и пела. Тихо, одними губами, ту самую песню. Каштаны на решётке лопались, как маленькие выстрелы.
А на льду, ниже моста, у пристаней Святой Марии Овери, на самом краю, там, где серый лёд переходил в чёрную воду, — на солнце, на одно мгновение, сверкнуло что-то медное. Как раструб трубы.
Нэнси видела. Она перестала петь. Посмотрела туда, долго, щурясь от дыма.
Потом взяла вилку и стала переворачивать каштаны. Руки у неё дрожали.
— Двадцать второе, — сказала она каштанам. — До сочельника два дня.
Глава четвёртая. Ломбард-стрит, год спустя
Банк на Ломбард-стрит, четырнадцать, назывался теперь «Эшфорд и Ко» по-прежнему, но выглядел так, что старые клиенты, заходя, останавливались на пороге и проверяли номер дома.
В конторе было тепло. Камин горел весь день — до краёв, — и решётку перед ним, медную, начищенную до золота, никто больше не боялся трогать. На столе управляющего, за которым когда-то сидел мистер Сайлас Блэкуэлл, сложив синие руки домиком, теперь сидел мистер Уильям Фэрроу, двадцати трёх лет, в тёмно-синем сюртуке и старом горчичном шарфе, и перед ним стоял чайник под вязаным колпаком. Клерков было уже трое — Фэрроу взял двух мальчиков из приюта на Тули-стрит, учеников, по пятнадцать шиллингов в неделю, — и они сидели на высоких табуретах у окна, где когда-то сидел он сам, и писали круглым конторским почерком, и иногда, когда думали, что никто не видит, — Фэрроу видел, — рисовали на полях счетов чертиков. Фэрроу не делал им замечаний. Он сам когда-то писал на полях стихи.
Над дверью висела медная табличка «Эшфорд и Ко. Основан в 1791». Рядом с ней — венок из остролиста с красными ягодами. Венок был на банке впервые за семьдесят пять лет. Клиенты-банкиры с соседних улиц, проходя мимо, смотрели на него так, как смотрят на джентльмена, который пришёл в клуб в розовом жилете.
Мистер Мортимер Эшфорд, шестидесяти лет, сидел в маленькой комнате. Дверь в неё теперь не закрывалась.
* * *
Я обещал в прошлой книге, что не буду рассказывать подробно, как переменился за год мистер Эшфорд. Это было бы скучно, как всякий рассказ о человеке, который стал хорошим: дурные люди интересны своей дурнотой, а хорошие — только тем, что делают. Скажу только самое необходимое.
Он снял перчатки и больше их не надевал. Руки у него оказались длинные, бледные, с тонкими пальцами, — руки, которые тридцать лет держали только перо и никогда ничего тёплого, — и он теперь всё время что-нибудь ими трогал: ручку чайника, спинку кресла, вихор Питера. Точно проверял, что вещи на самом деле тёплые.
Он носил красный шарф. Тот самый, связанный двойной резинкой, с узелком на конце, который миссис Пеннингтон нашла на чердаке в сундуке из Кента. Шарф был старый, вытертый, в двух местах заштопанный — Джейн заштопала, — и носил он его не снимая, даже в конторе, даже за столом, даже, говорили злые языки, во сне. Злые языки опять ошибались только наполовину.
Он ел мясо. По воскресеньям. И пил чай. Каждый день. С сахаром. Чай стоил три шиллинга фунт. Он считал по-прежнему — он не мог не считать, это было в нём, как кровь, — но теперь он считал и то, на что раньше не обращал внимания. Сколько стоит мешок угля для вдовы на Юнион-стрит. Сколько стоит одеяло для приютского ребёнка. Сколько стоит ящик свечей для лавки Хоббса. И, сосчитав, — платил. Он говорил, что это лучшее вложение капитала, какое он делал в жизни, потому что процент на него выплачивается немедленно и наличными, а именно — в виде того, что, проходя по Тули-стрит, он слышит, как дети в окнах приюта кричат «Морти! Морти!» и машут ему.
Он купил дом в Кенте. Старый кирпичный дом под Севеноуксом, с низкими потолками и высокими трубами, тот самый, где когда-то жил мальчик Мортимер с нянькой Маргарет. Дом стоял пустой, его ремонтировали, и в нём было двенадцать каминов, и мистер Эшфорд ездил туда каждую субботу смотреть, как кладут печи. Он хотел переехать туда к лету, с детьми. Он говорил об этом так, как другие люди говорят о рае: тихо, с недоверием, как о чём-то, что может не случиться.
