электронная
86
печатная A5
374
18+
Матильда

Бесплатный фрагмент - Матильда


Объем:
142 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-5567-1
электронная
от 86
печатная A5
от 374

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Жуткая тайна «инфарктной палаты»

Плохо, когда из реанимации ты попадаешь в длинный тоннель, ведущий к воротам рая, но еще хуже, если тебя там встретит не богообразный старец, а сержант Советской армии Козлов с карабином Симонова в руках. И не просто встретит, а начнет задавать вопросы о твоем прошлом.


Утром из реанимации его перевели в палату «инфарктников». Он хотел идти по коридору сам, но его усадили в кресло.


— Вам нельзя ходить, — мягко сообщила жгучая брюнетка в белом халате. На вид ей было лет сорок, сорок пять. Он знал, что нельзя. Врач «скорой» написал на кусочке картона «подозрение на инфаркт».


В шестиместной палате две кровати были свободны. Одна стояла у самой двери, другая у окна.


— Из окна дует, — сообщил маленький тощий мужичонка, шмыгая носом.− Меня зовут Вася.


Он выбрал ту, что стояла у двери. Молча лег на кровать и прикрыл глаза. После реанимации он хотел полежать в тишине. Подумать о своей жизни. Потом пришла та же медсестра, на лице ее теперь была маска из белоснежной марли. Она закрывала ее губы и нос.


— Я вас уже где-то видел, — сообщил мужчина.


— Я тоже, ночью в реанимации.


— Мне кажется, что я вас видел раньше, много лет назад, а вот где — не помню.


— Главное, чтобы мы в будущей жизни с вами больше никогда не встречались, — тихо произнесла медсестра и, установив капельницу, вышла из палаты.


Мужчина обреченно смотрел на падающие в систему капли. Неожиданно у него закружилась голова, и он полетел куда-то вниз, в пропасть.


«Надо дернуть за кольцо и раскрыть парашют», — подумал больной, но ничего не сделал для своего спасения.


Потом он оказался в длиннющем черном тоннеле. И летел уже не вниз, а параллельно земле. Вдоль стен висели лампочки, но они не горели. Минут через пять он вырвался из темноты и увидел горящий факел. Один, другой, третий. И тут дорогу ему преградил сержант с карабином в руках.


— Стой! Стрелять буду! — громко крикнул сержант, направляя на него ствол карабина.


— Стреляй! — улыбнулся мужчина в больничной пижаме. — Я из «инфарктной» палаты.


— Значит, ты уже готов к исповеди?


— А ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? У входа в рай меня должен был встретить седой старик с бородой. Я его на картине видел.


— Ты же атеист, грешник. Тебе в рай не положено, — радостно сообщил сержант. — Я тебя сейчас пристрелю, и мы навсегда закроем тему.


— С каких это пор у входа в рай расстреливают тех, кто пришел к ним сам?


— Я часовой, лицо неприкосновенное, — сообщил сержант. — И убить тебя должен был еще при твоей жизни, но не смог.


— Струсил? — уточнил больной. Разговор с часовым в советской военной форме ему не понравился.


— Да, — я не смог выстрелить из этого карабина, — зло крикнул сержант. Если бы тогда я убил тебя, то все было б иначе.


— И за что ты меня хотел убить? — спросил мужчина в пижаме.


— Ты девушку у меня увел.


— Из-за бабы мужика убивать? Глупо, — больной внимательно посмотрел на сержанта, но так и не вспомнил, кто он и откуда. — Ты, хоть, скажи, как ее звали. А то умру и не узнаю, из-за кого пострадал.


— Ее Матильда звали, — сообщил сержант, передергивая затвор.


— Хорошо, хоть не Наташа, — чему-то своему улыбнулся мужчина из «инфарктной» палаты. — В Турции все русские бабы «Наташи». Не было у меня Матильды. А Наташи были. Может, ее Наташа звали?


— Нет, Матильда.


— Ошибочка вышла, сержант. Ты все перепутал. Не знаю я никакой Матильды. И тебя первый раз вижу! — неожиданно выдал инфарктник.


— Матильда — моя жена, — неожиданно признался сержант. — Перед смертью она клялась, что ты у нее был первый. Из-за чего я был обречен воспитывать твоего сына.


