Будильник разрезает тишину, как тонкое лезвие. Я переворачиваюсь и почти на ощупь нахожу кнопку — бесшумно, осторожно, чтобы не разбудить Аню. В квартире ещё темно, но за окном уже брезжит сероватый рассвет. Свет холодный, влажный, будто сырой. Я невольно ёжусь — представляю, как она пойдёт в школу этим утром, в этом воздухе.

Первым делом — к ней.

Я тихо открываю дверь и замираю на пороге. Аня спит, свернувшись калачиком, одеяло сползло к ногам. Такая маленькая, даже сейчас. Я наклоняюсь и прикладываю ладонь к её лбу. Холодный. Хорошо. Всё хорошо.

Градусник. Пульс. Чуть учащённый, но ровный.

36,6.

Я выдыхаю, сама не замечая, что всё это время задерживала дыхание.

Каждое утро одно и то же. Один и тот же страх: вдруг заболеет, вдруг я не замечу, вдруг что-то пойдёт не так.

А вдруг простудится по дороге?

А вдруг в школе откроют окно?

А вдруг забудет шарф?

Я отгоняю эти мысли. Нужно собраться.

На кухне щёлкает чайник. Я включаю свет, и комната оживает: деревянные полки, вышитые салфетки, кастрюля с кашей, оставленная с вечера. Всё на своих местах. Я люблю, когда так. Когда порядок — это как гарантия того, что с Аней всё будет в порядке.

Начинаю гладить школьную форму. Медленно, тщательно, чтобы не о

— Как у старушки, — ворчит она иногда, когда я р

Я улыбаюсь. В этом ворчании — вся она. Упрямая. Живая. Моя.

На столе — записка от мужа:

«Уехал на рыбалку. Вернусь к ужину».

Опять.

Я комкаю листок и бросаю его в корзину. Не до обид. Сейчас главное — чтобы Аня поела, надела тёплый свитер и чтобы… чтобы всё было хорошо.

Собираю рюкзак.

Термос с чаем — три ложки сахара, как она любит: «чтобы сладко, но не приторно».

Бутерброд с сыром — без масла. Она его не ест, говорит: «Оно скользит по языку».

Маленький апельсин — витамины. Я читала, что в сезон гриппа это обязательно.

Проверяю ещё раз.

Дневник — подписан, без замечаний.

Пенал — ручки, карандаши, линейка.

Платок — на случай, если вдруг заплачет. Она стесняется, но я знаю, что иногда на уроках бывает трудно.

Часы показывают 7:15. Пора будить.

Я сажусь на край кровати и глажу её по волосам — мягким, как шёлк.

— Анечка, солнышко, просыпайся.

Она морщится и накрывает голову одеялом.

— Ещё пять минуточек…

— Нельзя, милая. Сегодня холодно, нужно выходить пораньше.

Она открывает глаза. Серые, как у отца. В них ещё теплится сон, но уже пробивается упрямый огонёк.

— Опять рано…

— Знаю, — улыбаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Зато будешь первой в классе.

Она садится, зевает, трёт глаза. Я помогаю ей надеть халат, веду в ванную. Пока она умывается, я бегу на кухню — подогревать кашу.

Только бы съела.

Только бы не отказалась.

Ставлю тарелку на стол, добавляю ложку клубничного варенья — её любимого. Сажусь напротив и смотрю.

Аня ковыряет кашу ложкой.

— Не хочу.

— Всего несколько ложек, ладно? Для сил. Сегодня математика, ты же говорила.

Она вздыхает, но начинает есть.

Я снова вздыхаю.

________________________________________

Ирина

10:00.

Солнечный луч пробивается сквозь плотные шторы и щекочет веки. Я переворачиваюсь и натягиваю одеяло на голову. Вчера я вернулась поздно — не с работы, а после ужина с Андреем. Он снова говорил, что я «не такая, как все», что «во мне есть огонь».

Смешно.

Какой там огонь — я еле глаза открываю.

Где-то на кухне гремит посуда. Бабушка. Конечно. Она уже всё сделала: завтрак готов, рюкзак собран. Лена, наверное, сидит у зеркала и красит ресницы. В третьем классе. Я представляю, как она старательно выводит тонкие линии, подражая мне. У неё получается смешно и неровно.

Надо бы зайти, сказать что-нибудь приятное.

Но так лень.

Я пытаюсь встать. Ноги словно не мои. Эта усталость — не от смен в кафе (там я теперь работаю пару дней в неделю, больше для вида), а какая-то глубинная, костная. От разговоров по телефону. От свиданий. От п

— Ирка, ты проснулась? — доносится голос бабушки из кухни. Твёрдый, с привычным укором. — Лена уже ест. Иди хоть кофе выпей.

Я киваю, не открывая глаз. Знаю, что она Ты себя не жалеешь.

Лене нужна мать, а не тень.

