
Глава 1. Место для гостя
Матвей позвонил в начале девятого.
— Сейчас приеду, — сказал он. — Разговор не телефонный.
На выпускном он отвечал у нас за безопасность и второй день сверял списки гостей. Приехал он через сорок минут. За это время я успела вымыть две чашки, которые стояли в раковине с воскресенья, и три раза переодеться. Сначала я сняла рабочую блузку и надела платье. Потом посмотрела в зеркало и решила, что в платье похожа на женщину, которая весь вечер ждет мужчину. Надела блузку обратно. Потом все-таки снова надела платье. Я ведь и правда его ждала. Ужина у меня не было. Был сыр, половина батона и банка оливок, которую мне подарил клиент еще на Новый год. Я выложила все это на тарелки и решила, что ужин — это прежде всего настроение.
Он поднялся на пятый этаж пешком, хотя лифт работал, и еще с порога протянул мне прозрачную папку.
— Сначала дело, — сказал он.
— А поужинать?
— Поужинать потом. Я голодный, но не настолько, чтобы забыть, зачем ехал.
В папке лежали два приглашения. Наши, я узнала бы их с закрытыми глазами. Плотная кремовая бумага, золотая полоска по краю, герб лицея в углу. Эти приглашения мы печатали на каждого гостя выпускного, вписывали имя и номер стола. Двести штук. Рита ругалась с типографией из-за оттенка золота две недели и победила.
На обоих приглашениях было одно и то же. «Уважаемая Марина Олеговна Ветлугина! Ждем вас 27 июня в 18:00 в ресторане „Причал“. Стол 4».
— Ну и что? — сказала я. — Задвоилось. Так бывает. Программа печатает приглашение на каждое место. Если человек приходит с гостем, а имя гостя не указали, она ставит имя хозяина второй раз. Рита потом исправляет руками.
— Я знаю, как работает ваша программа, — сказал Матвей. — Я ее сегодня полдня изучал. Дело не в том, что задвоилось. Дело в том, на кого.
Он сел на табуретку у стола и положил рядом телефон. На экране была открыта новостная страница. Старая, с желтоватой рамкой, какая бывает у городских сайтов, которые не обновляли лет десять.
«В Верхневолжске в Волге найдено тело учительницы лицея №1. Как сообщили в полиции, женщина 44 лет, предположительно, упала с дебаркадера в ночь выпускного вечера. Признаков насильственной смерти не обнаружено».
Дата была прошлогодняя. Двадцать девятое июня. Фамилии в заметке не было. Под ней кто-то в комментариях написал «Марина Олеговна, светлая память, лучший учитель», и еще сорок человек поставили сердечки.
Я перечитала заметку два раза. В первый раз я просто читала. Во второй искала, где тут ошибка. Ошибки не было.
— Лицей номер один, — сказала я. — Наш лицей.
— Ваш лицей, — согласился Матвей. — Учительница литературы. Классный руководитель того класса, который в эту субботу выпускается. Год назад они были в десятом. А она пришла на выпускной к прошлогодним одиннадцатым, она у них тоже вела литературу. Ушла с банкета, и утром ее нашли в реке. А в эту субботу у нее стол номер четыре. И гость.
Я села напротив.
— Подожди, — сказала я. — Может, это другая Ветлугина. Мало ли. Сестра, тезка.
— Марина Олеговна? Ветлугина? В том же лицее? — Матвей пожал плечами. — Я проверил, кого смог. Другой Марины Олеговны Ветлугиной в городе нет. Эта была одна. Была.
Я взяла приглашение и повернула его к лампе, как будто под другим углом имя могло поменяться. Обычное приглашение. Золото того самого оттенка, за который Рита воевала.
После истории с медведем у меня не было ни одного заказа. Совсем. Клиенты, которые много лет звонили мне сами, вдруг вспомнили, что у них в этом году скромный юбилей, без размаха, в узком кругу, спасибо, Василиса Андреевна, мы вам обязательно позвоним. Мы сидели в агентстве втроем, Рита, Костя и я, и пересчитывали, на сколько месяцев хватит денег на аренду. Выходило на три. Потом, в начале июня, позвонил председатель родительского комитета лицея Эдуард Ремезов и сказал, что им нужен выпускной под ключ. Банкет на двести человек, ведущий, оформление, ночью теплоход по Волге и салют на рассвете. Бюджет он назвал так спокойно, как называют номер квартиры. Я тогда положила трубку и минуту сидела, не двигаясь, чтобы не спугнуть удачу.
Теперь эта удача лежала на столе в двух экземплярах.
— Кто ее вписал? — спросила я.
— Это я у тебя хотел спросить. В списке от лицея ее нет. Список от лицея я сверил весь, по каждой фамилии. А в вашем общем списке она есть. Значит, добавили у вас.
Я набрала Риту. Было без двадцати десять. Рита ответила на втором гудке, бодрым голосом человека, который еще не ложился и не собирается.
— Рита, у нас на выпускном Ветлугина Марина Олеговна. Стол четыре. Кто ее вписал?
В трубке было слышно, как Рита что-то пишет и одновременно ест.
— Я вписала, — сказала она. — Во вторник. Позвонила женщина, говорит: «Я из родительского комитета. Марина Олеговна будет с гостем, впишите их за стол к учителям». Я и вписала. Учителей у нас и так четырнадцать человек, одним больше.
— Как ее зовут, эту женщину?
Рита замолчала. Я слышала, как она перестала жевать.
— Она не сказала. Сказала «из комитета». Я подумала, это кто-то из мам. Там их двенадцать, Василиса Андреевна, я половину по голосу не различаю. А что случилось?
— Номер остался?
— Остался. Я всегда записываю. Сейчас.
Она продиктовала номер. Я записала его на салфетке.
— Рита, — сказала я. — Ты знаешь, кто такая Марина Олеговна Ветлугина?
— Учительница, наверное. Раз за учительский стол.
— Она умерла год назад.
Рита помолчала так долго, что я проверила, не прервался ли звонок.
— Я не знала, — сказала она тихо. — Честное слово, я не знала. Я сейчас уберу. Сейчас же. Я в офис приеду и уберу.
— Ничего не убирай. Ничего вообще не делай. Ложись спать.
— Я не усну.
— Тогда не спи, но ничего не трогай. Завтра в девять поговорим.
Я положила телефон на стол. Матвей смотрел на меня и молчал. Это он умел лучше всех, кого я знала: молчать, пока я не заговорю сама.
— Ну что, — сказала я. — Вариант первый: кто-то из мам перепутал. Сидела со старым списком учителей и продиктовала не ту фамилию.
— А «с гостем» она тоже перепутала?
— Вариант второй — это шутка. Выпускники так шутят. Им восемнадцать, они и не такое придумывают.
— Выпускники звонят в агентство и представляются мамами из комитета? — Матвей покачал головой. — Может быть. Но голос у нее, как Рита говорит, взрослый.
— Рита этого не говорила.
— Рита сказала «я подумала, это кто-то из мам». Если бы звонила девочка, Рита бы так не подумала.
Я хотела возразить и не нашла чем. Он был прав, и это раздражало. Я так и не привыкла, что он бывает прав чаще, чем мне удобно.
— Вариант третий, — сказала я. — Кто-то хочет, чтобы на выпускном все вспомнили, как она умерла.
— Вот, — сказал Матвей. — Вот теперь мы с тобой думаем одинаково.
Я набрала Льва Аркадьевича. Он ответил сразу, хотя в такое время обычно смотрел футбол и на звонки не отвечал.
— Душа моя, — сказал он. — Если ты звонишь в десять вечера, значит, у тебя или новый заказ, или новый покойник. Я надеюсь на заказ.
— Лев Аркадьевич, вам что-нибудь говорит фамилия Ветлугина?
В трубке стало тихо. Даже телевизор у него замолчал. Наверное, он выключил звук.
— Марина, — сказал он. — Марина Олеговна. Я вел тот выпускной, душа моя. Прошлогодний. Директор лицея попросил меня по старой памяти, я у него когда-то свадьбу вел. Это было не от нашего агентства, я сам. Почему ты спрашиваешь?
— Она у нас в списке гостей на эту субботу.
— В каком смысле?
— В прямом. Стол четыре, с гостем.
Лев Аркадьевич помолчал опять.
— Нехорошо, — сказал он наконец. — Очень нехорошо. Я ее помню. Красивая была женщина, рыжая. Плащ у нее был желтый, такой, знаешь, как у рыбаков. Она весь вечер в нем ходила, хотя дождь кончился еще днем. И ушла рано, до полуночи. Я еще удивился. Учительница, которую выпускники на руках носили, а уходит до напутствия. А утром мне позвонили и сказали. Под старым дебаркадером, у «Причала». Там двести метров от ресторана.