— Ага, первый?! — пропустив историю с сыном, возмутился мужчина в пижаме. — У меня та же проблема. Все бабы, у которых я был не первым, говорили, что я второй. Даже если у нее там целый полк побывал в гостях.


— Матильда не такая.


— Слушай, я что-то слышал про твою Матильду. Она балериной была?


— Балериной, но она не была любовницей царя, потому что он святой! Учитель оклеветал ее. надругался над царем! — безумно вращая глазами, закричал сержант, нажимая на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Пуля пролетела рядом с больным, но в него не попала.


— Придурок, левее надо было брать, левее! На моем карабине прицел сбит, — крикнул мужчина в пижаме, вырывая из рук сержанта оружие.


Потом он летел по черному тоннелю куда-то вниз, распугивая выстрелами из карабина черные тени огромных крыс. Ему показалось, что прошла вечность. Неожиданно в конце тоннеля он увидел свет, яркий безжизненный свет, и услышал знакомый голос соседа по койке.


— Я же говорил, что он станет четвертым. Четвертым покойником за последние сутки на этой кровати. Костя, давай мандарин, я выиграл.


— Погоди, надо врача позвать, пусть подтвердит официально, — отмахнулся от Василия Петухова толстый неповоротливый мужик с одутловатым лицом.


— Не надо ничего подтверждать. Он умер, я выиграл! Давай мандарин.


«Суки, они еще пари заключили. Выживу, убью всех! — пронеслось в голове у вернувшегося с того света больного. И тут он все вспомнил. — Ну, конечно же, меня отравила медсестра. И зовут ее Матильда. А откуда взялась тогда балерина вместе с царем и каким-то учителем?».


Мужчина открыл глаза. В палате никого не было. Из радиоточки мужской голос требовал запретить фильм «Матильда» и сослать на Соловки Учителя.


— Мандарины делить пошли, суки позорные! — громко произнес лежащий под капельницей мужчина, но никто не отреагировал на его слова. Лишь только радиоточка продолжала угрожать небесными карами всем, кто посмел усомниться в святости Николая второго.


— А я все понять не мог, что в моей голове делает эта балерина? А она из радиоточки в мозг проникла, — обрадовался больной. — Значит это не мой бред. Весь мир сошел с ума! С утра и до ночи несут всякую чушь про балерину, царя и Учителя. А в моей голове полный порядок! У меня только с памятью что-то случилось.


Ровно через две минуты на больничную койку присел старшина НКВД из киевской расстрельной команды. Он был в форме с револьвером в руках и такой же молодой, как на фото из домашнего альбома.


— Их надо было расстрелять с коммунистической ненавистью в девяностом году прямо на Арбате, а теперь, поздно. Они расплодились. Их сотни тысяч! Царей прославляют. Вечно живого из Мавзолея вынести хотят. И ты вместо того, чтобы продолжить наше дело, в «инфарктную» палату залег.


— И что вы предлагаете? Стрелять бывших комсомольцев, которые несут всякую чушь про царя и Матильду? — указал на радиоточку больной.


— Мне нравится ход твоих мыслей. Тебе дать револьвер?


— Не сейчас. Для начала я хотел бы узнать, кто я такой и как меня зовут?


— Я помогу тебе! У моих клиентов память восстанавливалась за минуту до расстрела. В глаза! В глаза смотреть! Не отворачивайся! Я верну тебя в 37-й год прямо сейчас! — старшина поднял револьвер и направил его в сторону больного. — В отличие от Козлова я стреляю без промаха! И прицел у меня проверенный. Приговоренных к расстрелу я убивал с первого выстрела!


— А меня за что?! Я не знаю никакую Матильду. И балерин у меня никогда не было, — голосом драматического актера произнес больной. — И в убийстве царя не участвовал. Это было до революции. Меня тогда еще и в проекте не было. Ты понимаешь, я из другого времени. Я свое отстрелял в девяностых.


— Не отвертишься, сучок. Сейчас ты ответишь за всё, — грязно выругавшись, плюнул на пол старшина. — Я следил за тобой. Ты виноват в госизмене.


— В чем?! — удивился мужчина.


— Ты разгласил гостайну. Раскрыл методы работы КГБ, назвал имена агентов, а за это полагается высшая мера!


