Бесплатный фрагмент - Мамин «Восход»

Дорогой мамочке — человеку трудной

но интересной судьбы, моему идеалу,

посвящается с любовью.

Про маму, ее «Восход»

и нашу семью

Рассказ начну издалека. Не претендую на точность во времени, возможно, даже перепутала места действия — возможно! — суть остается та же. Напишу чем жила, что видела и чувствовала сама. Кто-то другой, живущий рядом, может быть видел все иначе, но это уже его дело.

Очень давно, году в 1900-м, в украинском городке Павлограде появилась на свет моя бабушка Кучеренко Галина Илларионовна. К сожалению, не знаю, кем были ее родители, только слышала — бездетная тетушка служила у состоятельного помещика. И тот был настолько доволен работницей, что даже согласился похлопотать о судьбе ее племянницы. Так тринадцатилетняя Галина получила разрешение поступить в институт благородных девиц.

Скорее всего, это был Московский Екатерининский институт благородных девиц — одно из первых женских учебных заведений в России. Здесь обучались дочери дворян, но в 1804 году создали мещанское отделение и для девиц прочих сословий. Вероятно, там моя бабушка Галя, невысокая голубоглазая девушка с толстой русой косой и получала «путевку» в жизнь.

Галина Кучеренко, 1919 г. Павлоград

Институтский курс разделялся на два трехгодичных класса, меньший и старший.

Учебная программа включала русскую словесность, Закон Божий, французский и немецкий языки, арифметику, географию, историю, физику. Кроме того преподавались музыка, рисование, рукоделие.

«Младший педагогический классъ. Урокъ математики»

Здесь бабушка Галя получила первые навыки преподавательской работы, которой была посвящена вся ее жизнь. Еще она хорошо пела.

Пела с большим удовольствием, любила народные украинские песни, а на уроках пения научилась хорошо владеть своим приятным голосом.

«Урокъ пения у г. Авранекъ»

После обеда — урок танцев, затем рисование. И только поздно вечером девушки заходили в свою спальную комнату — «дортуар».

«Дортуаръ педагогическъ»

Учиться было трудно, но интересно. Вставали утром, через час надлежало быть в классе для чтения молитвы, затем — завтрак и прогулка. Потом занятия — до обеда и после. В восемь часов ужин и вечерняя молитва, перед сном — повторение уроков.

Ежедневно две воспитанницы старших классов дежурили по училищу — обходили спальные комнаты, наблюдали за приготовлением пищи и порядком в столовой. За малейшую провинность девочки лишались права дежурства, что было настоящим наказанием. Ученицы всегда находились вместе, а на воскресных свиданиях с родителями присутствовали классные дамы. В свободное время девочки ставили французские спектакли, гадали на святки, катались на придворных каретах, а на балы приглашались юнкера Александровского училища. Самым любимым праздником была Рождественская ёлка.

Илья Никитич Рожко родился в 1895-м году. В тот год он оканчивал военное (может то самое, Александровское?) училище в Москве и был приятным молодым человеком с темными глазами.

Где познакомились Галя с Ильей? Может, на балу что так хорошо описан в повести «Юнкера» Куприна? (Да просит мне читатель такую вольную трактовку!)

«Наружные массивные двери распахнуты. За ними сияли огни вестибюля, на первом плане фигура швейцара Порфирия.

— А! Господа юнкера! Дорогие гости! Милости просим! Пожалуйте, — … приветствовал он их, — Без вас и бал открыть нельзя. Прошу, прошу…

Вверху дожидались дежурные воспитанницы. Обе одеты в легкие парадные платья, доходившие до щиколоток. Бальное декольте оставляло открытыми шею и верхнюю часть груди, а сзади затылок и начало спины, позволяя видеть чистую линию нежных полудетских плеч. И никаких украшений. Только лайковые перчатки до пол-локтя да скромный веер подчеркивали юную блистательную красоту.

Девицы одновременно сделали юнкерам легкие реверансы, и одна из них сказала:

— Позвольте вас проводить, messieurs, в актовый зал. Следуйте, пожалуйста, за нами.