И он смеялся. Не часто, не громко, — неумело, хрипло, как скрипит давно не открывавшаяся дверь. Но смеялся. Особенно когда Питер рассказывал за обедом, что было в Саутварке. Питер рассказывал каждый день. Мистер Эшфорд спрашивал: «Ну, Питер? Рассказывай. Что сегодня было?» — и Питер рассказывал, размахивая ложкой, а мистер Эшфорд слушал, и смеялся, и иногда — Джейн это видела — у него блестели глаза.
* * *
Джейн Пеннингтон в декабре шестьдесят шестого было четырнадцать лет.
Она выросла за год — вытянулась, похудела, стала ещё серьёзнее. Тёмные косы она теперь укладывала вокруг головы, как взрослая. Зелёное перешитое платье сменилось синим, новым, шерстяным, из лавки на Чипсайде, — мистер Эшфорд выбирал сам и выбирал так долго, что приказчик чуть не сошёл с ума, — но Джейн по воскресеньям всё равно надевала зелёное. На шее, на шнурке, — медный напёрсток.
Она училась у гувернантки — мисс Пруденс Локвуд, которую мистер Эшфорд нанял для детей по рекомендации сэра Амброуза Уиндема, «с условием, что вы её у меня не украдёте, Морти, она мне нужна, чтобы меня поправлять». Мисс Локвуд приходила на Ломбард-стрит по утрам и учила Джейн французскому, истории, географии, арифметике и тому, что она называла «благоразумием». Джейн училась хорошо. Арифметику она знала лучше, чем мисс Локвуд, — сказывалось, как говорил мистер Эшфорд, «банковское воспитание», — и иногда помогала Фэрроу сводить балансы в конторе внизу.
А по понедельникам, средам и пятницам Джейн ходила в приют на Тули-стрит. Помогать миссис Хиггинс. Штопать носки. Учить маленьких читать. Она не могла иначе. Там были дети, у которых не было мистера Эшфорда.
Джейн была счастлива. Она сама не знала, что это так называется, — она никогда раньше не была счастлива и не знала, как это бывает, — но по ночам она больше не плакала у круглого окна. У неё не было круглого окна. У неё было большое окно в комнате на Ломбард-стрит, с видом на крыши Сити, с камином, который горел всю ночь. И в этом окне в Двенадцатую ночь прошлого года мороз нарисовал на стекле одну петлю — маленькую, аккуратную, — и она не таяла до весны.
* * *
Но в декабре шестьдесят шестого Джейн беспокоилась.
Она беспокоилась о Питере.
Питер был счастлив — по-своему, по-девятилетнему, шумно, весело, на всю Ломбард-стрит. Но Джейн знала брата. Она знала, что он счастлив не весь. Что где-то в нём, глубоко, там, где у людей хранятся самые важные вещи, — осталось что-то от того, что было год назад. От той недели, которую он провёл по ту сторону инея, во дворце, у ног тёти Маргарет, рассказывая ей, что было за день.
Он об этом не говорил. Никогда. Ни ей, ни мистеру Эшфорду, ни Тому, ни Полли. Но Джейн видела, как он смотрит на окна по утрам, когда на них морозные узоры. Долго. Внимательно. Как будто читает.
И ещё Джейн видела, что Питеру холодно.
Не всегда. Не сильно. Но с того Нового года, когда мистер Эшфорд привёл его из-за инея за руку, — Питер мёрз чаще других. Он садился ближе всех к камину. Он надевал два свитера. Он спал под тремя одеялами. Доктор Прайор, которого Джейн однажды привела, послушал Питера, постучал ему по спине, посмотрел горло и сказал, что мальчик здоров, совершенно здоров, а мёрзнут, мол, все рыжие, у них кожа тонкая. Джейн не поверила. Медный напёрсток на её шее, когда она думала о брате, — не холодел. Но и не теплел. Он был просто медный. Точно ждал.
В пятницу, двадцать первого декабря, вечером, Джейн спросила Питера прямо — за ужином, при мистере Эшфорде и миссис Пеннингтон:
— Питер. Тебе холодно?