— Какая гостайна, какая измена? Что ты несешь?!


— А ты вспомни, секретная операция КГБ СССР «Голубой художник». Ты там сыграл главную роль. Так мне стрелять или ты сам уйдешь в мир иной?


Мужчина в пижаме вырвал из руки иглу, по которой к нему в вену поступало лекарство из капельницы.


— От прошлого не спрячешься, Марат, — зловеще произнес старшина НКВД. — Я тебя заставлю вспомнить обо всех твоих подвигах.


Старшина выстрелил из револьвера в потолок, и больной тут же оказался в полутемном кинозале. Рядом с ним сидели броско разукрашенные молодые люди с попкорном в руках.


«Меня звали Марат, — пронеслось в мозгу больного. — Странное имя. А может, он ошибся? Ну, какой я Марат?».


Больной перевел взгляд на экран. Там по пустынной улице шла красивая женщина.

«Секретная операция КГБ СССР: «Голубой художник»

Мужчина в больничной пижаме с интересом смотрел на экран. Ему показалось, что этот фильм он уже видел, только не на экране, а в реальной жизни. Тем временем, откуда-то сверху стали спускаться красные буквы. Они долго крутились вокруг своей оси и, наконец, остановившись, превратились в титры: «Операция «Голубой художник». Потом экран погас, и Марат услышал голос Левитана. Он в полной темноте с выражением читал невидимую книгу.


«…Неожиданно дорогу Алисе преградил молодой красивый мужчина в дорогом костюме. Он спросил, как пройти в библиотеку.


Алиса остановилась, оценивающе посмотрела на незнакомца и сказала с издевкой в голосе: «Вы можете произнести другие слова?».


— Мужчина тут же упал на колени и продекламировал по-актерски громко: «Я вас люблю!».


— Достаточно, — улыбнулась Алиса и деловой походкой направилась в сторону больницы. Когда она вошла в психоневрологический диспансер, парень, прочитав вывеску, нерешительно остановился, а потом развернулся и, втянув голову в плечи, ушел в сторону моря.


Алиса с интересом наблюдала за незнакомцем через окно своего кабинета. Мужчина ей понравился.


— Значит, у меня все еще впереди, — тихо произнесла она.


Но впереди ее ожидало не романтическое свидание с таинственным незнакомцем, а поездка к художнику Старовойтову.


— Жалобу нам переслали из ЦК КПСС на Руслана Старовойтова, — протянула Алисе после окончания пятиминутки письмо с красным штампом главврач психбольницы Лариса Ивановна. — Сосед пишет, что Старовойтов поселил у себя в комнате не прописанного танцора из балета Вячеслава Каретникова.


— Днем и ночью они спят в одной кровати и занимаются половым развратом, — процитировала Лариса Ивановна письмо ветерана внутренних войск МВД.


— А мы тут при чем? — недовольно спросила Алиса Викторовна. — Пусть милиция разбирается, кто с кем спит.


— Руслан Старовойтов отсидел в тюрьме семь лет за мужеложство. В деле есть заключение судебно-психиатрической экспертизы. Диагноз: шизофрения, простая форма. На учете как социально опасный. Карточка с двойной красной полосой. В анамнезе — нападение на персонал. Поедешь с Барским. Его забирать надо. Вопросы есть?


— Лариса, скажи честно, почему ты меня все время посылаешь к извращенцам и убийцам? Старовойтов живет на втором участке. Почему я должна оформлять его в больницу? О нём по «Свободе» говорят, по «голосам» разным. Он известный художник. Ты хочешь, чтоб и обо мне стали говорить на радио «Свобода»?


— Какой он художник, я не знаю, но в психбольницу Старовойтов попал после того, как его картины показали Хрущеву. А Хрущев всех участников выставки обозвал педерастами. Вот и загудел в тюрьму после выставки Старовойтов. ЦК же на особый контроль дело художников-абстракционистов поставил.


— Так Хрущева уже давно нет в Кремле.


— Хрущева нет, а ЦК КПСС остался.


— Хорошо. Есть жалоба на художника, но я какое отношение к Старовойтову имею? Это же не мой участок.


— Правильно, не твой, но Шполянскую я не могу послать к Старовойтову.