— И что тогда говорили?
— Что говорят в таких случаях, душа моя? Ночь, мокрые доски, женщина одна. Поскользнулась. Говорили, что выпила. Я в это не очень верил, она весь вечер пила минеральную воду, я сам ей наливал, когда тост был за учителей. Но меня никто не спрашивал. — Он вздохнул. — Ты что, будешь этим заниматься?
— Я пока ничего не делаю. Я пока пытаюсь понять, что у меня в списке.
— У тебя в списке беда, — сказал Лев Аркадьевич. — Убери ее, душа моя. Убери и забудь. Мы с тобой после медведя еще не отдышались.
Он сказал это так серьезно, что я пообещала подумать, и мы попрощались. Матвей все это время сидел и резал сыр. Он нарезал его маленькими ровными кубиками, все одного размера.
— Ремезов, — сказала я. — Он председатель комитета. Если звонила мама из комитета, он должен знать, кто.
— Звони, — сказал Матвей. — Только громкую связь включи.
Ремезов ответил после шестого гудка. Голос у него был недовольный, в трубке шумела вода, как будто я застала его в ванной.
— Василиса Андреевна, у вас что-то срочное? Я завтра с утра в лицее, давайте утром.
— Эдуард Александрович, буквально минуту. У нас в списке гостей появилась Ветлугина Марина Олеговна. Добавили по звонку якобы от вашего комитета. Вы не знаете, кто мог звонить?
Шум воды прекратился. Секунды три в трубке было совсем тихо.
— Кто? — переспросил Ремезов.
— Ветлугина. Марина Олеговна.
— Уберите, — сказал он. Голос у него стал другой, сухой и быстрый. — Немедленно уберите. И никому об этом ни слова. Ни директору, ни учителям, никому. Вы меня поняли?
— Я поняла. А кто мог звонить?
— Понятия не имею. Какая-то идиотка. Уберите, Василиса Андреевна. Мы вам платим за праздник, а не за… — Он не договорил. — Спокойной ночи.
И отключился.
Мы с Матвеем посмотрели друг на друга.
— Он не спросил, кто такая Ветлугина, — сказал Матвей. — И не удивился, что она в списке. Он испугался, что о ней узнают.
— Может, он просто бережет выпускников. Им восемнадцать, у них праздник. Год назад у них погибла классная. Зачем им это за столом номер четыре?
— Может быть, — сказал Матвей. — А может быть, он бережет себя.
Я встала, включила чайник и стала смотреть, как он закипает. Это помогало думать. В агентстве у меня было правило, которое знали все, даже курьеры. Если на празднике что-то не так, сначала понять, что именно, потом исправлять. Не наоборот. Невеста плачет — сначала узнать, почему. Может, ей туфли жмут, а может, жених ушел. Исправлять туфли, когда ушел жених, бесполезно.
— Если я ее уберу, — сказала я, — звонившая узнает об этом. Она увидит, что приглашения ей не прислали. Или прислали, а на входе ее не пустят. И что тогда? Она придет без приглашения? Устроит скандал? Напишет куда-нибудь, что агентство вычеркнуло погибшую учительницу по просьбе комитета?
— Скорее всего.
— А если не уберу, и она придет, и сядет за четвертый стол, и все увидят?
— Тогда все увидят, — сказал Матвей. — И кто-то побледнеет. А кто-то уронит бокал. А кто-то выйдет позвонить. Я буду стоять у стены и смотреть.
— Ты будешь стоять у стены на выпускном, где я отвечаю за двести человек и теплоход. И смотреть, кто роняет бокалы. Прекрасно. А я в это время буду объяснять родителям, почему их дети плачут вместо того, чтобы танцевать вальс.
— А ты что предлагаешь?
Я налила чай. Обожглась. Поставила чашку перед ним, вторую перед собой и села.
— Я предлагаю сначала узнать, кто звонил. А потом решать. До субботы три дня. Приглашения мы рассылаем в пятницу. До пятницы я ничего не убираю и ничего не оставляю. Я просто ничего не трогаю.
— Ремезов сказал убрать.
— Ремезов сказал убрать и никому не говорить. Я никому и не скажу. А убрать еще успею.
Матвей отпил чай, поморщился, потому что чай был без сахара, а я забыла, что он пьет с двумя ложками, и улыбнулся. Улыбался он редко, и каждый раз я замечала, что у него сразу становятся другие глаза. Не мягче, нет. Просто как будто он на секунду перестает проверять периметр.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда завтра я пробиваю номер. Ты говоришь с Ремезовым при свете дня, когда он не в ванной. И с директором. Аккуратно.
— Это мой клиент, Матвей. Я с ним всегда аккуратно.
— Я знаю, — сказал он. — Я видел тебя у Громова.
Мы помолчали. Я не люблю вспоминать ту историю, но она все время возвращается. На юбилее Алексея Борисовича Громова, который делало мое агентство, человек в костюме медведя увел из клуба его маленького сына Мишу. Матвей тогда был начальником охраны Громова и первым делом решил, что похищение устроили мы. Мишу мы в конце концов нашли вместе. Матвей к Громову не вернулся, хотя тот звал. А мне после этого перестали звонить клиенты.*
Потом я все-таки положила ему на тарелку сыр, хлеб и оливки, потому что ужин — это настроение, а у меня его не было, но гость не должен об этом знать. Он съел все, даже оливки, хотя я видела, что он их не любит. Мы говорили про выпускной. Про теплоход, который капитан обещал пригнать к причалу к двум часам ночи и уже дважды переносил на полтретьего. Про салют, который надо было запускать с баржи ровно в половине пятого, на рассвете, потому что в половине пятого над Волгой встает солнце, а у пиротехника были свои взгляды на рассвет. Про Костю, который купил новый дрон и хотел снимать выпускников с воздуха, а капитан теплохода сказал, что если дрон упадет на палубу, он лично выбросит Костю за борт. Матвей слушал, задавал вопросы и записывал что-то в телефон. Я знала, что он записывает. Время отхода, количество людей на борту, кто отвечает за трап.
Около полуночи он встал и сказал, что ему пора. В семь утра ему надо было ехать за город к новому клиенту, а мне надо было думать. Думать рядом с ним у меня получалось плохо, и он это знал. Я проводила его до двери. Он поцеловал меня в коридоре, долго, как тогда, в первый раз, у меня на кухне, и я снова подумала, что у нас с ним все пока, и это «пока» мне нравилось все больше.
— Не трогай список, — сказал он уже на лестнице.
— Не буду.
— И не звони по этому номеру сама.
— Не буду, — сказала я, и он посмотрел на меня так, будто точно знал, что буду.
Я закрыла дверь и вымыла чашки и тарелки. Потом села за стол и положила перед собой салфетку с номером.
Звонить я не собиралась. Правда. Я собиралась только посмотреть на номер. Номер был московский. Не нашего города, не нашей области. Это меня почему-то успокоило, хотя московский номер еще ничего не говорил о том, кто звонил.
В половине первого телефон завибрировал. Номер был тот самый, с салфетки. Я посмотрела на экран, потом на салфетку, потом опять на экран. Цифры совпадали.
Я нажала «принять».
— Это агентство «Праздник под ключ»? — спросил женский голос. Негромкий, усталый, как будто человек давно не спал. — Мне сказали, вы звонили по поводу Марины Ветлугиной.
— Я вам не звонила, — сказала я. — Кто вам сказал?
Женщина помолчала.
— Неважно. Я хочу попросить вас об одном. Не убирайте ее из списка. Пожалуйста. Я все объясню, только не по телефону. Завтра. Можно завтра?
— Кто вы?
— Я та, кто вписала ее к вам, — сказала женщина. — А еще я ее сестра.
И отключилась раньше, чем я успела спросить, откуда она знает, что ее собирались убрать.
\* Об этом — в романе «Медведь без головы».
Глава 2. Минута тишины
Рита пришла в агентство раньше меня, это было видно и по остывшему чайнику, и по ее лицу. Так выглядят люди, которые всю ночь готовили речь, а утром не могут вспомнить из нее ни слова.
— Василиса Андреевна, — сказала она, не дав мне даже положить сумку. — Я ей звонила.
— Кому?
— Той женщине, по номеру, в двенадцать ночи. Вы сказали ничего не трогать, а я не могла уснуть. Подумала, может, это какая-нибудь мама правда перепутала, тогда она извинится, и все. Звоню и говорю: «Это агентство. Ветлугину, наверное, придется убрать из списка». А она: «Кто так решил?» Я говорю: «Мы». Она сказала «понятно» и отключилась.