Питер положил ложку.
— Немножко, — сказал он.
— Почему?
Питер подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить на серьёзный вопрос, — это у него было от тёти Маргарет.
— Там было тепло, — сказал он. — У тёти. Снег тёплый. И когда я ушёл — оно со мной не пошло. Тепло. Оно там осталось. А здесь — огонь. Огонь — он снаружи греет. А там — грело изнутри.
Мистер Эшфорд посмотрел на Джейн. Джейн посмотрела на мистера Эшфорда.
— Питер, — сказал мистер Эшфорд осторожно. — Ты ведь не хочешь… туда? Обратно?
— Нет, — сказал Питер. — Там хорошо, но там всё забываешь. Я не хочу забывать. Я хочу помнить. — Он взял ложку. — Просто холодно. Немножко. Можно ещё хлеба?
Миссис Пеннингтон дала ему хлеба. И ещё один свитер, вечером, — тёплый, серый, двойной вязки, который она связала сама, впервые за двадцать лет, по образцу, который ей показала Джейн. Двойная резинка у неё по-прежнему не получалась. Но свитер вышел тёплый.
Питер надел его и сказал, что теперь хорошо.
Джейн не поверила.
А на следующее утро, в субботу, двадцать второго, Питер убежал в Саутварк — к Хоббсу, к Полли, к Тобиасу, — и вернулся к обеду с лицом, которое Джейн видела у него только один раз в жизни: год назад, в сочельник, когда кебмен Флетчер пел под фонарём песню про иней, и Питер спросил: «А отвечать можно?»
Глава пятая. Сочельник
Двадцать четвёртого декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года Лондон проснулся при двадцати двух градусах мороза по Цельсию — если считать по-европейски, как считал доктор Прайор, получивший образование в Эдинбурге, — или при семи градусах ниже нуля по Фаренгейту, как считали все остальные, — и решил, что это не повод отменять Рождество.
Мороз был такой, что стёкла в окнах лавок на Чипсайде лопались по ночам с сухим треском, как ломаются сосульки. Такой, что вода в вёдрах водовозов замерзала, пока они несли её от колонки до кухни. Такой, что колокола церквей звучали иначе — звонче, тоньше, хрупче, — и звонари боялись, что колокола треснут. Такой, что лошади омнибусов ходили в попонах, а кебмены — в двух пальто, одно на другом, и выглядели как медведи на облучках. Такой, что констебли получили разрешение стоять на постах не по четыре часа, а по два. Такой, что в работных домах раздавали не одно одеяло на койку, а два. Такой, что в «Таймс» вышла передовица под заголовком «Великий мороз», в которой говорилось, что последний раз такой холод в Лондоне был в 1814 году, и что тогда Темза встала целиком, и была ярмарка, и что сейчас, конечно, такого быть не может, потому что, — далее следовало всё то же объяснение про мосты, набережные и тёплые стоки, которое я уже приводил.
Вечером того же дня на Лондонском мосту стояла толпа и смотрела вниз. Река у южного берега встала от Саутваркского моста до самого Тауэра. Встала вся, до середины. И середина — тоже почти встала: между льдинами оставались только узкие чёрные трещины, которые к вечеру затягивало ледком.
«Таймс» ошибся. Как ошибаются все учёные люди, когда объясняют, почему чудо невозможно.
* * *
Но Лондону было не до Темзы. Лондон праздновал.
Сочельник в тот год был такой, какой бывает раз в жизни — когда мороз и праздник сходятся вместе, и праздник побеждает. Улицы гудели. Лавки торговали до полуночи. На каждом углу стояли жаровни — каштанщики, печёная картошка, горячий имбирный пунш, горячий суп из бычьих хвостов — и у каждой жаровни толпились люди, грели руки, ели, смеялись, дышали паром. Колядовщики ходили от дома к дому, с фонарями на палках, в шарфах до глаз, и пели так, что пар изо ртов поднимался над ними облаком, похожим на нимб. Мальчишки раскатали на Чипсайде ледяную дорожку длиной в сто ярдов — от Сент-Мэри-ле-Боу почти до самого Банка, — и катались по ней всем Сити: клерки, лавочники, рассыльные, даже, говорили, один олдермен, который проехал по ней на спине, потеряв цилиндр, и встал, и раскланялся, и уехал ещё раз. На Лиденхолле разбирали последних гусей по любой цене. На Ковент-Гардене продавали последние ёлки — по два шиллинга, потому что ёлок не хватало.