— Почему?


— Потому что Раиса Васильевна не найдет оснований для его помещения в психбольницу, а я не хочу нарываться на скандал. Есть партийная установка с самого верха: «голубых» — каленым железом! А тут еще ветеран МВД перевозбудился из-за того, что ему общей ванной пользоваться приходится с каким-то педерастом. Письмо закрыть нужно сегодняшним числом. Шполянская дотянула до последнего.


— Перед тем, как поехать к Старовойтову, Гарика пришли ко мне на инструктаж. И в санитарские дела больше не лезь. Твое дело в стороне стоять и наблюдать за этим «голубым» цирком.


Через пять минут в кабинете Ларисы Ивановны появился санитар.


— У тебя удостоверение дружинника с собой? — спросила Лариса Ивановна.


— В кармане.


— Покажи.


Гарик передал удостоверение главврачу.


— Командир оперативного комсомольского отряда, — прочитала вслух Лариса Ивановна.


— Задерживать правонарушителей имеешь право?


— Конечно. Наш отряд — добровольная народная дружина при угрозыске, — пояснил Гарик. — А чего надо?


— Художника Старовойтова в больницу привезти.


— Причем здесь удостоверение? Он у нас на учете стоит? Только Шполянская его не положит. Напрасные хлопоты. Она всех «голубых» считает нормальными.


— С Алисой Викторовной поедешь.


— Это подстава, Лариса Ивановна. Шполянская ей художника не простит. Она сожрет молодую! — возмутился Гарик.


— Направление Старовойтову оформит Алиса Викторовна, — повысила голос главврач. — Закроем на трое суток, а там решим. Людей наверху его любовник интересует. Пора на учет ставить.


— Так их на горячем брать надо, — засомневался санитар.


— Вот и бери прямо в постели. Короче, когда эти двое начнут, сосед взломает дверь и первым войдет в комнату Старовойтова, следом за ним — возмущенная общественность. И только после них ты с удостоверением в руках. Громко, чтобы все слышали, объявишь, что ты дружинник, и удостоверение покажешь свидетелям.


— Лариса Ивановна, я не въехал. Зачем так понтовать? Я этих «голубых» и без удостоверения заломаю.


— Мне заламывать там никого не надо. Балерун на учете не состоит. Надо сделать так, чтоб он на тебя, на дружинника, напал, сопротивление оказал, драку устроил. Короче, совершил противоправные действия в отношении народного дружинника в присутствие свидетелей. Теперь понял?


— Понял.


— Ну, и чего сидишь?


— А Алиса знает, что мы там будем делать с этими «голубыми»? Может, она в машине посидит, пока мы их заактируем?


— Нет. Пусть привыкает. Она сама себе работу выбрала. Мне вторая Шполянская в диспансере не нужна. Здесь ты или психиатр, или наш пациент. Третьего не дано.


Гарик вышел во двор, сел на свое место в машине и стал наматывать на кисть левой руки вафельное полотенце. Минут через пятнадцать они подъехали к нужному дому.


— Старовойтов на третьем этаже живет, — сообщил психиатру водитель. — Только вы к нему близко не подходите, он просто бешеным становится при виде женщин. В прошлый раз его с милицией еле взяли.


— Потому что со Шполянской поехали, — подхватил тему санитар. — Она защищать его стала, Ларисе звонила, на меня докладную написала.


— А ты был не виновен, потому что весь в белом, — поддела Гарика Алиса Викторовна.


— Я так и не понял, в чем моя вина была. Постучал в дверь, а в комнате Старовойтов с каким-то мужиком. Я и слова сказать не успел, как он пощечину мне отвесил.


— И что потом было?


— Все по инструкции. Я ему хомут на шею в состоянии аффекта, а дружок Старовойтова кинулся отбивать больного, а тут еще Шполянская истерику закатила, чтобы я художника не душил, потому что он — талант и светлая личность. Ну, и врезал я им обоим от души, чтоб руки не распускали.


— Я читала, что ты с ними сделал. Раиса Васильевна подробнейшим образом описала в амбулаторной карте, как санитар и два милиционера избивали художника и его гостя-скрипача.


— Так сами ж виноваты. Если я — санитар, так мне с порога можно и в морду? Со мной такое не проходит.