Зала очаровывает Александрова размерами, красотой. Окна, затянутые красными штофными портьерами, прямоугольны и высоки. Очень просто, но как изящно…

— Вы хотите пройти, господин юнкер? — услышал он голос необыкновенной звучности и красоты, подобный альту в самом лучшем ангельском хоре на небе.

Он поднял глаза, и вдруг с ним произошло изумительное чудо, как будто блеснула молния, и в мгновенном свете ярко обрисовалось из всех лиц только одно прекрасное лицо. Четкость его была сверхъестественна. Показалось Александрову, что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и хотя бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося, единственного «своего» лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших серых глаз, и этой чуть заметной ласковой улыбки на необыкновенных губах…

…Если бы мог юнкер Александров представить себе, какие водопады чувств, ураганы желаний и лавины образов проносятся иногда в голове человека за одну малюсенькую долю секунды, он проникся бы священным трепетом перед емкостью, гибкостью и быстротой человеческого ума. Но это самое волшебство с ним сейчас и происходило.

«Неужели я полюбил? — спросил он у самого себя и внимательно, даже со страхом, как бы прислушался к внутреннему самому себе, к своим: телу, крови и разуму, и решил твердо: — Да, я полюбил, и это уже навсегда»…

Так или иначе — любовь Ильи и Галины прошла сквозь многие годы, но об этом позже.

В 1918 году Галина Кучеренко окончила институт и, вернувшись в родной Павлоград, преподавала в младших классах начальной школы. Выпускник военного училища, корнет Илья Рожко, прибыл в полк на Украину, где собирался достойно служить престолу и отечеству. Они уже наметили дату свадьбы, но события оказались сильнее их намерений — как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

По всей России идет Гражданская война — в боевые действия вступает и полк Ильи. В 1919 году окончательно пришедшие к власти большевики подчиняют себе императорские войска, называя их «Революционной армией». Солдаты и офицеры царской армии отказываются выполнять приказы самозваного правительства, многие намереваются покинуть Россию.

Илья долго не мог решить — ехать или оставаться. Неизвестность, ждущая в чужой стороне, пугала, но сослуживцы сходились в одном — теперешней Родине они не нужны. Жизнь человеческая не стоила ни гроша, никто не знал, что будет впереди. Он не спал ночами, глядел в потолок и думал, думал, думал. Как передать состояние души такого беглеца? Страх перед чужбиной, отчаяние и смутная надежда на будущее — предсказать дальнейшее было невозможно…

…Поручик Голицын, быть может, вернемся?

К чему нам, поручик, чужая страна?

В ноябре 1920 года армада кораблей под Андреевским флагом покидает берега Крыма, увозя в чужие края белые полки и десятки тысяч гражданских беженцев. Был среди них и Илья. После этого связи с ним не стало — казалось, он пропал навсегда…

Уходя воевать, Илья поручил Галю — самого дорогого человека — заботам младшего брата Ивана:

— Береги ее, — сказал он, — береги, что бы ни случилось!

Кто мог тогда предположить, что Гале суждено стать женой Ивана?

Иван Рожко. 1919 год

Мне было далеко за двадцать, когда, сидя у кровати тяжело больного дедушки Вани, я смотрела на эту фотографию и слушала рассказ о его жизни. Многое уже знала, а то, что дедушке пришлось какое-то время служить в «Дикой дивизии» было новостью.

(Из Википедии: Кавказская туземная конная дивизия, известная как «Дикая дивизия» — одно из соединений русской императорской армии. Сформированная в 1914 году, она состояла из добровольцев — мусульман — уроженцев Кавказа, которые, как туземные жители, не подлежали призыву на военную службу. Представители русского дворянства служили в дивизии офицерами).

— Так вот почему на этой фотографии у тебя на голове папаха!

— Да, внученька, именно такой головной убор носили мы, офицеры Кавказской дивизии.

И тут, вспомнив кое-что из советской школьной истории, я пришла в ужас:

— «Дикая дивизия»? Дедуся, как же ты мог?