Когда ты в последний раз по-настоящему отдыхала?

И она права. Но сейчас мне просто хочется ещё пять минут полежать. Пять минут, чтобы никто не трогал, чтобы не слышать этот тихий упрёк в её голосе, чтобы не чувствовать вечный груз — «я должна быть хорошей мамой».

Я думаю о Лене.

Она снова завтракает без меня.

Снова идёт в школу, а я даже не спросила, что у неё сегодня.

Может, ей и правда так лучше? Без моих нравоучений, без моего вечного «я занята».

Но тогда… зачем я вообще нужна?

Я кое-как поднимаюсь, накидываю шёлковый халат — подарок Сергея. Прохожу мимо зеркала, машинально поправляю волосы. Выгляжу неплохо. Макияж почти не смазался, кожа свежая. Если бы не тяжёлые веки.

На кухне — привычный порядок. Бабушка у плиты помешивает кашу. Лена за столом: блинчики, стакан молока. На краю — собранный рюкзак, аккуратно сложенная куртка.

— Мам, ты проснулась! — Лена улыбается. Без удивления. Без восторга. Для неё это привычно.

— Прости, солнышко, — я сажусь напротив и тянусь к чашке с кофе. Горячий, крепкий, с капелькой сливок. — Как спалось?

— Нормально. — Она откусывает блинчик и смотрит на меня. — Ты опять ходила на свидание?

Я замираю.

— Ну… да, — осторожно отвечаю. — А ты откуда…

— Ты всегда поздно приходишь после свиданий. И улыбаешься. И духи другие.

В её голосе нет упрёка. Только спокойное любопытство. И от этого мне стало

— Я просто… хотела быть красивой, — бормочу я.

— Ты и так красивая, — Лена улыбается и тянется через стол, чтобы коснуться моей руки. — Но можно ты завтра придёшь пораньше? Мы с Катей хотели после школы пойти в парк.

Я смотрю на неё.

— Конечно, солнышко

И я уже знаю, что, скорее всего, не смогу. Потому что вечером напишет Денис. Или позвонит Андрей.

И я снова забуду, что здесь, в этой квартире, есть девочка, которой просто нужна мама рядом.

________________________________________

Аня

Я сижу за партой и листаю учебник, почти не видя строк. Буквы плывут, складываются в слова, но смысл до меня не доходит

Лена достаёт из рюкзака бутерброд в яркой бумажной обёртке и маленький пакетик сока с мультяшным персонажем.

— Мама сама упаковала, — бросает она между делом, откусывая хлеб. — Говорит, так веселее есть.

Я смотрю на свой бутерброд. Обычный. Хлеб, сыр, колбаса. Пищевая плёнка, туго натянутая, без рисунков и надписей. Мама заворачивала его в темноте, чтобы не разбудить меня. Сок — тоже обычный, строгий тетрапак без мишек и зайчиков.

Вот бы моя мама тоже так…

Хотя бы раз.

Я снова смотрю на Лену. Она смеётся с девочками, легко, без напряжения. Волосы аккуратно собраны в хвост, на шее тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном. Она выглядит так, будто ей не нужно ничего доказывать.

У неё красивая мама, — думаю я. — Всегда накрашена, всегда пахнет духами. Не кричит по утрам. Не проверяет дневник каждые пять минут. Не звонит, если я задерживаюсь на десять минут. Не переживает, не замёрзла ли я без шапки.

Перед глазами вдруг всплывает вчерашний вечер.

— Аня, ты точно решила задачу по математике? — мама стояла в дверях моей комнаты и тревожно вглядывалась в тетради. — Покажи.

— Да решила я, решила! — я швырнула ручку на стол. — Хватит меня контролировать!

— Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо… — А я хочу, чтобы ты не лезла!

Она ничего не ответила. Просто тихо закрыла дверь. А потом, уже лёжа в кровати, я услышала, как в ванной долго течёт вода. Она плакала. Опять.

Сейчас, глядя на Лену — такую спокойную, такую лёгкую, — я чувствую острый укол зависти.

Хочу быть такой, как она.

Чтобы мама не душила меня своей заботой.

Чтобы можно было просто жить, а не оправдываться за каждую двойку, за каждую минуту опоздания.

И тут же — другой укол, глубже, болезненнее.

А если бы мама перестала заботиться…

Вдруг я стану ей не нужна?»

Иногда мне кажется, что мама живёт вместо меня. Она знает, сколько ложек сахара я кладу в чай. Какой карандаш беру для черчения. С кем разговаривала на перемене. Она знает всё — и от этого мне одновременно тепло и тесно.

Вечером, вспоминая нашу ссору, я думаю:

Я же не хотела её обидеть.

Мне просто нужно подышать.

Но когда она плачет, я чувствую себя чудовищем. Может, я и правда неблагодарная?