— А с гостем что потом было. В карточке о нем ни слова?


— С гостем нормально все случилось, его хотели за мужеложство привлечь, а потом хулиганкой ограничились. Четыре года за мордобой с малявой о том, что он зашкаренный. Короче, опустили его в СИЗО за немужское поведение.


— И ты этим гордишься?


— А я тут причем? Мне сказали — я поехал. Его сама Шполянская отмазать не смогла, а она — психиатр с двадцатилетним стажем. Жалобы во все инстанции посылала. Комиссия приезжала даже из Москвы. И все эти уважаемые люди признали меня правильным пацаном, который действовал в пределах необходимой обороны. А Шполянской выговор вкатали за клеветнические сигналы в ЦК КПСС. После этого она со мной не разговаривает.


— Все. Хватит болтать. Вначале пообщаемся с соседом.


Врач выскочила из машины и быстрым шагом направилась к дому, где жил Старовойтов.


Дверь в коммуналку была открыта. У входа в квартиру их встречал коротконогий плотный мужчина. На вид ему было около пятидесяти.


— Проходите ко мне. У нас все готово.


В скромно обставленной комнате по стенам висели фотографии бравого старшины на фоне казармы и киевского СИЗО.


— Вы кем раньше работали? — посмотрев на фотографии, спросила Алиса Викторовна.


— В НКВД служил.


— Вертухаем в тюрьме, что ли? — уточнил Гарик.


— Я в расстрельной команде служил, сопляк, — зло посмотрел на Гарика хозяин комнаты.


— Гарик, рот закрой, — поддержала заявителя Алиса. И, повернувшись к мужчине, продолжила. — Мне передали вашу жалобу на Старовойтова. Из письма я так и не поняла, чем он вам не угодил? Он угрожал вам, совершал агрессивные действия?


— Мне — угрожать? — вдруг заржал мужчина. — Не вырос еще такой человек, кто бы меня запугать смог. Я зэков приговоренных расстреливал.


— Я хочу уточнить. Ни вам, ни членам вашей семьи Старовойтов не угрожал и никакой агрессии не проявлял?


— Пусть попробует, да я его в порошок сотру!


— Понятно. А зачем же вы это письмо в ЦК написали? — продолжила разговор Алиса Викторовна.


— Так он же пидор, доктор. Я сообщил куда следует. Мне предложили понаблюдать за ним и его связями.


— А как вы узнали, что он в одной кровати с посторонним мужчиной «занимается всякими извращениями»? — процитировала письмо врач.


— Так слышно все. Банку литровую к стене приложу и каждое слово слышу, — мужчина приставил к стене банку и стал слушать. — Вот сейчас разговаривают и целуются. На кровать легли. А теперь скрип пошел, как в раж войдут, будем брать.


— Но мы не можем вломиться в чужую квартиру без санкции прокурора, — попыталась остановить бдительного соседа Алиса Викторовна.


— Вы не можете, потому что при исполнении, — легко согласился мужчина. — А я могу проявить революционную бдительность как советский гражданин и бывший сотрудник органов.


Отставной старшина вытащил из-под кровати топор и направился в коридор, где его поджидали соседки по коммуналке. Одним ударом топора он выбил накладной замок и с криком «Всем лежать!» ворвался в комнату художника, размахивая топором. Мужчины лежали на кровати абсолютно голыми. За минуту в комнату набилось с десяток женщин, которые с любопытством смотрели на голых мужиков и что-то возбужденно кричали.


Гарик, выполняя полученную инструкцию, пробился сквозь толпу к кровати и, размахивая удостоверением дружинника, заорал: «Вы оба задержаны за противоправные действия. Я — командир оперативного комсомольского отряда, дружинник. Встали! Оделись! Оба!».


— Так это ты, сука, опять пришел! — заорал художник, бросаясь на санитара. — Да я тебя…


Но договорить он не успел. Гарик набросил на шею больного полотенце и стал душить Старовойтова. Через минуту художник захрипел, теряя сознание. Увидев эту картину, к нему на помощь ринулся длинноногий парень. Он нанес хлёсткий удар ногой по лицу санитару. Удар был настолько сильный, что Гарик отлетел в дальний угол комнаты. Алиса с ужасом смотрела на происходящее и не знала, что делать. Но тут в дело вмешался отставной старшина.