— Э, деточка! В те смутные времена разобраться во всем было трудно, власть менялась каждую неделю — сегодня красные — завтра белые. Войска генерала Деникина, батьки Махно и «Дикая дивизия» гуляли по всей Украине, воевали друг с другом и с Красной армией и каждые со своими, казалось, правильными целями и лозунгами. Солдаты уже ни чему не верили, не знали, за что бороться. Вокруг шли потоки беженцев, царила разруха и разбой, голодные воины обирали жителей, питаясь за их счёт. Сколько было зверств и мародерства, расстрелов гражданского населения! Теперь тебе кажется все понятным, а мне тогда… — он развел руками.

— Что значит «теперь кажется»?

— То и значит, — усмехнулся дедушка, — и о сегодняшнем дне правду мы узнаем нескоро.

— Какую правду?

— Правильная сейчас власть, или нет, узнаем лет эдак через двадцать. Только время покажет…

Как он был прав, в тот далекий 75-й год! Пришли 90-е со своей «перестройкой» и мы узнали, что жили совсем не так. Даже анекдот ходил: «Семьдесят лет бежали, оказалось — не туда!». Но речь не об этом.

С тех пор, как отец Ивана и Ильи — Никита увел из табора их мать — цыганку (настоящую цыганку!) Раду, прошло много лет. Давно выросли братья, уже не стало ни отца, ни матери, а цыгане иногда появлялись в доме. За накрытым столом рассказывали последние новости, порой оставались ночевать. Для этой нации не было границ — они путешествовали по всему миру. Кто из них был родственником, уже не разобраться — встречали радушно всех — так было заведено еще Радой.

Наступил 1926 год.

Галя уже была замужем за Иваном и носила фамилию Рожко. Не мог Иван в то неспокойное время оставить девушку на произвол судьбы, ведь он тоже ее любил.

Володеньке, их сыночку, исполнилось четыре года, когда в доме появилась цыганка Зара — молодая, красивая, не по-нашему одетая. Сидя напротив гостьи за накрытым столом, Галя держала в руках чашку остывающего чая и с волнением слушала удивительные вещи. Оказывается, далеко за морем, в Америке живет Илья. Он не пропал без вести, а жив, жив! Но теперь очень болен — настолько болен, что, наверное, долго не протянет. И зовет Галю увидеться в последний раз.

Зара недолго задержалась в доме — наутро, оставив адрес Ильи, ушла. А Галя с Иваном стали решать, что же им делать.

Отличительной чертой этой семьи была бесконечная доброта — друг к другу, детям и родителям, просто к посторонним людям. Это ведь всегда так — уж если человек добрый — он добрый всегда и везде.

Решала не Галя — решал Иван.

— Поезжай, — сказал он, — а мы с Володенькой останемся. И, видя, как встрепенулась жена, добавил:

— Илья звал тебя, ты и поезжай, а там — как Бог рассудит.

Тогда-то и взяли присматривать за ребенком деревенскую девицу Федосию — невысокую, крепкую. Она поселилась в доме, думали, на время — оказалось — навсегда. А Галя отправилась в далекий путь.

Душа за Ивана и оставленного сынишку болела только до Одессы, до парохода. А потом пришли мысли об Илье — как же он ее нашел? Ведь не зря они с Иваном столько лет оставались в родном городке, отказываясь от хорошей службы — как чего-то ждали. Да чего там «как» — ждали действительно! Ждали и не верили, что Илья пропал без вести — ведь люди находились и после войны. Что же теперь будет с ними со всеми — с ней, с Ильей, Иваном и Володенькой? После долгой разлуки не терпелось увидеть дорогого человека и, даст Бог, выходить его.

Вот долгожданная встреча. Оказалось — Илья потихоньку поправлялся, болезнь отступала. Теперь они не думали ни о чем — ни о своей Родине, ни об этой чужой стране, они просто любили друг друга.