Она стояла посреди комнаты с телефоном в руке, как будто приготовилась его сдать.
— Через полчаса она позвонила мне, — сказала я.
— И что?
— Попросила не убирать. Сказала, что она сестра.
Рита села на край стола и закрыла лицо руками.
— Я все испортила, да?
— Нет, ты сэкономила мне ночь. Я бы все равно позвонила ей утром, а так она позвонила мне сама. — Я забрала у нее телефон и положила на стол. — Но больше никому не звони, ладно? Ни по этому номеру, ни по какому. Если кто-то спросит про Ветлугину, ты ничего не знаешь.
— Я и правда ничего не знаю, — сказала Рита и пошла ставить чайник заново, потому что, когда Рите плохо, она всегда ставит чайник.
Матвей написал в половине десятого. Номер был оформлен на Ирину Олеговну Седову, сорок один год, Москва, Ветлугина по отцу и Седова по мужу. Работала она в каком-то московском издательстве, а в Верхневолжск, по его данным, приезжала редко, последний раз год назад, в конце июня.
«На похоронах», — написала я.
«Да», — ответил он.
Минут через десять написала сама Ирина. Она звала меня в кафе «Волна» на набережной сегодня в семь и просила прийти одной. Я ответила, что приду, а про «одной» отвечать не стала.
В одиннадцать у нас была репетиция в лицее. Лицей номер один стоял на Соборной, в старом купеческом особняке с колоннами, к которому лет десять назад пристроили стеклянный спортзал. В городе его звали губернаторским, хотя дети губернатора там не учились. Губернатор у нас был приезжий и своих детей держал в Москве. Зато там учились дети всех, кто с губернатором здоровался за руку.
Лев Аркадьевич ждал меня у входа в светлом костюме и шляпе и выглядел так, будто приехал не на репетицию, а на собственный бенефис. В этом году выпускной вел он. После вчерашнего разговора я не сразу решилась его попросить, но он сказал «душа моя, кто же, если не я» и даже не стал торговаться.
— Я тут уже был в прошлом году, — сказал он, пока мы шли по коридору. — И ничего не изменилось, даже запах. Хлорка, булочки и страх перед экзаменом.
Актовый зал был на втором этаже. На сцене стояли два стула, пианино и девочка лет семнадцати с листами в руках, а в первом ряду перед сценой сидели трое. Из них я знала только Ремезова. Высокий, гладкий, в голубой рубашке без галстука, он сидел, широко расставив ноги, и смотрел в телефон. Рядом с ним сидел полный мужчина лет шестидесяти в костюме и галстуке, хотя на улице было двадцать восемь градусов, и от него на два ряда пахло валерьянкой. Это был директор лицея Виктор Павлович Зимин. С другой стороны сидела женщина в синем платье, с короткой седой стрижкой и добрым круглым лицом, и она первой встала нам навстречу.
— Вы Василиса Андреевна? Я Лариса Николаевна, завуч. А Льва Аркадьевича мы все помним, вы у нас в прошлом году были как родной.
Она пожала мне руку двумя руками, тепло и крепко, а Льва Аркадьевича обняла. Он поцеловал ей руку и что-то сказал на ухо, и она засмеялась.
Ремезов поднял голову от телефона.
— Давайте быстро, — сказал он. — У меня в двенадцать совещание.
Мы прошли программу, которую я знала наизусть, потому что мы с Ритой писали ее две недели. Торжественная часть в лицее в пять, банкет в «Причале» с шести. Поздравление директора, поздравление родителей, вручение медалей, речь выпускников, вальс, конкурсы и танцы. В половине третьего ночи от причала у ресторана отходит теплоход «Верхневолжье», идет по Волге до плотины и обратно, в половине пятого с баржи дают салют на рассвете, а в шесть теплоход швартуется, и родители забирают детей.
— Речь выпускников, — сказал Ремезов, не отрываясь от телефона. — Кто говорит?
— В программе двое, — сказала я. — Кирилл Бахметьев и Анна Кольцова.
— Кольцову уберите. Говорит один Бахметьев.
Девочка на сцене опустила листы, и я поняла, что это и есть Анна Кольцова. Невысокая, в джинсах и белой футболке, с прямыми темными волосами, собранными в хвост, она стояла и смотрела на Ремезова, но ничего не говорила.
— Почему? — спросила я.
— Потому что у нас двести гостей и четыре часа банкета, а не литературный вечер. Одной речи достаточно.
— Эдуард Александрович, — мягко сказала Лариса Николаевна. — Анечка готовила две недели. Она у нас лучшая по литературе.
— Лариса Николаевна, мы это обсуждали. — Ремезов наконец убрал телефон. — Текст не прошел.
— Что значит «не прошел»? — спросила я.
— Это значит, что родительский комитет его прочитал и решил, что выпускной — не место для таких текстов. — Он посмотрел на директора. — Виктор Павлович, я правильно говорю?
Директор вытер лоб платком, который давно уже был влажный.
— Делайте, как Эдуард Александрович скажет, — сказал он мне. Не Ремезову и не девочке, а почему-то именно мне, как будто это я с ним спорила.
Аня Кольцова сложила листы пополам, потом еще раз пополам, спустилась со сцены по боковой лестнице и вышла из зала. Дверь за ней закрылась медленно, на доводчике, и никто ничего не сказал. Только Лев Аркадьевич рядом со мной тихо выдохнул сквозь зубы.
Я вычеркнула Кольцову из программы карандашом. Делать это при всех было неприятно, как будто я тоже в этом участвовала, но клиент есть клиент. Я напомнила себе, что денег на аренду у нас на три месяца и что спорить с комитетом из-за чужой речи в мою работу не входит.
— Есть еще одна вещь, — сказала Лариса Николаевна. — Я хотела попросить, чтобы после вручения медалей была минута тишины. Для Марины Олеговны. Это ее ребята, она вела их с пятого класса до десятого, и они ее любили. Они сами просили.
Стало тихо. Директор перестал вытирать лоб, а Ремезов посмотрел на завуча так, будто она сказала что-то неприличное.
— Лариса Николаевна, — сказал он, — какая минута тишины? Это праздник, у детей выпускной.
— Год назад у этих детей умерла классная, Эдуард Александрович, и они этого не забыли. Если мы сделаем вид, что ничего не было, они все равно будут об этом думать, только молча и по углам.
— Виктор Павлович?
Директор посмотрел на завуча, потом на Ремезова, потом почему-то опять на меня.
— Я не знаю, — сказал он. — Может, правда, минуту. Одну и без речей.
Ремезов встал. Он был выше всех нас на голову и вставал так, чтобы это было заметно.
— Одну минуту. Без речей, без фотографий на экране, без музыки. Ведущий объявляет, все встают, все садятся. — Он посмотрел на Льва Аркадьевича. — Вы меня поняли?
— Понял, Эдуард Александрович, — ответил Лев Аркадьевич таким голосом, каким, наверное, говорил с невестами, которые в третий раз меняют первый танец. — С первого раза.
Ремезов не улыбнулся. Он кивнул мне на дверь и вышел в коридор, и я пошла за ним.
В коридоре было пусто, только в дальнем конце уборщица мыла пол и делала вид, что не слушает. Ремезов дошел до окна и повернулся ко мне.
— Вы убрали? — спросил он вполголоса.
— Разбираемся, — сказала я. — Звонили не от вашего комитета, это уже понятно. Мы выясняем, кто.
— Мне не нужно, чтобы вы выясняли. Мне нужно, чтобы этого имени не было в списке. — Он помолчал. — Василиса Андреевна, вы не представляете, что тут было в прошлом году. Полгода проверок, каждую неделю то министерство, то прокуратура, то журналисты, то комиссии. Учительница утонула в ночь выпускного, и все сразу решили, что ее тут довели. Дети сдавали экзамены, а у них под дверью стояли с камерами, директор с давлением попал в больницу. Я этого больше не хочу, и родители не хотят.
Говорил он ровно и разумно, и, если бы я вчера не слышала, каким голосом он сказал мне «уберите», я бы ему поверила.
— Я поняла, — сказала я.
— Вот и хорошо. — Он посмотрел на часы. — И проследите, чтобы минута эта была одна. Лариса Николаевна женщина хорошая, но любит, чтобы все плакали.