С криком: «Бей пидоров!» он кинулся на танцора, а женщины навалились на голого художника. В это время пришел в себя санитар. Он подскочил к голому танцору и со всей силы ударил его кулаком по затылку. От этого удара мужчина громко охнул и мешком рухнул на пол. Вторым ударом Гарик вырубил Старовойтова.


— Молодец, салага! — удивленно посмотрел на санитара старшина. — Ты что, боксер? Это же нокаут.


— Старшина, я не боксер, я доминошник.


— Вышли все из комнаты! — неожиданно закричала Алиса. Она бросилась к танцору и стала ощупывать его голову. — Прости меня, Слава. Я не знала, я б не поехала сюда, прости. Одевайтесь. Быстрее.


— И ты с ними, Алиса. Ну, что я им сделал. Я никого не трогал. Я люблю его, понимаешь, люблю! А они нас преследуют, — Каретников плакал громко, взахлеб. Алиса помогла ему одеться.


Тем временем кто-то из соседей позвонил в милицию. Старовойтова и Каретникова как особо опасных преступников доставили в ИВС в наручниках.


— Кучерявый, тебе совесть мучать не будет? — после того, как они вернулись в больницу, спросила Алиса.


— А что я сделал не так? — удивленно посмотрел на врача Гарик.


— Ты человеку жизнь угробил. Он из тюрьмы не выйдет.


— Он не человек, он «голубой». Его лечить надо, как пассивного педераста, чтоб заразу эту по городу не разносил, — жестко произнес санитар. — Мы его на горячем взяли на ваших глазах. Не отвертится теперь.


— Гарик, а зачем ты его по затылку бил? Это ж запрещенный удар. По затылку даже боксеры не бьют.


— А каратисты бьют. Я имел право. Крайняя необходимость. Он сам виноват. А вы откуда знаете этого Каретникова? — подозрительно посмотрел на Алису Гарик.


— Я с ним с четырех лет танцевала. Потом он институт культуры закончил, балетной студией руководил. У него дети на всесоюзных конкурсах побеждали. Его подставили.


— Алиса Викторовна, его ж с поличным взяли. При свидетелях. Голым. Его же Старовойтов…


— Рот закрыл! — подлетела к Гарику Алиса. — В жизни всякое может случиться. Вот ты сейчас душевнобольных ловишь, бьешь невинных, судишь их, а завтра тебя самого в психушку сдадут. И что делать будешь?


— Меня не сдадут. У меня нервы из железа, — самодовольно улыбнулся Гарик. — Я каратэ занимаюсь.


После этих слов больной из «инфарктной» палаты проснулся, широко открыл глаза и осознал, что находится не в кинотеатре, а в больнице.


— Интересное кино получилось, — пробормотал больной, посмотрев на окровавленную простыню. — Вначале меня отравить пытались, а потом в палате появился старшина из расстрельной команды НКВД. Револьвер предлагал, а я отказался наводить революционный порядок. И тогда он отправил меня в кино. А потом там погас свет…


— Теперь вспомнил, кем ты был? — спросил больного старшина НКВД.


— Я работал санитаром в психушке? — неуверенно спросил мужчина.


— Когда мы с тобой познакомились, тебя звали Марат. Вначале я убить тебя хотел из-за вертухая, но потом реабилитировал. Никогда такого удара не видел. У нас, в НКВД, спецы еще те были, но чтобы так, стоя лицом к лицу с противником, бить его по затылку. Это талант, да и классовое чутье у тебя было на уровне.


— Погоди, но в кино санитара звали Гарик, — возразил больной.


— Так это же кино. И в романе «Психушка» главного героя зовут Гарри Барский, — конспирация, твою мать. Автор специально имена поменял, чтобы всех запутать. Пойди, докажи теперь, что эта книга про тебя, если главного героя зовут Гарри Барский, а тебя Марат.


— Марат? Я это имя первый раз слышу.


— В твоей биографии имя — не главное. В бандитские девяностые ты менял ксивы и клички, как куртизанка перчатки. А сейчас раскис. В «инфарктной» палате спрятался. И это в то время, когда каждый хороший снайпер на вес золота.