На Тули-стрит пекарь Хамфри Бэйкер, круглый, как каравай, с мукой в бровях, вынес к приюту три корзины булок — на одну больше, чем в прошлом году, «потому что мороз, а на морозе дети едят вдвое».
Джон Флетчер водил колядовщиков. Это был уже второй его сочельник с приютскими, и он считал, что традиция утвердилась, а значит, теперь это навсегда. Он шёл впереди с фонарём, огромный, в пледе, с инеем в рыжей бороде, а за ним шли двенадцать приютских детей в серых шарфах. Пели «Придите, верные» и «Доброго короля Вацлава». А под фонарём на углу Тули-стрит и Морган-лейн Флетчер, как в прошлом году, остановился и спел свою — про иней, четыре строчки, трижды, каждый раз тише.
Песня была другая, чем у Нэнси Уэбб. Но Полли, которая шла с колядовщиками в своём красном капоре, подумала, что песни похожи. Как сёстры. Одна — про окно. Другая — про лёд. И обе — про то, что не надо брать.
* * *
На Ломбард-стрит в тот вечер мистер Эшфорд велел затопить в доме все камины. Все пять. В его доме над банком их было пять — и год назад он топил один, в конторе, и тот одной головнёй. А теперь горели все пять, и в доме было так тепло, что миссис Пеннингтон открывала форточки, чтобы не угорели, и мистер Эшфорд их закрывал, чтобы не простудились, и они ходили друг за другом по дому и открывали и закрывали форточки, пока не встретились у последней и не рассмеялись оба — впервые за двадцать три года — одновременно.
Вечером мистер Эшфорд отпустил Питера и Джейн в Саутварк — к Пиклзам, на сочельник. Флетчер повёз их в кебе. Мисс Пудинг шла рысью, потому что был сочельник и потому что везла детей.
Через мост ехали медленно — мост был запружен людьми, которые стояли у парапета и смотрели на реку. Флетчер ругался на них басом, люди оглядывались, улыбались и не уходили.
— Что там? — спросила Джейн, высунувшись из окна кеба.
— Лёд, мисс, — сказал Флетчер с облучка. — Встал. Вся Темза. Как в четырнадцатом. Мне бабка рассказывала. — Он помолчал. — Плохо это, мисс. Не к добру.
* * *
У Пиклзов в сочельник было то, что бывает у Пиклзов в сочельник: тесно, шумно, тепло и пахнет мылом, луком и еловыми ветками, которые Джо Пиклз принёс с Боро и развесил над дверью и над окном.
Гуся ещё не было — гуся жарят на Рождество, — но была колбаса дяди Тима, и печёная картошка, и горячий чай, и пряники для всех, кроме Полли. Были все: Джо и Марта, Лиззи, Нэд, близнецы, маленькая Энни, Том и Полли. И гости — Джейн и Питер. И Тобиас Купер, который пришёл с обручем и с лицом человека, у которого есть тайна, которую он изо всех сил не рассказывает.
Дядя Тим пришёл поздно, в девять, с мороза, весь в инее, как дед Мороз в котелке. Он вынул из-за пазухи жестяную коробку с колбасками, положил на стол и сказал, что был в Скотленд-Ярде, на полке номер двести четырнадцать, и что коробочка на месте и не вскрыта, а значит, Рождество будет спокойное.
— Проверяешь каждый сочельник? — спросила Марта.
— Каждый, — сказал дядя Тим. — До конца жизни.
Том посмотрел на дядю. Дядя посмотрел на Тома. Они оба знали, что в коробочке. Больше в этой комнате не знал никто, кроме Полли. Полли смотрела в тарелку.
Около десяти Том вызвался проводить Джейн и Питера до моста, где их ждал кеб Флетчера. Полли пошла с ними. Тобиас — тоже, хотя ему было в другую сторону.
На мосту было пусто. Толпа разошлась — мороз загнал всех по домам. Фонари горели в морозной мгле жёлтыми пятнами, и под ними на мостовой лежал иней, сверкавший, как сахар. Тишина была такая, что слышно было, как шуршат льдины внизу, — нет, уже не шуршали. Река встала. Вся. Белая, бугристая, неподвижная. И молчала.