Он ушел, а я осталась у окна. Во дворе у ворот стоял черный внедорожник с работающим мотором, и мужчина в темных очках за рулем смотрел на крыльцо. Через минуту на крыльцо вышел высокий светловолосый парень в рубашке навыпуск, сел на заднее сиденье, и машина уехала. Уборщица у меня за спиной сказала, ни к кому не обращаясь:
— Бахметьевский. Его каждый день так возят, как министра.
Я спустилась во двор. Аня Кольцова сидела на скамейке у спортзала и курила, неумело, держа сигарету, как карандаш, и, когда увидела меня, прятать ее не стала.
— Вы из агентства? — спросила она.
— Да. Мне жаль, что так вышло с речью.
— Ничего. — Она стряхнула пепел мимо урны. — Я знала, что так будет. Я ее писала просто так, для себя.
— А про что она была?
Аня посмотрела на меня серьезными взрослыми глазами, как будто ей было не семнадцать, а сорок, и она в этом лицее не училась, а работала.
— Про то, что не все медали одинаковые, — сказала она. — Извините, мне на консультацию.
Она бросила сигарету в урну и ушла, а я еще долго стояла у скамейки и смотрела на окурок, пока не поняла, что опаздываю в типографию.
В семь вечера я сидела в кафе «Волна» на набережной. Кафе было маленькое, на шесть столиков, с верандой над водой. Через два столика от меня, спиной к реке, сидел Матвей с газетой и чашкой кофе. Газету он, по-моему, купил специально. Когда я напомнила ему, что меня просили прийти одной, он сказал: «А я и не с тобой. Я кофе пью. Имею право».
Ирина пришла ровно в семь, и я узнала ее сразу, хотя никогда раньше не видела. Она была рыжая, причем не крашеная, а по-настоящему, с веснушками на руках, невысокая, в сером льняном платье и с сумкой через плечо. Лицо у нее было усталое и очень спокойное.
— Василиса? — спросила она.
— Да. Садитесь.
Она села, заказала воду без газа и посмотрела на Матвея с газетой, а потом на меня.
— Этот мужчина с вами?
— Этот мужчина просто пьет кофе.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть пьет, я не против. Я, честно говоря, уже ничего не боюсь.
Принесли воду. Она отпила глоток и поставила стакан точно в мокрый круг, который от него остался.
— Марина была старше меня на три года, — сказала она. — Мы похожи, в детстве нас путали даже соседи. Сейчас меньше, но в полутемном зале, если я надену ее платье, сделаю ее прическу и пройду мимо, на секунду меня примут за нее. Мне нужна эта секунда.
— Зачем?
— Посмотреть, кто побледнеет. — Она сказала это просто, без всякого театра. — Марина не падала с дебаркадера. Она с детства боялась воды, с того дня, как отец вытащил ее из пруда, и к краю причала даже днем не подходила, не то что ночью. Она и на теплоход ни разу в жизни не села. Полиция сказала, что она поскользнулась. Я спросила, что она там делала одна в полночь, и мне ответили, что это неизвестно. И закрыли дело.
— Вы думаете, ее…
— Я не знаю, — сказала Ирина. — Я знаю только, что за неделю до смерти она мне позвонила. «Ира, у нас в лицее творится грязь, и я это остановлю». Я спросила, что за грязь, а она: «Потом расскажу, когда все сделаю». А я была занята и ответила «хорошо». — Она опять отпила воды. — Это был наш последний разговор.
Я молчала. На веранде было тепло, по набережной шли люди с детьми и мороженым, и все это было так далеко от того, о чем она говорила, что мне на секунду захотелось встать и уйти к ним.
— А гость? — спросила я. — Вы вписали Марину с гостем.
— Это человек, которому она доверяла, он придет со мной. Кто он, я пока не скажу. Ему тоже есть чего бояться.
— Ирина, вы понимаете, что это мой праздник? Что там будут двести человек и дети, которые год назад похоронили свою классную? Если вы устроите там сцену…
— Я не устрою сцену, — сказала она. — Я войду, сяду за четвертый стол, посижу немного и уйду. Мне не нужно ничего говорить, мне нужно только посмотреть.
— Там будет минута тишины, — сказала я. — Сегодня завуч попросила.
— Лариса, — сказала Ирина и впервые за весь разговор улыбнулась. — Конечно, Лариса. Они с Мариной дружили двадцать лет.
Я посмотрела на Матвея. Он смотрел в газету и, кажется, ни разу не перевернул страницу.
— Я подумаю, — сказала я.
— Подумайте. — Ирина положила на стол деньги за воду. — И, пожалуйста, никому не говорите, кто я. Никому из лицея, ни директору, ни Ремезову, ни Ларисе. Пусть они увидят Марину. Если они будут знать, что придет сестра, никто ничего не увидит.
— Одному человеку я уже сказала.
— Вот этому, с газетой? — Она кивнула на Матвея. — Ему можно. Он похож на человека, который умеет молчать.
Она встала, но остановилась, достала из сумки телефон и протянула мне. На экране была старая, прошлогодняя переписка, и последнее сообщение от «Мариша» было отправлено двадцать восьмого июня в 23:52.
«Иду говорить. Потом позвоню».
— Она не позвонила, — сказала Ирина. — Я весь год думаю, с кем она пошла говорить. Может быть, в субботу я это увижу.
Она убрала телефон и ушла по набережной в сторону гостиницы. Матвей сложил газету, пересел ко мне и долго смотрел ей вслед.
— Без восьми двенадцать, — сказал он. — А Лев говорит, она ушла с банкета перед самой полуночью. Значит, она пошла говорить с кем-то, кто ждал ее снаружи.
— Или с кем-то, кто вышел следом за ней.
— Или так, — согласился Матвей. — В любом случае этот человек знает, что было в полночь на дебаркадере. И в субботу он будет сидеть в зале.
Глава 3. Рассылка
Решение я приняла в пятницу утром, в половине восьмого, когда стояла под душем и пыталась думать о салюте, а думала совсем о другом. О рыжей женщине, которая весь год вспоминает слово «хорошо», сказанное сестре по телефону, и о том, что если я сейчас уберу из списка Марину Олеговну, то стану еще одним человеком, который сказал ей «хорошо» и занялся своими делами.
Матвею я позвонила, еще не высушив волосы.
— Я ее оставляю, — сказала я. — Приглашения отдам Ирине лично, в рассылку они не пойдут. Ремезову скажу, что в рассылке Ветлугиной нет, и это будет правда.
— Это будет правда наполовину, — сказал Матвей.
— Это будет правда ровно настолько, насколько он заслужил. Он мне вчера тоже сказал половину.
Матвей помолчал. В трубке шумела дорога: он уже ехал к своему загородному клиенту.
— Тогда у меня условие, — сказал он. — Я хочу знать, кто второй. Если человек проходит на праздник, где двести гостей и дети, а я не знаю, кто он, я не могу за него отвечать.
— Она не скажет.
— Тогда пусть он пройдет через меня. Я посмотрю на него сам на входе, и мне этого хватит.
Ирина согласилась на это быстрее, чем я ожидала. Мы встретились в одиннадцать у гостиницы. Я отдала ей конверт с двумя приглашениями, и она сразу убрала его в сумку, даже не открыв.
— Мой гость пройдет мимо вашего человека, — сказала она. — Пусть смотрит, сколько хочет. Только не останавливает.
— Он не остановит, если не будет повода.
— Повода не будет, — сказала Ирина. — Он хороший человек. Просто его в этом лицее не любят.
Потом она спросила, во сколько начнется минута тишины, и я назвала время по программе, без двадцати восемь, сразу после медалей. Она кивнула и повторила вслух «без двадцати восемь», словно боялась забыть.
Дальше пятница пошла обычная, то есть сумасшедшая. Рита сидела в агентстве с двумя телефонами и ноутбуком и рассылала приглашения, а я ездила по городу и подтверждала все, что подтверждается накануне. Флористы обещали привезти гирлянды из эвкалипта к трем, если не будет пробок на мосту, и к пяти, если будут. Повар «Причала» в третий раз спросил, точно ли у нас нет вегетарианцев, и в третий раз узнал, что вегетарианцев у нас девять, а одна девочка не ест вообще ничего, кроме суши, и суши для нее заказаны отдельно. Пиротехник сказал, что баржу поставят напротив плотины к полуночи и что, если в половине пятого будет ветер с реки, он ничего не гарантирует, потому что салют, Василиса Андреевна, это вам не торт, его нельзя переставить на другой стол.
Капитана теплохода «Верхневолжье» звали Геннадий Ильич, и разговаривал он со мной так, как разговаривают с женщиной, которая пришла на его судно в туфлях на каблуках. Я пришла в кроссовках, но это не помогло.