И вот, второго сентября 1927-го года, там, в Америке, родилась моя мама. Ниночка была совсем маленькой, но уже умела улыбаться, держа Илью за палец руки. Большие темные глаза проникали в самую душу, а от вида маленьких ладошек щемило сердце. Но счастье длилось недолго — вскоре пришла весть о тяжелой болезни маленького Володеньки. Материнское сердце разрывалось на части, и наконец, Галя с Ниночкой на руках отправилась в обратный путь, в Павлоград.

Володенька метался в жару, был бледен и худ. Он крепко обнял маму тонкими ручонками, судорожно всхлипнул и заснул, прижавшись к ее груди.

Через месяц сыночек пошел на поправку и Галина с детьми вновь собирается к Илье в Америку. Но уже наступили времена «железного занавеса» — жителям нашей страны запрещено общение с заграничными родственниками, а тем более выезд за границу. И бабушка остается в России с дедушкой Ваней — до лучших времен, как думала она. Тогда-то и пришлось выправить Ниночкину метрику — теперь девочка носила отчество Ивановна и рождена была здесь, в Павлограде.

А на Украине продолжаются репрессии и преследования. Для дедушки Вани с его послужным списком последствия могли быть непредсказуемы — сколько народу сгинуло в те годы! Надо было спасаться, и семья Рожко переезжает на Кавказ. Скорее всего, позвал кто-то из сослуживцев по «Дикой дивизии» — так или иначе — в 1933 году они уже живут в Кисловодске.

Кисловодск, ул. Коммуны 10, 1933 год. В верхнем ряду посередине — бабушка Галина Илларионовна, крайняя справа — бабушка Феня, во втором ряду второй слева — дедушка Иван Никитич, сидят: слева Володя, вторая справа — Ниночка.

Бабушка работает учителем, потом становится директором детского дома, затем переходит в отдел народного образования и вскоре становится заведующей Городским отделом народного образования. Дедушка — главный энергетик узла связи. Работать приходилось и в горах — тянули электрические линии по всему Кавказу.

«Линия электропередач Теберда-Сухуми 1934 год»

Первый слева сидит Иван Никитич Рожко.

Жили «Рожки» дружно, а память об Илье связывала их еще крепче, ведь Ниночка росла его точной копией. Иван считал девочку своей дочерью, звал «мой похожурик» и никогда и не делал различия между детьми. Хотя нет — Ниночку, кажется, любил больше — может, считал, что девочка обделена фактом рождения в другой стране? Они с Галиной свято хранили эту тайну и только верная Фенечка посвящалась во все секреты. По воскресеньям коммунистка Галина Илларионовна, занимающая высокое положение в маленьком курортном городке, тайком посылала ее в церковь — поставить свечку и помолиться за здравие раба божьего Ильи. А сама подолгу стояла у окна, думая про Илью и Ниночку, про свою женскую долю — печальную или счастливую — это с какой стороны посмотреть. Мужей как Иван — заботливых и ласковых — только поискать. Он был красив той мужской красотой, которой года придают особую терпкость. Высокий, худощавый, с темными глазами — от его теплой улыбки становилось радостно даже ей, жизнь которой закончилась, казалось, в той далекой стране, у трапа парохода. Когда взошла на борт с маленькой Ниночкой на руках, а вокруг все тонуло в слезах — они текли по щекам, и унять их было невозможно. С тех пор в ее глазах навсегда поселилась потаенная грусть — ее можно было спрятать, глядя на малышку дочку, на сына, но когда Галя оставалась одна, грусть выплескивалась наружу.

Окончив Институт благородных девиц, она знала несколько иностранных языков, много читала и приучила к этому маму. Как педагог с высшим образованием, понимала — учиться человеку нужно обязательно. Но есть люди, которым непостижимым образом от природы даны некоторые знания — как будто они прожили уже не одну жизнь, получили не одно образование и теперь принесли это в сегодняшний день. Ниночка была именно такой — с самого детства знала, что и кому можно сказать, как повести себя в той или иной ситуации, кому улыбнуться, а кого пожурить — кричать и ссориться девочка просто не умела.