Перед сном я долго смотрю в потолок.

Если бы мама была такой, как Лена, — красивой, свободной, беззаботной… Было бы лучше? Или хуже?

Я не знаю.

Но иногда так хочется хотя бы попробовать. ________________________________________

Лена

Я сижу на подоконнике в школьном коридоре и жду бабушку. После уроков здесь всегда сквозняком тянет, но мне всё равно. В руках у меня тот самый бутерброд, который мама якобы «с любовью упаковала».

На самом деле его сделала бабушка. Мама даже не видела, что я беру с собой в школу.

Я медленно жую и смотрю, как Аня выходит из класса вместе с мамой. Та что-то оживлённо говорит, поправляет Ане шарф и смеётся. Аня морщится, но всё равно держится за её руку.

Мама всегда рядом, — думаю я. — Всегда дома. Печёт пироги по выходным. Сидит с уроками. Знает всех подруг.

В памяти всплывает прошлое воскресенье.

— Мам, давай испечём печенье! — я принесла из кухни муку и яйца и поставила всё на стол. Мне было радостно уже от одной мысли об этом.

— Ой, Леночка, я так устала… — мама полулежала на диване, листая журнал. — Давай завтра?

— Но ты же вчера сказала «завтра»…

— Ну тогда… может, в следующие выходные?

Я молча убрала продукты обратно. Бабушка вздохнула, подошла и сказала:

— Давай я помогу.

Мы пекли вдвоём. А мама так и не вышла из комнаты.

Сейчас, глядя на Аню и её маму, я чувствую, как внутри всё сжимается.

Хочу, чтобы мама была такой, как у Ани.

Чтобы она ждала меня из школы.

Чтобы спрашивала, как прошёл день.

Чтобы знала, что я люблю шоколадное мороженое, а не ванильное.

Чтобы просто… была.

И тут же появляется другая мысль, пугающая:

А вдруг, если она начнёт так делать, ей станет со мной скучно?

Вдруг она поймёт, что я неинтересный, и снова уйдёт?

Вечером, перед сном, я думаю о маме. Все вокруг говорят:

— Какая у тебя красивая мама. Какая стильная.

А мне хочется, чтобы она была не стильной, а душевной. Чтобы от неё пахло не духами, а пирогами. Чтобы её руки были не с идеальным маникюром, а в муке.

Но она не такая.

И, наверное, никогда такой не будет.

В темноте иногда приходит страшная мысль:

А если бы мама заболела? Тогда она точно была бы дома.

Тогда она была бы со мной.

Я тут же пугаюсь этих мыслей и мысленно прошу, чтобы она никогда не болела. Потому что лучше пусть она будет где-то далеко, чем… чем её совсем не будет.

«Двойка»

Ольга

Дневник лежит на столе, как что-то опасное.

Не бумага — предупреждение.

Красная двойка по математике сразу бросается в глаза. Крупная, жирная, безжалостная. Она будто пульсирует, тикает, как маленькая бомба с замедленным взрывом.

Ты не справилась.

Твоя дочь — двоечница.

Ты что-то упустила.

— Аня, это что? — мой голос звучит резко, почти чуждо.

Я не сразу узнаю его. Он не похож на мой обычный — тёплый, мягкий, тот, которым я будила её по утрам.

Аня стоит в дверях. Рюкзак прижат к груди, как щит. Плечи сведены, взгляд опущен.

— Я… я не поняла тему…

— Не поняла? — я хлопаю ладонью по столу. Звук разрезает тишину. — Мы же вчера сидели! Разбирались! Я тебе всё объяснила! Ты сама сказала, что поняла!

Она делает едва заметный шаг назад.

— Но на контрольной было другое…

— Другое?! — слова слетают с моих губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. — А подготовиться ты не могла? Спросить у учителя? Или хотя бы сказать мне, что сомневаешься?!

Я вижу, как она вздрагивает. Вижу — и всё равно продолжаю.

Внутри меня всё горит. Не от злости — от страха. Глухого, липкого, старого страха, что если сейчас не остановить, не надавить, не удержать, то потом будет поздно. Что она отстанет. Что не попадёт в хорошую школу. Что жизнь станет для неё тяжелее — из-за одной двойки, из-за моей недоглядности.

«Почему я не могу сдержаться? Почему я всегда сразу начинаю кричать? Но если не я, то кто ей скажет? Кто заставит её стараться? Кто защитит её от будущего, которое может разрушиться из-за такой мелочи, как двойка?»

— Ты же умная девочка! — мой голос срывается. — Почему ты так безответственно относишься к учёбе?!

Она молчит.

Только ресницы дрожат.

— Иди в свою комнату, — говорю я наконец. — Я не хочу сейчас с тобой разговаривать.

Аня разворачивается и уходит. Дверь закрывается тихо — слишком тихо для ребёнка, которого только что отругали.