— Отход в два тридцать, — сказал он, стоя на трапе и не пуская меня дальше. — Посадка с двух. Пьяных не беру, буйных не беру, с бутылками не беру. Сто шестьдесят человек максимум, у меня на борту спасательных жилетов на сто восемьдесят, и я хочу, чтобы двадцать остались лишними.
— У нас будет сто пятьдесят два.
— Вот и пусть будет сто пятьдесят два. — Он посмотрел на Костю, который стоял у меня за спиной с новым дроном в коробке. — А это что?
— Это дрон, — сказал Костя. — Я буду снимать рассвет сверху.
— С моей палубы ты ничего снимать не будешь, — сказал капитан. — Если эта штука упадет кому-нибудь на голову, я тебя сам отправлю за борт, и жилет тебе не достанется, потому что они все будут заняты.
Костя посмотрел на меня с надеждой, но я сделала вид, что меня очень интересует швартовочный канат. Сошлись на том, что дрон останется у Кости в машине, а на борту он будет работать обычной камерой, как все люди.
В три позвонил Ремезов.
— Что с рассылкой, Василиса Андреевна?
— Все двести приглашений разосланы по списку, — сказала я. — Ни одной лишней фамилии.
— Спасибо, — сказал он с таким облегчением, что мне стало немного стыдно. — И еще. Помощница Бахметьевых просит программу с точным временем всех номеров. Вадим Сергеевич хочет ненадолго заехать на банкет, поздравить выпускников, и ему надо знать, когда это будет удобно.
— Я уже переслал ей ваш тайминг, — сказал Ремезов. — Весь, с теплоходом. Вы не против?
Против я была, потому что тайминг — это внутренний документ, по нему работает моя команда, и в нем написано не только во сколько вальс, но и во сколько официанты меняют скатерти. Но вице-губернатор не тот человек, которому объясняют про скатерти, и я сказала, что не против.
Через полчаса мне позвонила сама помощница, молодая женщина с голосом диктора.
— Вадим Сергеевич будет с семи до восьми, — сказала она. — Поставьте его, пожалуйста, сразу после директора, он скажет выпускникам несколько слов. И нужен отдельный стол для него и супруги, ближе к сцене, но не в центре.
— Кирилла тоже за этот стол?
— Нет, Кирилл будет с классом, так правильно. С ним весь вечер будет сопровождающий, на теплоходе тоже.
— Сопровождающий — это охранник? — спросила я.
— Это водитель, — ответила помощница таким тоном, что спрашивать дальше мне расхотелось.
Стол для Бахметьевых мы нашли, передвинув родительский комитет на полметра к окну. Ремезову я не стала говорить, кто его подвинул. Рита переделала схему рассадки за двадцать минут.
— Еще один отдельный стол, — сказала она, — и я уйду работать в библиотеку. Там все сидят молча и всегда на одних местах.
Вечером, около семи, мы с Матвеем поехали на причал у «Причала». Название звучало как скороговорка, и мы все время путались, но другого причала рядом с рестораном не было. Матвей хотел посмотреть, где будет посадка, где поставить рамку и откуда видно трап. Я хотела посмотреть на старый дебаркадер, хотя не говорила ему об этом.
Дебаркадер стоял метрах в двухстах вниз по течению, у самой набережной. Когда-то к нему приставали речные трамвайчики, потом трамвайчики кончились, и дебаркадер остался, ржавый, с выбитыми окнами в будке и с мостками, которые уходили к нему от берега. На мостках висела цепь с табличкой «Проход запрещен», но цепь была такая низкая, что через нее можно было переступить, не задирая юбки. Я подошла и посмотрела вниз. Вода была темная и спокойная, и казалось, что под ней сразу дно, хотя я знала, что здесь глубоко.
— Ночью тут не видно ничего, — сказал Матвей у меня за спиной. — Фонарей нет, с набережной свет не достает. Если человек стоит на краю, его не видно с берега, а с ресторанной веранды тем более.
— Ирина говорит, Марина боялась воды.
— Тогда она пришла сюда не одна, — сказал Матвей. — Или пришла, потому что ее позвал человек, которого она не боялась.
Мы постояли немного, а потом вернулись к причалу, где у трапа «Верхневолжья» стоял черный внедорожник. Тот самый или такой же, я не могла сказать точно. Рядом с машиной стоял мужчина в темных очках, хотя солнце уже садилось за элеватор, и разговаривал с капитаном. Говорил в основном он, капитан слушал и кивал, и это было так непохоже на Геннадия Ильича, что я остановилась.
Мужчине было лет сорок пять. Он был невысокий, плотный, коротко стриженный, в черной рубашке с закатанными рукавами, и стоял он так, как стоят люди, которым не нужно ничего доказывать. Он спросил у капитана, где на теплоходе будут выпускники, и капитан показал на нос. Потом мужчина повернулся, увидел нас и на секунду замер. Потом снял очки, и я заметила, что он смотрит не на меня, а на Матвея.
— Сабуров, — сказал он. — Надо же.
— Жилин, — сказал Матвей.
Больше они ничего друг другу не сказали. Мужчина надел очки, сел в машину и уехал. Капитан посмотрел ему вслед.
— Водитель бахметьевского сына, — сказал он. — Завтра будет у меня на борту. Такого водителя я бы и себе взял.
В машине Матвей долго молчал. Я ждала, что он заговорит сам, потому что знала, что спрашивать его в такие минуты бесполезно, но к тому моменту, как мы доехали до моего дома, я поняла, что он не заговорит.
— Кто это? — спросила я.
— Роман Жилин. Мы служили в одном округе, давно. — Он заглушил мотор. — Он не водитель, Васька.
— А кто?
— Потом расскажу, — сказал Матвей. — Завтра держись от него подальше. И Ирину держи.
Суббота началась в шесть утра и шла так, как идут все большие праздники, когда к обеду ты уже не помнишь, ела ли ты сегодня, а к пяти не помнишь, как тебя зовут. Гирлянды привезли в половине четвертого, потому что на мосту все-таки были пробки. Настя, наш новый администратор, которую мы взяли три недели назад специально под выпускной, перепутала коробки с карточками рассадки и разложила учительский стол на месте родительского, и мы с Ритой перекладывали их обратно, пока официанты носили мимо нас бокалы. Одна из мам привезла торт, который заказала сама, без нас, высотой в метр, и торт не влезал в холодильник «Причала», поэтому шеф полчаса ругался на кухне на трех языках, из которых я узнала только русский. Лев Аркадьевич приехал в смокинге и с бабочкой, прошел по залу, поправил на сцене микрофонную стойку на два сантиметра и сказал, что теперь можно начинать.
Торжественная часть в лицее прошла так гладко, что я даже испугалась. Выпускники получили аттестаты, родители поплакали, директор Зимин прочитал речь по бумажке и ни разу не поднял глаз. Ремезов стоял у стены с телефоном. Лариса Николаевна обнимала каждого, кто выходил со сцены, и к концу у нее на синем платье остались следы от тонального крема половины одиннадцатого «А». Кирилл Бахметьев получил аттестат с отличием под аплодисменты, которые были, по-моему, немного громче, чем остальные. Медали по традиции вручали вечером, на банкете, но кому достанется золотая, знал весь зал. Аня Кольцова получила аттестат с одной четверкой. Она спустилась со сцены быстро, и я не успела увидеть ее лица.
Когда зал начал пустеть, Лариса Николаевна поймала меня у выхода и отвела в сторону, к стенду с фотографиями выпускников. В руках у нее была небольшая рамка, завернутая в носовой платок.
— Василиса Андреевна, я знаю, что Эдуард Александрович запретил фотографии на экране, — сказала она шепотом, как будто нас могли услышать с другого конца коридора. — Я и не прошу на экран. Я хотела поставить ее на учительский стол. Просто чтобы стояла. Она бы за этим столом все равно сидела, если бы… если бы была.
Она развернула платок. На фотографии Марина Ветлугина стояла у доски с мелом в руке и смеялась, повернувшись к классу, и даже на маленьком снимке было видно, какая она рыжая. Я смотрела на нее и думала о том, что через полтора часа за этим самым столом будет сидеть ее сестра, а Лариса Николаевна, которая дружила с Мариной двадцать лет, об этом ничего не знает.
— Давайте я поставлю ее сама, — сказала я. — Ближе к окну, чтобы не мешала официантам.
— Спасибо вам. — Она сжала мою руку, и глаза у нее сразу стали мокрые. — Вы не представляете, как мне ее не хватает. Мы с ней каждое утро пили кофе в учительской, у нее всегда было печенье в столе. Я до сих пор открываю этот ящик по привычке.