Дочка росла и Галина Илларионовна частенько брала ее на разные городские мероприятия — торжественные собрания, концерты, выставки. Ниночка всегда сидела в первом ряду — нарядная, в белых бантах, с праздничным настроением.

Кисловодск 1933 год

Летом 1941-го года, в первые дни Великой Отечественной войны, дедушка уходит на фронт связистом. Потом наступает очередь дяди Володи — тот был направлен в авиаполк, где служил стрелком на больших транспортных самолетах.

1941-й год. Перед отправкой Володи на фронт.

Война только началась, но санитарные поезда уже везут в Кисловодск первых раненых. Курорт быстро меняет свой облик — санатории, поликлиники и даже гостиницы становятся госпиталями. А боевые действия приближаются к Северному Кавказу — в августе 1942 года в город входят гитлеровцы. Пять месяцев они зверствуют, истребляя раненых, коммунистов и еврейское население, но весной 1943-го наши войска переходят в наступление. Покидая город, фашисты грабят курорт, вывозя уникальное медицинское оборудование, а затем взрывают железную дорогу. Казалось, восстановить здравницу невозможно, но уже через два месяца по новой железной дороге в Кисловодск вновь прибывают поезда с ранеными бойцами.

За время войны здесь поставили на ноги многие тысячи солдат и офицеров. Кисловодчане возвращали их в строй не жалея сил, не думая, что совершают подвиг. Помогали даже дети — кормили, писали письма, выступали в палатах с концертами. Пели «Катюшу», «Три танкиста», «Тёмную ночь», «Синий платочек». Мама петь не умела — она декламировала стихи — Блока, Есенина, Маяковского. Или, сидя в палате на маленькой скамеечке, читала вслух книжки. «Как закалялась сталь», «Графа Монте-Кристо», а может «Золотого теленка» Ильфа и Петрова — да не все ли равно?

Коммунистическая партия была великой и всемогущей. Бабушка это хорошо понимала, но при виде фашистских зверств страх за свою жизнь и жизнь маленькой дочки оказался сильнее, и она собственноручно сожгла свой партбилет.

— «Неизвестно что будет потом, а сейчас надо спасаться» — рассудила Галина.

В дни оккупации они с мамой более четырех месяцев прожили в погребе, вырытом в соседнем дворе. Погреб был сырой и тесный, без окошек и дверей — тусклый свет сочился лишь сквозь щели в дощатом потолке. Бабушка соорудила из деревяшек подобие кровати, сверху бросила матрас, на ящик в углу поставила керосиновую лампу, пару чашек — так и стали жить. Фенечка каждый день тайком носила еду и рассказывала новости, которых ждали с нетерпением — вдруг сегодня наши войска перешли в наступление и вот-вот освободят Кисловодск?

Когда в город вошла Красная армия, реабилитироваться Галине Илларионовне не удалось. Утраты партбилета ей не простили и руководства народным образованием не доверили, но поскольку учителей катастрофически не хватало, разрешили преподавать в младших классах начальной школы.

Летом 44-го года возвращается домой Володя.

А эту фотографию дедушка привез с фронта — весточки из дома он бережно хранил всю войну.

В начале сентября Ниночке исполнилось семнадцать лет. Повестка из военкомата не заставила себя долго ждать — в конце войны даже таких молодых ребят призывали в армию.

Суровый сотрудник комиссариата с жалостью смотрел на хрупкую черноглазую девчушку: «Куда такой в действующую армию? Отправлю-ка этого „воина“ на работу в госпиталь».

Санаторий-госпиталь «Крепость» находился рядом с городским парком и знаменитой Нарзанной галереей. Сюда и пришла Нина Рожко. Работы было хоть отбавляй — присматривать за больными, менять бинты, а то и уколы делать. Ниночка, только закончившая школу, медицинского образования не имела, поэтому ее назначили «сопровождающей». Ведь многих бойцов, которых врачи поставили на ноги, надо было провожать — кого до самого дома, кого — до вагона поезда.

Наступил 1945-й год. Война закончилась, но госпиталя продолжали работать. И тут с мамой произошло чудесное событие.

