
Глава первая. Темза замерзает
Давным-давно, когда по Лондону ездили конные омнибусы — большие общие кареты, вроде автобусов, только с лошадьми, — а газета стоила пенни, одну медную монетку, пришла зима тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. Такой холодной зимы в Лондоне не помнили давно.
Мороз ударил в середине декабря. Он ударил ночью, без предупреждения, как бьёт часы на башне. Утром люди вышли из домов — и ахнули. Воробьи сидели на карнизах, распушившись, круглые, как пуговицы. Лошади фыркали белым паром. У мальчишек-газетчиков к полудню звенели уши. А Темза у Лондонского моста встала.
То есть встала не вся. Посередине ещё текла чёрная вода. Но у берегов, у пристаней, у каменных быков моста лёд лёг толстой серой коркой. А по середине плыли льдины — круглые, как блины на масленой неделе. Они тёрлись друг о друга и шептали.
— Как в четырнадцатом году, — говорили старики на набережной. — Вот увидите. Встанет. И будет ярмарка.
— Какая ярмарка? — спрашивали мальчишки.
— Морозная! На льду! С каруселями!
Старикам никто не верил. Старикам вообще редко верят. Особенно когда они правы.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Зима 1866 года. Темза у Лондонского моста покрылась льдом, а над Монументом зажглась звезда.
А Лондон готовился к Рождеству. На рынке Лиденхолл гуси висели рядами, белые и толстые. Гусь стоил семь шиллингов. В лавках продавали изюм, апельсины и ёлки по шиллингу. Шиллинг — это серебряная монета, в нём двенадцать пенсов. Торговцы каштанами стояли на углах у жаровен и кричали: «Горячие! Пенни за кулёк!» От жаровен шёл такой запах, что даже лошади у кебов, наёмных карет, поворачивали головы.
В Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз. Но жаровни на углах — для всех одни.
За Лондонским мостом, в Саутварке, в Тэннери-корт, жили Пиклзы. Две комнаты на втором этаже, четыре шиллинга в неделю. Отец — столяр Джо, большой и чёрнобородый. Мать — прачка Марта, в синем платке. И дети: много детей. Самую младшую из старших звали Полли.
Полли было девять лет. У неё были светлые косички и красный капор — шляпка на лентах, — который съезжал ей на нос. Поэтому Полли ходила, задрав подбородок, как маленькая герцогиня.
У Полли было одно правило. Она никогда не ела сладкого. Ни леденцов, ни пряников, ни даже пудинга на Рождество. Два года назад с ней случилась одна история — о ней рассказано в другой книге, — и с тех пор Полли смотрела на сладости так, как смотрят на собаку, которая один раз уже укусила.
— Глупости, — говорила мама. — Ешь пряник.
— Не хочу, — говорила Полли.
И отдавала пряник брату Тому. Том не спорил. Том знал.
Глава вторая. Человек без тени
В субботу, двадцать второго декабря, Полли пошла в лавку Хоббса за нитками. С ней пошли двое мальчишек: Питер Пеннингтон и Тобиас Купер.
Питеру было девять лет. Год назад он жил в приюте на Тули-стрит. А теперь жил в большом доме на Ломбард-стрит, у мистера Эшфорда, банкира, который его усыновил. Но в Саутварк он бегал каждый день. Там были друзья. Он был рыжий, с вихром, который не слушался гребня, а в кармане носил деревянную лошадку. Её звали Капитан, и у неё недавно появился хвост.
Тобиасу было двенадцать. Он служил подмастерьем, то есть учеником, у бондаря на Лиденхолле: делал бочки. На нём был кожаный фартук до пят, руки в занозах, а под мышкой — железный обруч от бочки. Обруч он катал по улице палкой. Тобиас всё на свете мерил бочками.
— Мост длинный, — говорил он, — бочек сто, если катить.
Лавка «Хоббс. Всякая всячина» стояла на Тули-стрит, напротив приюта. Над дверью висел медный колокольчик. Он звенел чисто, когда входил честный человек. А когда нечестный — дребезжал, как ложка в пустой кастрюле. Это знал весь Саутварк.
Колокольчик прозвенел три раза. Чисто.
Хозяин, мистер Эбенезер Хоббс, был очень старый и сгорбленный. Белые бакенбарды на щеках, вязаные митенки без пальцев, очки на шнурке. Он отмерил Полли красных ниток. Потом посмотрел на улицу, на реку, и сказал:
— Встанет Темза. Как в четырнадцатом.
— А что было в четырнадцатом? — спросил Питер.
Хоббс вышел из-за прилавка и встал у окна. Низкое зимнее солнце светило прямо в лавку. На пол легли тени детей: Полли в капоре, Питер с вихром, Тобиас с обручем. Три синие тени, длинные, до самого прилавка.
У мистера Хоббса тени не было.
Свет падал на него, обтекал его горб, его бакенбарды, его фартук — и ложился на пол ровным пятном. Словно старика там и не было.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Солнце светило в лавку. На пол легли тени детей. А у мистера Хоббса тени не было.
— Это с четырнадцатого года, — сказал Хоббс. — С Морозной ярмарки. Мне было шестнадцать. На льду стояли палатки, крутились карусели, жарили быка. А зазывала, мистер Пэрриш, в пёстром кафтане, с медной трубой, продавал «кусочки лета». Тёплые, как печёная картошка. Сладкие, как июль. Три пенса. «И ещё мелочью, юноша, потом». Я купил. А утром у меня не было тени.
— Совсем? — спросил Тобиас.
— Совсем. Пятьдесят два года без тени, — сказал Хоббс. — Я привык. Никто не наступит. Только холодно. Всегда немножко холодно, понимаете? Тень — она ведь тёплая. Это никто не знает, пока не потеряет.
Дети вышли из лавки молча.
У Лондонского моста, у спуска к реке, стояла каштанщица Нэнси Уэбб. Старая, в мужском пальто и в шапке с ушами. Перед ней — жаровня на ножках, красная от углей. Нэнси пекла каштаны и пела. Она всегда пела, когда пекла. Голос у неё был хриплый, как у вороны, но песни она знала старые.
Лёд на Темзе, ярмарка спит,
Лето за тень продавец сулит.
Ничего не бери на чужом льду —
Тень потеряешь, найдёшь беду.
— Миссис Уэбб, — сказала Полли. — Это про какую ярмарку?
— Про ту самую, — сказала Нэнси Уэбб и протянула ей кулёк каштанов. Даром. — Которая приходит, когда лёд встаёт. Я её видела, девчонкой. Ешь, деточка, каштаны — не сладкое, тебе можно.
Глава третья. Звезда и огни
В сочельник, накануне Рождества, Лондон сошёл с ума от радости.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.