Рамку я отнесла в машину, а в «Причале» поставила на четвертый стол, между вазой с эвкалиптом и карточкой с номером. Матвей увидел это издалека, подошел и долго смотрел на фотографию, ничего не говоря.
— Похожа? — спросил он наконец.
— Я сестру видела два раза, — сказала я. — Похожа. Очень.
В шесть гости начали приходить в «Причал». Матвей стоял у входа рядом с охраной ресторана, в темном костюме, и со стороны выглядел как еще один гость, который не знает, куда деть руки. Я знала, что он видит каждого. На входе была стойка, за которой сидела Настя со списком и проверяла приглашения, и Матвей стоял так, чтобы видеть одновременно и Настин список, и лица.
Я была в зале. Рассаживала учителей, улыбалась родителям и следила за тем, чтобы шампанское на велкоме не кончилось раньше, чем кончатся гости. Четвертый стол стоял у окна на Волгу, и на нем, среди учительских карточек, стояли две одинаковые. Утром я хотела убрать их и положить в конверт, чтобы никто не увидел имени заранее, но потом оставила. Если Ирина хочет, чтобы ее приняли за Марину, пусть Марину ждет ее место.
В шесть сорок, когда зал уже был почти полный, а Лев Аркадьевич взял микрофон и сказал свое знаменитое «Дорогие мои, давайте начинать, пока нас не начали без нас», в наушнике у меня щелкнуло, и Настин голос сказал, тихо и немного растерянно:
— Василиса Андреевна, тут Ветлугина, плюс один. Проходят?
Я посмотрела на вход. Матвей стоял на своем месте и смотрел на кого-то, кого мне еще не было видно за спинами гостей.
— Проходят, — сказала я.
Глава 4. Стол номер четыре
Сначала я увидела не Ирину, а желтое пятно, которое медленно двигалось между спинами гостей от входа к окну. Только потом, когда перед ним расступилась компания пап с бокалами, я поняла, что это плащ. Длинный желтый плащ, какой носят рыбаки и школьные учительницы литературы, которым все равно, что о них подумают. Под плащом было темно-зеленое платье, рыжие волосы Ирина подняла и заколола так, что несколько прядей падали на шею, и шла она не торопясь, чуть наклонив голову, как ходят люди, которые идут по знакомому месту и думают о своем.
За ней, шага на два позади, шел молодой человек в светлом пиджаке и серой кепке. Кепку он не снял, хотя в ресторанах это не принято, и смотрел он не на зал, а себе под ноги.
— Второй в кепке, — сказал у меня в наушнике голос Матвея. — Лет двадцать семь, без оружия, трезвый. Снять кепку отказался вежливо. Пропустил.
— Видишь кого-нибудь? — спросила я, отвернувшись к стене, чтобы никто не заметил, что я разговариваю сама с собой.
— Вижу всех, — сказал Матвей. — Смотри на учительский стол.
Учителя сидели за двумя столами у окна, четвертым и пятым, и до этой минуты за ними было шумно и весело, как бывает только у людей, которые одиннадцать лет ждали этого вечера не меньше выпускников. Пожилая учительница математики в люрексе первой подняла голову и увидела желтый плащ. Она не вскрикнула, нет. Она просто перестала говорить на середине слова, и ее соседка, которая слушала ее, тоже повернулась к проходу. Через несколько секунд за четвертым столом молчали все, а за пятым кто-то тихо, но отчетливо сказал:
— Господи. Марина.
Слово пошло по залу дальше, как круги по воде. Я слышала, как его повторяют за соседними столами, сначала с вопросом, потом шепотом, а потом и вовсе без звука, одними губами. Родители, которые Марину не знали, оборачивались, чтобы понять, на что все смотрят. Выпускники, сидевшие ближе к сцене, сначала ничего не замечали, но потом одна девочка из одиннадцатого «А» встала, чтобы лучше видеть, и тут же села обратно, закрыв рот ладонью.
Ирина дошла до четвертого стола, остановилась у стула, перед которым стояла карточка с именем ее сестры, и посмотрела на фотографию в рамке. Смотрела она долго, может быть, секунд пять, а может быть, мне так показалось, потому что в зале в эти секунды не звенела ни одна вилка. Потом она сняла плащ, повесила его на спинку стула и села. Молодой человек в кепке сел рядом с ней, на место с точно такой же карточкой, и положил руки на скатерть.
Звон раздался со стороны главного стола. Директор Зимин стоял с поднятой рукой, в которой только что был бокал, а бокал лежал у его ног, и шампанское растекалось по паркету к ботинкам Ремезова. Директор смотрел на четвертый стол, и лицо у него стало совсем белым. Официантка бросилась собирать осколки, кто-то из родителей засмеялся и сказал «на счастье», но никто его не поддержал.
Ремезов не стал смотреть ни на осколки, ни на директора. Он достал из кармана телефон, сказал соседям что-то короткое и пошел к выходу, не быстро, но и не останавливаясь, когда его окликали по имени. У дверей он прошел мимо Матвея так близко, что задел его плечом, и даже не извинился.
— Ремезов вышел звонить, — сказал Матвей в наушнике. — На террасу. Иду за ним.
— Не надо за ним. Ты нужен мне на входе.
— Я с террасы вижу вход, — сказал Матвей, и я поняла, что он уже идет.
А Лариса Николаевна поднялась из-за пятого стола. Она стояла и смотрела на Ирину, держась рукой за спинку стула, и я увидела, как у нее дрогнули губы, будто она хотела что-то сказать и не смогла. Потом она медленно, обходя стулья, подошла к четвертому столу, остановилась за спиной у Ирины и положила руку ей на плечо. Ирина подняла голову.
— Ира, — сказала Лариса Николаевна. Голос у нее сорвался на первом же звуке. — Ирочка, господи, что же ты делаешь. Я же чуть не умерла.
Она обняла ее сзади, прямо через спинку стула, прижалась щекой к рыжим волосам и заплакала громко, не стесняясь. Ирина сидела неподвижно и только через некоторое время подняла руку и погладила ее по запястью.
— Это сестра, — сказала Лариса Николаевна, ни к кому не обращаясь, а потом громче, на весь учительский стол: — Это Ира, сестра Марины. Они похожи, вы же помните. Господи, как похожи.
За столами выдохнули. Я услышала, как кто-то нервно засмеялся, как учительница математики сказала «а я-то думала», как зазвенели наконец вилки. Слово «сестра» пошло по залу тем же путем, что и слово «Марина», только быстрее. Через минуту за дальними столами уже снова говорили о поступлении, о платьях и о том, что горячее задерживают.
Я смотрела на Ирину. Ирина смотрела на главный стол. Секунда, о которой она говорила в кафе, прошла, и Лариса Николаевна отняла у нее все остальное, но Ирина не выглядела разочарованной. Она выглядела так, как выглядит человек, который увидел то, что хотел увидеть.
Лев Аркадьевич, надо отдать ему должное, ничем не показал, что в зале что-то случилось. Он дождался, пока официантка унесет осколки, и поправил бабочку.
— Посуда бьется к счастью, дорогие мои, — сказал он в микрофон. — Выпускники будут счастливы, а Виктору Павловичу придется заплатить за бокал.
Зал засмеялся уже по-настоящему. Зимин тоже улыбнулся, но улыбка у него вышла такая, что лучше бы он не улыбался.
В семь ровно, как и обещала помощница, приехал Бахметьев. Я знала его по фотографиям в новостях, но в жизни он оказался ниже, чем я думала, и моложе. Ему было лет пятьдесят, он был в темно-синем костюме без галстука, с аккуратной сединой на висках, и шел он через зал так, как будто не хотел никому мешать. Жена шла рядом с ним, красивая и очень спокойная, а за ними, на полшага сзади, шел Жилин в черном пиджаке. Бахметьев пожал руку директору, сказал ему что-то, от чего Зимин закивал и снова вспотел, поздоровался за руку с подошедшим Ремезовым, помахал сыну, который сидел с классом, и сел за свой отдельный стол, тот самый, ради которого мы двигали родительский комитет.
Жилин за стол не сел. Он встал у колонны, откуда был виден весь зал, сложил руки перед собой и с этой минуты не двигался. Я несколько раз за вечер смотрела в его сторону, и каждый раз он смотрел не на Кирилла, которого должен был охранять, и не на своего хозяина. Он смотрел на четвертый стол.
— Жилин видит Ирину, — сказала я в микрофон, отойдя к служебной двери.