Посреди моста Том остановился.
Полли, шедшая за ним, налетела на него и чуть не упала.
— Том?
Том не ответил. Он смотрел назад — на Сити. Белая прядь у него надо лбом шевелилась, хотя ветра не было.
Полли посмотрела туда же.
Над Монументом, над золотым бронзовым пламенем на верхушке колонны, горела звезда. Бело-голубая. Холодная. Яркая — ярче всех звёзд в небе, ярче фонарей на мосту. И она не мигала. Все звёзды мигают. А эта стояла.
— Звезда Джека, — сказал Том.
Джейн смотрела на звезду. Год назад, в этот самый вечер, она её не видела — она была в театре, в костюме Снежной королевы, и не знала, что звезда горит для неё. Для Питера. Теперь видела.
— Опять, — сказала она тихо. — Опять какому-то ребёнку.
— Какому? — спросил Питер.
Том не ответил. Он смотрел уже не на звезду. Он смотрел вниз, на реку.
На льду, ниже моста, у южного берега, у пристаней Святой Марии Овери, горели огни.
Много огней. Жёлтые, красные, зелёные. Они стояли рядами — как палатки, как улица палаток. Между ними не спеша кружилось что-то круглое, всё в фонариках — карусель. Над огнями развевались флаги — маленькие, треугольные, на шестах. И тонкий, далёкий, как из-под воды, — над рекой летел голос. Весёлый. Зычный. Как труба.
— Лето! Кому лето! Кусочек лета — три пенса! Среди зимы — июль! Подходи, не робей!
Тобиас схватился за парапет.
— Вот, — сказал он. Голос у него дрожал. — Я же говорил. Я же вчера видел. Вы не верили.
— Ты вчера видел? — Том повернулся к нему. — Тобиас?
— С моста. Ночью. Я шёл от мистера Лока. Видел огни. Думал — показалось.
Джейн смотрела вниз, на огни, — и не видела их. Она видела лёд. Серый, тёмный, пустой лёд, без единого огонька. Она перевела взгляд на брата. Питер видел. Он стоял у парапета, вцепившись в него обеими руками, и смотрел вниз, и в его глазах отражались жёлтые, красные, зелёные огни — маленькие, как бусинки.
— Я не вижу, — сказала Джейн. — Том. Я ничего не вижу. Только лёд.
— Взрослые не видят, — сказал Том. — Сытые не видят. Видят дети. И бедные. И те, кто… — он посмотрел на Питера, — и те, кто там был.
— Мне четырнадцать, — сказала Джейн.
— Ты теперь сытая, — сказал Том. Не зло. Просто как факт. — И взрослая. А он — видит.
Мимо них по мосту проехал кеб. Потом прошёл констебль Уоттс, толстый, в двух пальто, похлопывая себя по бокам. Он посмотрел на детей у парапета, потом вниз, на реку, — и ничего не увидел. Только лёд.
— Домой, детки, — сказал он. — Мороз. Сочельник. Домой.
Голос над рекой кричал: «Лето! Кому лето!»
Полли взяла брата за руку. Рука у Тома была холодная.
— Том, — сказала она. — Это она. Ярмарка. Из песни.
— Вижу, — сказал Том.
Он постоял ещё минуту, глядя на огни. Потом сказал — коротко, как говорил дядя Тим:
— Домой. Все. Быстро. Джейн, Питер — к Флетчеру, в кеб, и на Ломбард-стрит. Тобиас — со мной, я тебя до Лиденхолла доведу. Полли — домой. И никому ни слова. Слышите? Никому.
— Почему? — спросил Тобиас.
— Потому что нам не поверят, — сказал Том. — А если поверят — то пойдут смотреть. А на чужом льду смотреть — тоже брать.
Они разошлись. Питера Джейн вела за руку до самого кеба и держала так крепко, что Питер ойкнул.
А звезда над Монументом смотрела им вслед, не мигая. Она горела всю ночь. Она горела двенадцать ночей подряд — до самого Крещения. И каждый вечер её видели с моста двое: длинный мальчик в красном шарфе с белой прядью и маленькая девочка в красном капоре.
Больше её не видел никто.
Интерлюдия. Пятьдесят два года
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.