Я остаюсь одна.

Дневник всё ещё у меня в руках. Пальцы дрожат.

Зачем я так?

Она же ребёнок…

Она и правда могла не понять… Но страх уже не остановить.

А если это повторится?

А если она привыкнет к двойкам?

А если я упущу момент, когда ещё можно всё исправить?

Я иду в ванную и запираю дверь. Включаю воду — громко, почти демонстративно, как будто она может заглушить не только звук, но и мысли. Я ужасная мать. Она подумает, что я её не люблю. А я люблю. Слишком сильно. До боли. Просто… я не знаю, как иначе. Как говорить о важном, не раня. Как быть строгой и не разрушать.

И только тогда позволяю себе заплакать.

Слёзы горячие и тяжёлые. Они текут быстро, без стыда.

— Прости меня… — шепчу я, глядя в раковину. — Прости… Я просто боюсь за тебя… Вода шумит, но не смывает вину.

Я стою у закрытой двери её комнаты. Не решаюсь постучать.

Завтра я извинюсь.

Завтра поговорю спокойно.

Завтра…

А сейчас я просто устала.

Устала каждую минуту бояться за неё.

________________________________________

Ирина

Я сижу на диване и листаю глянцевый журнал. Страницы шуршат, картинки сменяют друг друга — чужие улыбки, идеальные тела, советы о том, как оставаться желанной.

Лена тихо подходит. Я даже не сразу замечаю её. Она молча кладёт передо мной дневник.

Я открываю.

Красная двойка по русскому.

На секунду внутри должно было что-то ёкнуть — тревога, злость, стыд. Но вместо этого — пустота. Как будто я смотрю не на дневник дочери, а на чужую вещь.

— Подпиши, — говорит она негромко.

Подписать? Вот так сразу?

Наверное, нужно спросить… отругать… проявить интерес.

Я беру ручку и машинально ставлю подпись в нужной графе. Ровную, аккуратную. Даже не задумываюсь, что именно подписываю — согласие? равнодушие? отказ от участия?

— Всё? — поднимаю на неё глаза.

Она кивает, берёт дневник, но не уходит сразу.

— Мам, — говорит она, — а ты не хочешь спросить, почему я получила двойку?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я теряюсь.

Почему?

Потому что не выучила? Потому что лень? Потому что возраст?

А что вообще принято спрашивать в таких случаях?

В голове всплывает вчерашний ужин с Денисом, его руки, его голос. Планы на вечер. Сообщения, на которые нужно ответить. Всё, кроме Лены.

— Ну… — тяну я. — Почему?

Слово вылетает пустым, без смысла. Я слышу это сама.

— Потому что я не выучила правила. Потому что забыла. Потому что мне было не до этого.

Она смотрит прямо на меня. В её голосе вызов. Почти просьба.

Ну скажи хоть что-нибудь. Разозлись. Обрати на меня внимание.

Я чувствую это — и мне становится неловко. Проще свернуть разговор, чем углубляться в тему.

— Поняла, — киваю я. — Постарайся исправить.

Вот и всё. Универсальная фраза. Безопасная. Ничего не требующая — ни от неё, ни от меня.

Лена стоит ещё секунду. Я делаю вид, что снова читаю журнал. Она разворачивается и уходит. Дверь в её комнату захлопывается резко и громко — так, чтобы я услышала.

Я слышу.

Но не иду.

Возвращаюсь к журналу. На развороте — статья: «Как оставаться привлекательной после тридцати». Я смотрю на строчки, но они не складываются в осмысленную картину.

Надо бы пойти к ней.

Сказать, что двойка — это не конец света.

Спросить, что случилось.

Но тело не двигается. Усталость накрывает тяжёлым пледом — не физическая, а какая-то внутренняя, липкая.

Сегодня не могу.

Завтра. Завтра обязательно.

Вечером, ложась спать, я вспоминаю её взгляд. Не злой. Даже не обиженный — просто ожидающий.

Она ждала реакции.

Ждала, что я её замечу.

И от этой мысли мне становится не по себе.

Когда я в последний раз была для неё настоящей матерью, а не просто человеком, который живёт рядом?

И если я сейчас выберу себя — женщину, которой хочется быть нужной, — что останется ей?

Я закрываю глаза.

Завтра я поговорю с ней.

Скажу, что люблю.

Спрошу про школу.

Но где-то глубоко я уже знаю: завтра будет новый день, новые звонки, новые встречи.

А Лена снова принесёт дневник.

И я снова просто подпишу.

________________________________________

Аня

Я сижу за своим столом, спиной к маме. Слышу, как она ходит по комнате — туда сюда, как всегда, когда волнуется. Шаги резкие, нервные. За окном темно, хотя часы показывают всего шесть вечера. Зима съедает свет, оставляя только тени и этот бесконечный, давящий полумрак.

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.