— Жилин видит всех, — ответил Матвей. Он уже вернулся на вход. — Ремезов звонил кому-то две минуты, говорил мало, в основном слушал. Потом сказал «понял» и вернулся. Номер я не видел.
Директор Зимин сказал речь. Он держал листок обеими руками, но руки все равно дрожали, и он два раза терял строчку и начинал предложение заново. Выпускникам он пожелал оставаться людьми, родителям сказал спасибо за терпение, учителям за труд, и ни разу не посмотрел в сторону окна. Потом к микрофону вышел Бахметьев. Говорил он без бумажки, недолго и хорошо, так хорошо, что даже я, стоявшая у служебной двери с двумя телефонами и наушником, на минуту заслушалась. «Через десять лет этим городом будете управлять вы, — сказал он выпускникам. — Надеюсь, честнее, чем мы». Ему долго хлопали, а Кирилл за столом выпускников покраснел и опустил голову.
Медали вручали в половине восьмого. Директор называл фамилии, выпускники выходили на сцену, Бахметьев, которого попросили остаться на вручение, вешал каждому медаль на шею и жал руку. Золотых медалей было пять. Кирилла Бахметьева вызвали третьим, и отец надел медаль на сына так же спокойно, как на всех остальных, и так же пожал ему руку, но зал хлопал громче. Аня Кольцова сидела за столом и хлопала вместе со всеми, ровно и вежливо, и ни разу не посмотрела на сцену.
Без двадцати восемь Лев Аркадьевич вышел на середину зала, и музыка стихла.
— Дорогие мои, — сказал он, и голос у него стал другой, тише и ниже. — Год назад этот класс потерял своего классного руководителя. Многие из вас знали Марину Олеговну Ветлугину. Ее ученики сегодня получили аттестаты. Я прошу всех встать и помолчать одну минуту.
Зал встал, со скрипом стульев и шорохом платьев, а потом наступила такая тишина, что я услышала, как за окном по Волге идет буксир.
Костю я предупредила заранее. Матвей попросил, чтобы во время минуты тишины Костя снимал не сцену и не ведущего, а зал, все лица подряд, медленно, слева направо, и Костя стоял сейчас на маленькой лесенке у бара с камерой на плече и делал вид, что снимает общий план. Я тоже смотрела на зал, хотя и понимала, что одними глазами увижу меньше, чем Костина камера.
Ирина стояла у своего стула, прямая, опустив руки, и смотрела перед собой. Лариса Николаевна стояла рядом с ней и держала ее за локоть, а по щекам у нее текли слезы, и она их не вытирала. Молодой человек в кепке стоял, но кепку так и не снял. Зимин стоял у главного стола и обеими руками держался за его край, как держатся за поручень в автобусе, когда водитель резко тормозит. Ремезов стоял с телефоном в руке и смотрел на часы. Бахметьев стоял, наклонив голову, как стоят люди, которые много раз в жизни стояли на чужих похоронах и знают, как это делается правильно. Кирилл смотрел не в пол, а на Аню Кольцову, а она смотрела на фотографию в рамке на четвертом столе.
Один Жилин не встал. Он и так стоял у колонны, и за эту минуту не изменилось ничего, кроме того, что он перестал смотреть на четвертый стол и стал смотреть на главный.
Минута кончилась. Лев Аркадьевич сказал «спасибо», заиграла музыка, сначала тихо, а потом все громче, и вальс выпускников начался почти вовремя, всего с шестиминутным опозданием.
Пока пары кружились по залу, Лариса Николаевна нашла меня у служебной двери. Глаза у нее были красные, а тушь она уже успела стереть салфеткой, и от этого лицо казалось усталым и немного беззащитным.
— Это вы ее посадили, да? — спросила она без всякого упрека. — Я понимаю, Ира вас попросила. Она с похорон такая, все ищет, кто виноват. А кто виноват, если человек ночью пошел на мокрые доски? Мы все виноваты, что не пошли за ней.
— Она просила никому не говорить, — сказала я. — Простите.
— Да что вы, за что. — Она махнула рукой. — Я ей потом сама скажу, что так нельзя, что у Виктора Павловича сердце. А салют у вас во сколько, в половине пятого? Ира, может быть, приедет на набережную посмотреть, она любила, когда салют над водой. Марина любила, — поправилась она и опять поднесла салфетку к глазам.
Я сказала, что в половине пятого, и она пошла обратно к своему столу. Лев Аркадьевич, который в это время стоял рядом со мной и пил воду из бутылки, проводил ее взглядом.
— В прошлом году она тоже плакала, — сказал он задумчиво. — Только позже, уже под утро, когда Марину хватились. А до этого у меня весь вечер кто-нибудь пропадал. То директор уйдет курить и не вернется, то завуча не могут найти к напутствию, то родительский комитет в полном составе на террасе. Я напутствие переносил два раза.
Он допил воду и пошел объявлять конкурс, а я осталась стоять у двери и думать о том, что за весь этот вечер ни разу не видела, чтобы Ирина плакала.
Ирина ушла в начале девятого, как и обещала. Она надела свой желтый плащ, поцеловала Ларису Николаевну в щеку, прошла через зал, ни на кого не глядя, и у дверей остановилась рядом с Матвеем. Матвей потом сказал, что она его поблагодарила и попрощалась, больше ничего. Бахметьев уехал через десять минут после нее, с женой, не попрощавшись ни с кем, кроме директора. Жилин остался.
А молодой человек в кепке не ушел. Он пересел к бару, заказал воду и сидел там, повернувшись к залу спиной, но так, чтобы видеть зал в зеркале за стойкой. Я хотела подойти к нему, но меня перехватила Настя.
— Василиса Андреевна, — сказала она шепотом, и глаза у нее были круглые. — Директор просит, чтобы ему наливали не шампанское, а водку. Говорит, у него давление и ему врач разрешил. Наливать?
Я посмотрела на главный стол. Зимин сидел, опустив плечи, и смотрел в пустую рюмку, которую, видимо, кто-то уже успел ему налить. Рядом с ним сидел Ремезов и что-то говорил ему в самое ухо, а Зимин кивал, не поднимая глаз.
— Наливай, — сказала я. — Только понемногу и не чаще, чем раз в полчаса. Если будет просить больше, зови меня.
Настя кивнула и побежала к бару. Я смотрела ей вслед и видела, как молодой человек в кепке поднял голову, увидел в зеркале директора и повернулся на табурете. Зимин в эту секунду тоже поднял глаза от рюмки. Они смотрели друг на друга через весь зал, и директор во второй раз за вечер стал белым как скатерть.
— Матвей, — сказала я в микрофон. — Директор узнал парня в кепке.
— Вижу, — сказал Матвей. — И он его тоже.
Глава 5. Рассвет по расписанию
Банкет закончился в половине второго, на двадцать минут позже, чем было в тайминге, и это было почти чудо, потому что выпускные никогда не заканчиваются вовремя. Последний медленный танец Лев Аркадьевич объявил трижды, и трижды выпускники кричали «еще один», а родители смотрели на часы и делали вид, что тоже хотят еще один. Потом мы начали выводить всех на набережную, к причалу, где уже горел огнями «Верхневолжье», и капитан Геннадий Ильич стоял у трапа в белой фуражке с таким видом, будто сейчас будет принимать парад.
Посадку мы проводили по списку. Настя стояла у трапа с планшетом, я рядом с ней, Матвей чуть в стороне, у фонаря, откуда было видно и трап, и набережную. Выпускники шли первыми, шумные, в помятых платьях и с расстегнутыми воротниками, за ними родители, потом учителя. Кирилл Бахметьев поднялся на борт вместе с одноклассниками, а Жилин шел за ним в двух шагах, и Настя, отметив Кирилла, растерянно посмотрела на меня, потому что Жилина в списке не было.
— Он с Бахметьевым, — сказала я. — Отметь отдельно.
Жилин прошел мимо нас, не взглянув ни на кого, и только у самого трапа повернул голову в сторону Матвея. Матвей не пошевелился.
Парень в кепке пришел одним из последних. Он показал Насте приглашение на имя Ветлугиной, и Настя опять посмотрела на меня, на этот раз с испугом.
— На теплоход приглашение тоже действует, — сказал он спокойно. — Там так написано, банкет и прогулка.
Там действительно так было написано, потому что текст приглашения сочиняла я. Я оглянулась на Матвея, и он чуть заметно кивнул.
— Лучше пусть будет на борту, где мы его видим, чем на берегу, где не видим, — сказал он мне потом, когда парень поднялся по трапу. — С теплохода до шести никто никуда не денется.