Если подумать, такие чудеса случаются со многими — судьба дает шанс каждому. Но мы не всегда их видим, хватаемся за них.

Прокуренный вагон гремел на стыках, ветер задувал во все щели, но это не имело никакого значения — боец ехал домой! Парень жил совсем рядом — в Пятигорске. Проводив его до самого дома, Ниночка отправилась в обратный путь.

Соседкой в электричке оказалась приятная женщина довольно интеллигентного вида. По дороге она рассказала девушке о том, что сама из славного города Ленинграда, отдыхает в Пятигорском санатории, а в Кисловодске есть родственники, да как же их найти?

— Как зовут ваших родственников? — спросила Ниночка, и услышала свою фамилию! Думаю, это было одно их первых маминых «чудес».

Ниночка привела гостью домой. Встреча была радостной, женщины долго сидели за столом, и тетушка весь вечер уговаривала бабушку:

— Галина, отпусти девочку со мной в Ленинград, ей надо учиться дальше!

Бабушка не успела ничего ответить, как дочка возразила:

— Не могу я уезжать. Меня с завтрашнего дня переводят в библиотеку. Заведующая сказала: «Такие начитанные работники нужны именно здесь».

Тетушка улыбнулась:

— Деточка, ты совсем не понимаешь, что именно я тебе предлагаю!

Долго думали, и наконец, решили — Ниночка отправится в дорогу, но через месяц — другой.

Мама недолго работала в военном санатории, но поклонников заимела — был даже один генерал.

Среди всех она отличала молодого лейтенантика — морского летчика Ивана Алефиренко. Красивая черная форма с голубыми погонами и орденами на груди, вечерние прогулки, танцы в санаторном парке — все это было так романтично. Но встречи длились недолго — окончив курс лечения, Иван отправился в полк под Архангельск. Ниночка поступила в Ленинградский техникум парашютной промышленности. Несмотря на расставание, они не забыли друг друга — писали письма, посылали редкие фотографии.

В конце 47-го года Ивана перевели служить под Ленинград — в полк в селе Лебяжьем. Теперь он имел возможность приезжать в Ленинград для встреч с Ниночкой.

Необыкновенную историю их женитьбы слышала от кого-то из родных.

Любовный роман был в самом разгаре — отец уже сделал предложение руки и сердца — мама соглашаться не спешила. Начиналось лето — мама, окончив первый курс техникума, отправилась в Кисловодск на каникулы.

Отец, желая ускорить ход событий, решил применить военную хитрость. Перегоняя в полк новый самолет, приземлился на военном аэродроме Минеральных Вод, доехал до Кисловодска — всего-то полчаса на электричке — явился к маме, и сказал:

— Ниночка, ради тебя нарушил все инструкции! Если любишь — спасай! Летим со мной, иначе — трибунал.

Лукавил ли? Может быть — вообще был он лихим парнем, склонным к здравому авантюризму — я, кажется, вся в него…

Что тут началось! Охи, ахи! Бабушка в слезы, а дочка собрала вещички и улетела с женишком.

…У женишка были пронзительные зеленые глаза, и он был очень красив — куда там генералам, ухаживавшим за дочкой в санатории! Характерец, конечно, тот еще — но с этим ничего не поделаешь — наследие войны. Попробуйте в двадцать с небольшим отбомбить «транспорт водоизмещением 12000 тонн» с поднебесной высоты Заполярья, а потом спокойно спать — вряд ли у вас это получится.

Об учебе маме пришлось забыть надолго…

Регистрация брака происходила в 1947 году в Баумановском загсе Ленинграда. Звучал свадебный марш Мендельсона, оживленные пары стояли у входа. Ниночка, подойдя к двери в большой парадный зал с золочеными колоннами, вдруг развернулась и кинулась вниз по широкой лестнице. Иван — офицер при полном параде, бросился следом, догнал, повел обратно. Но и у стола регистраторши мама все сомневалась в правильности своего решения, видно чувствовала, какой трудный путь выбирает.

Село Лебяжье, аэродром «Котлы», 1949 год.

Я родилась через четыре года после войны.