— Никуда я не прятался. Отравили меня. И фильм этот вижу впервые, — пропустил мимо ушей слова о снайпере больной.


— И Алису не помнишь?


— Нет.


— Ну, тогда беги отсюда, пока врачи-вредители не прикончили наемного убийцу за прошлые подвиги.


Мужчина в больничной пижаме хотел возразить, но, увидев в руках старшины направленный в его сторону ствол револьвера, встал с кровати, подошел к двери и выглянул в коридор.

Сбежавший покойник

— Ну, и где ваш больной? — недовольно спросил врач-кардиолог Иван Иванович Тараканов. Он был похож на театрального Мефистофеля, с длинным тонким носом и черными, закрученными вниз усами. — Что вы панику подняли? Где покойник?


— Так он мертвый был, — удивленно осмотрел палату Петухов. — Он на кровати лежал под капельницей.


— И куда делся? — повысил голос врач. — Матильда, вы понимаете, что происходит?


— Нет, — собирая капельницу, произнесла медсестра.


— Надо милиции сообщить, — стал советовать Вася. — Представляете, иду я по улице, а мне навстречу труп в больничной пижаме. И всё, сразу инфаркт.


— Ты вместо того, чтобы советы дурацкие давать, за больным бы присмотрел, который под капельницей лежал, — возмутился врач.


— Так мы и смотрели на него, пока он живой был. А как умер, я в морг позвонил, а соседи должны были медсестре сообщить, чтобы узаконить мою победу.


— И почему не сообщили?


— Толстой во всем виноват. Он мандарины проигрывать не любит.


— Какой еще Толстой? — удивленно посмотрел на Васю врач.


— Это не то, о чем вы подумали, — хохотнул в ладонь больной. — Нашего Толстого Константин Петрович зовут. И он с тем Толстым, который Лев, никак не связан. Так вот, Толстой вместо того, чтобы сообщить об очередном покойнике медсестре, пошел в подвал курить.


— А вы что делали в это время?


— В морг звонил из телефона-автомата.


— Значит, никто из вас не видел, как этот больной уходил из палаты?


— Нет. Да у меня и мысли такой не было в голове, что покойник встанет с кровати и пойдет гулять по больнице.


— Вот я смотрю на вас всех и удивляюсь. Вроде, взрослые мужики, Вы же со смертью игру затеяли. Могли бы рассказать новенькому о тех, кто умер до него на этой кровати, и он бы лег возле окна. А вы спорили на мандарины, умрет-не умрет! Где его вещи?


— Не было у него вещей, — сообщила медсестра. — Джинсы и рубашка — в «приемном покое» остались. Он в больничной пижаме был.


— А это чья книга, на тумбочке лежит?


— Это не наша, — в один голос произнесли больные. — Ее здесь не было.


— «Психушка», — прочитал врач, рассматривая книгу. — Как фамилия больного?


— Неизвестный. Он без паспорта поступил. В приемном отделении так и записали «Неизвестный», — пояснила медсестра.


— Но он же в реанимации себя как-то называл? — спросил врач.


— Мне сообщил, что его зовут Гарри Барский, — пожала плечами медсестра. — Только очень неуверенно сказал.


— Это не его фамилия, — отрезал врач. — Так звали главного героя романа «Психушка». Но если этот больной примет облик героя книги, никто здесь до утра не доживет! Доигрались идиоты! Я же предупреждал, чтобы не клали новеньких на эту кровать! Три трупа за одни сутки.


— Мы хотели предупредить его, — засуетился Вася. — Но он сам ее выбрал. Я только сказал, что из окна дует.


— Значит, он тебя первым убьет, — устало произнес врач. — Я эту книгу за одну ночь на дежурстве в реанимации прочел. Потом неделю в себя приходил. «Психушка» — самая правдивая книга о сумасшедшем доме и его обитателях. Второй такой я не видел.


— А еще он в бреду звал на помощь Вольфа Мессинга, — сообщил Петухов.


Врач внимательно посмотрел на больного.


— Матильда, иди, делом займись, я больных сам осмотрю.

Убить старшину из органов

Больной выскочил в коридор и бросился к двери, над которой горела аварийная надпись «ВЫХОД». Лестница была завалена какими-то коробками, списанными медицинскими приборами, старыми ржавыми кроватями.