Капитан пересчитал всех по головам сам, не доверяя Настиному планшету, и сказал, что на борту сто пятьдесят четыре человека, считая нашу команду, а жилетов сто восемьдесят, так что жить можно. В два тридцать две «Верхневолжье» отошел от причала. Костя снимал с верхней палубы, как уплывают огни набережной и машут с причала родители, которые не поехали с нами.
Теплоход был старый, но ухоженный. Внизу был салон со столами и баром, где мы поставили фрукты, воду и шампанское для родителей, а наверху открытая палуба с перилами, лавками вдоль бортов и небольшой площадкой на носу, где диджей уже включил музыку. Корма была отделена от палубы рубкой, и туда, за рубку, вела узкая лесенка, потому что на корме стояли спасательная шлюпка и ящики с канатами, и пассажирам ходить туда не полагалось. На лесенке висела цепь, такая же, как на мостках к старому дебаркадеру.
Первый час прошел спокойно. Выпускники танцевали на носу, родители сидели в салоне, учителя устроились на лавках у рубки, с подветренной стороны, кутаясь в пледы, которые мы привезли с собой. Над Волгой стояла та короткая июньская ночь, которая и не ночь вовсе, а просто сумерки, растянутые на три часа, и вода была светлее неба.
Директор Зимин сидел в салоне. Я спускалась туда несколько раз проверить бар и каждый раз видела его за одним и тем же столом, у окна. Сначала он сидел один и смотрел в темное стекло. Потом к нему подсел Ремезов, потом подошла Лариса Николаевна с пледом на плечах. Зимин говорил громко, размахивал рукой, и рука у него была уже нетвердая. Лариса Николаевна гладила его по рукаву и что-то отвечала, наклонившись к нему, а Ремезов сидел прямо и молча, как сидят на совещании, которое никак не кончается. Что они говорили, я не слышала, потому что в салоне играла музыка, а подходить ближе я не стала. Директор лицея, который выпил лишнего на выпускном, — не повод для агентства лезть с вопросами.
У бара меня ждала Настя.
— Он опять просит, — сказала она шепотом. — Я ему в последний раз наливала полчаса назад, как вы сказали. А у него, по-моему, еще и своя фляжка есть. Я видела, как он доставал.
— Больше не наливай, — сказала я. — Скажи, что водка кончилась. Предложи чай с лимоном.
— А если он скандалить начнет?
— Тогда позовешь меня.
Скандалить он не начал. Минут через двадцать, около половины четвертого, я стояла на верхней палубе у правого борта, смотрела, как светлеет небо над лесом, и думала о том, что до салюта час, а пиротехник с баржи до сих пор не отписался, все ли у него готово. Внизу, у лестницы, которая вела из салона на палубу, я увидела директора. Он стоял, держась за перила, а перед ним стоял парень в кепке и что-то говорил, негромко, но настойчиво, и держал директора за рукав. Директор пытался высвободить руку, но не очень старался, и было видно, что он слушает.
Потом директор вдруг выпрямился и сказал громко, так, что я услышала сквозь музыку:
— В понедельник! Я сказал тебе, в понедельник!
Он выдернул рукав и пошел, пошатываясь, вдоль борта в сторону кормы. Парень в кепке остался стоять у лестницы, глядя ему вслед, а потом снял наконец кепку, провел рукой по волосам и надел ее обратно. Лицо у него было не злое, а растерянное, как у человека, который получил то, что хотел, и теперь не знает, что с этим делать.
— Матвей, — сказала я в микрофон. — Директор только что поругался с кепкой. Директор ушел к корме, кепка стоит у лестницы.
— Вижу кепку, — ответил Матвей. Он был на носу, у диджея, откуда смотрел за выпускниками. — Директора не вижу. Что они говорили?
— Я слышала только «в понедельник». Директор кричал, что в понедельник.
Матвей помолчал.
— Запомни это, — сказал он.
Пиротехник наконец написал: «Все готово, ветра нет, начинаю ровно в 4:30». Я передала это капитану.
— К четырем двадцати подведу к плотине, — сказал Геннадий Ильич. — Встану на якорь в трехстах метрах от баржи. И видно, и не опасно.
Лев Аркадьевич, который весь вечер держался на одной воде и кофе, собирался объявить салют в четыре двадцать пять, а после салюта, в четыре пятьдесят, по программе был тост директора за рассвет. Он посмотрел вниз, в сторону салона.
— Если директор к тому времени не сможет говорить, тост скажу я, — сказал он. — А ему дам подержать бокал.
В десять минут пятого я спустилась в салон за бутылкой воды для Льва Аркадьевича. Директора за столом уже не было. Ремезов сидел один и смотрел в телефон, а Ларису Николаевну я встретила на лесенке, ведущей на корму. Она стояла на ступеньке ниже цепи, спиной ко мне, прижав телефон к уху, и говорила тихо и быстро. Когда я прошла мимо, она обернулась, кивнула мне и показала на телефон, словно извиняясь.
— Ире звоню, — сказала она, прикрыв трубку ладонью. — Про салют. Пусть посмотрит с набережной, раз уж с нами не поехала.
Я кивнула и пошла дальше.
В четыре двадцать теплоход встал. Мотор затих, и сразу стало слышно, как плещет вода о борт и как на берегу, в деревне за плотиной, кричит петух. Капитан по нашей просьбе погасил на палубе почти все огни, чтобы салют было лучше видно, и все, кто был на борту, потянулись на нос и к левому борту, откуда открывался вид на баржу. Выпускники встали у перил плотной толпой, обнимая друг друга за плечи, родители сзади, с телефонами наготове. Костя забрался на крышу рубки, чтобы снимать поверх голов, и капитан, к моему удивлению, ему это разрешил.
Лев Аркадьевич взял микрофон.
— Дорогие мои, — сказал он. — Через пять минут над Волгой встанет солнце. А мы поможем ему немного.
Ровно в четыре тридцать с баржи ушла первая ракета. Она поднялась очень высоко, выше, чем я ожидала, и раскрылась над рекой огромным золотым шаром, а через секунду до нас долетел звук, глухой и тяжелый, и все на палубе одновременно ахнули. Потом пошли следующие, одна за другой, белые, золотые, красные, и вода под ними горела теми же цветами, а над лесом в это время появился край солнца, красный и неподвижный. Я стояла у перил рядом с Матвеем и смотрела, и в какой-то момент поймала себя на том, что не думаю ни о директоре, ни о кепке, ни о Ремезове, а просто смотрю, как девочка рядом со мной плачет и смеется одновременно, и мне тоже хочется плакать. Матвей стоял рядом и, я была уверена, смотрел не на салют, а на палубу, но руку мою он держал.
Салют длился двенадцать минут. Когда отгремел последний залп и над водой повис дым, все захлопали и закричали, и капитан дал протяжный гудок, от которого с берега взлетели в воздух все птицы разом. Огни на палубе включили снова. Выпускники кинулись обниматься, родители фотографировать, и минут десять на теплоходе стоял такой шум, какой бывает только на стадионе после гола.
Без десяти пять Лев Аркадьевич поднялся на площадку у носа с бокалом в руке.
— А теперь, — сказал он в микрофон, — по традиции слово директору лицея. Виктор Павлович, прошу вас.
Никто не вышел. Лев Аркадьевич подождал, повторил приглашение, пошутил про то, что директор, наверное, стесняется, и в толпе засмеялись. Я уже шла к салону.
Я обошла салон, поднялась на палубу и прошла вдоль бортов, от носа до рубки. Настя проверила оба туалета и вернулась красная.
— Нигде нет, — сказала она.
Ремезов, когда я его спросила, пожал плечами.
— Ушел от меня в начале пятого. Сказал, пойдет подышать. Спит где-нибудь, Василиса Андреевна. Вы же видели, сколько он выпил.
Лариса Николаевна побледнела так, что я испугалась за нее больше, чем за директора.
— Я его видела в салоне, около четырех, — сказала она. — Потом пошла звонить Ире. И все, больше не видела.
Матвей поднялся из машинного отделения, куда спускался вместе с механиком, и покачал головой.
— Корма, — сказал он. — Ты была на корме?
— Туда нельзя, там цепь.
— Цепь тут ни при чем, — сказал Матвей и пошел к лесенке.
На корме никого не было. Там стояли шлюпка под брезентом и ящики с канатами, у борта валялся чей-то плед, а на палубе у самого леера лежала маленькая металлическая фляжка с открученной крышкой. Матвей не стал ее трогать. Он присел рядом, посмотрел на нее, потом на леер, потом за борт, на воду, которая уже стала совсем светлой и розовой от солнца.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.