— Пожарников на них нет, — перепрыгивая через коробки, пробормотал мужчина. — Это же надо додуматься, запасной выход превратили в склад металлолома. А если теракт, пожар? Что больные будут делать? Умирать в огне!?


— А ты стукани прокурору на главврача-вредителя и завхоза, — услышал знакомый голос больной.


— И что тогда произойдет? Новое дело врачей!?


— Любите вы заголовки паскудные к советскому прошлому лепить на «фейсбуках» и «одноклассниках». А тут самое настоящее вредительство, — преградил дорогу старшина НКВД. — Люди погибнуть могут! Ну, что? Сообщишь?


— Да мне какое дело до этой больницы, — отмахнулся мужчина. — У меня своих проблем выше крыши.


— Так ты уже с ними?! Переобулся в полете. Думаешь, никто не знает, где ты работал?


— А где я работал? Я не был санитаром и людей по голове не бил никогда. Это клевета на честного человека.


— Не отмажешься от своего прошлого, — улыбнулся старшина. — Тебя все равно убьют, потому что ты обречен.


— Тогда мне терять нечего, — закричал больной, бросаясь с кулаками на старшину НКВД. Он попытался ударить его по затылку, но кулак неожиданно провалился в пустоту, и больной полетел по лестнице вниз. Последнее, что он увидел, был ржавый аппарат УВЧ. Удар об этот аппарат был настолько сильным, что он тут же потерял сознание.

Вольф Мессинг и четыре ампулы строфанта

Тараканов сел на край кровати.


— Так что ты сказал про Вольфа Мессинга? — постукивая пальцами по грудной клетке больного, спросил доктор после того, как из палаты вышла медсестра.


— Он просил помощи у Мессинга. Трижды повторил его имя.


— Еще что он говорил?


— Он Матильде сказал, что они знакомы.


— И что она ответила?


— Сейчас вспомню. Она как-то странно сказала: «Главное, чтобы мы в будущей жизни с вами больше никогда не встречались».


— Интересное кино, — согнал с лица улыбку врач.


— Я рядом лежал. Весь разговор слышал. А еще, по радио говорили, что Матильда царя домогалась.


— Какая Матильда? — насторожился врач.


— Наша Матильда. Про нее еще фильм сняли, как она к царю приставала.


— Не было этого, — оглянувшись по сторонам, перешел на шепот Тараканов. — Врут клеветники, а тебе лично партийное задание. Будет новенький поступать, предупреди, что у двери койку занимать нельзя. Больной может вернуться. Пусть у окна ложится. И сквозняками пациентов не пугай, душно у вас в палате. Ее проветривать надо каждый час.


Минут через пятнадцать доктор Тараканов пригласил Матильду в ординаторскую.


— И что будем делать с покойником? — спросил он медсестру.


— Ничего не будем делать. Неизвестный за нами не числится. Он же без документов поступил, — уверенно произнесла женщина.


— И что?


— Из-за этого на него в приемном покое не стали заводить историю болезни и отправили прямо в реанимацию. А там прошлой ночью пятеро умирали, не до бумаг было, — пояснила брюнетка.


— Это же нарушение инструкции, — возмутился врач.


— О какой инструкции вы говорите, когда в больнице половина ставок медсестер свободны? Меня из кардиологии бросили в реанимацию. Я уже вторые сутки в больнице. А этот склеротик не смог назвать ни домашний адрес, ни год рождения. Он говорил, что приехал в гости к Пушкину, к памятнику. Да и с фамилией своей путался. Вот и записали его в листах назначения Неизвестным. А эти листы можно и выкинуть, пока они не подшиты в историю болезни и не заведены в компьютер.


— Значит истории болезни нет. А с журналами что? — задумчиво произнес кардиолог.


— Журналы в конце смены заполняют, по «историям». Так, что никаких следов. Если б он умер, тогда пришлось бы бумагами заниматься, а тут ни трупа, ни больного…


— Скажи, а этот больной — твой знакомый?


— Нет.


— Может, когда-то в прошлой жизни пересекались?


— Нет. Я его первый раз увидела в реанимации.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 86
печатная A5
от 374