в селе Лебяжьем, в гарнизоне под Ленинградом, где был расположен военный аэродром морских летчиков. Отец в тот момент был в санатории — летчиков отправляли отдыхать, несмотря ни на какие семейные обстоятельства — даже скорое рождение ребенка. Ждали родители, естественно, мальчика, а родилась девочка. Так как имя было уже придумано, то мама и назвала меня Викторией.

Лебяжье. 19 октября 1949 г.

Мама со мной на руках стоит на деревянном тротуаре, за спиной домишки, в которых квартировались пилоты со своими семьями.

Гарнизон военно-морских летчиков…

Мама разделила с отцом все тяготы военной службы в гарнизонах морских летчиков на самом краю нашей огромной страны. Случалось, жила в общих бараках, отгородив «свой» закуток одной занавеской, знала все о ночных полетах и верных ведомых, горе от потери однополчан тоже было общим. Недостатка в деньгах не было, но это вряд ли компенсировало множество неудобств, присутствующих в нелегкой жизни военных.

Модные туфельки на высоких каблуках лежали в шкафу без дела — ходить в них по деревянным тротуарам гарнизона было невозможно.

Тем не менее, не было на свете двух более разных людей.

Отец называл мамочку «аристократкой» — точнее придумать было нельзя — произнося эти слова по-разному — иногда ласково, иногда с досадой, но шли они от самого его сердца, это несомненно. И она действительно была аристократкой до мозга костей — печку топила ручками со свежим маникюром и всегда, даже дома, ходила в нарядных платьях — халатов никогда не носила.

Мама любила итальянскую музыку, замирала при звуках «Вернись в Сорренто» или «Санта Лючии», отцу же надо было что-нибудь попроще — «А ну-ка песню нам пропой веселый ветер…» — вот это в самый раз! Одно, несомненно: они оба — и мама и отец были очень красивы — мама утонченной интеллигентной красотой и прирожденной грацией движений, отец — зелеными выразительными глазами, замашками «ведущего», и крестьянской основательностью во всем.

Родители ни в коем случае не были рядовыми обывателями, да простит мне читатель такое яркое слово. Отец прошел страшные годы войны в элитном полку морских летчиков, сумев своим мужеством и мастерством сохранить жизнь там, где пилотам было отмерено всего ничего — по две-три недели. Эта пора его жизни, его летная судьба, смею думать, сложилась удачно.

Мама же, в период «развитого строительства социализма» с большим увлечением планировала, возводила, а потом и руководила огромной трикотажной фабрикой — фабрикой «Восход» — но это много позже.

Затем в их жизни был военно-морской аэродром Кагул на прекрасном прибалтийском острове Эзеле. Здесь корабельные сосны упирались в самое небо, казалось, за их верхушки задевали облака. Моё раннее детство, о котором до сих пор что-то помню, прошло на этом уютном эстонском острове. Мама, как и все жены офицеров, не работала — воспитывала нас с сестрой.

Остров Эзель, 1950 г

Помнится, она была большой модницей — имела много красивых платьев и, конечно, шубу — этот обязательный атрибут офицерской жены. До сих пор помню — на ощупь — колючую отцовскую шинель и мягкую шубу мамы.

Потом в Риге отец повышал квалификацию морского летчика — по-моему, в академии ВВС. Нас поселили в центре города, в офицерском общежитии — обыкновенной квартире большого старинного каменного дома, в комнате с высокими потолками и общей кухней. Отец с утра уходил на занятия, а мы с мамой отправлялись гулять по Риге.

Частенько заходили и в кондитерскую, где продавались марципаны — небольшие разноцветные фигурки зверюшек — зайчиков и лисичек вкусноты необыкновенной. Садились за столик, официант-латыш приносил маме кофе, а мне — тарелочку с марципанами. До сих пор помню их неповторимый вкус!

Но вот курс обучения закончился, мы вернулись в летный полк на остров Эзель и служба отца продолжилась.

Выслуга лет морским летчикам шла в военные годы год за три, а в мирные — год за два. Поэтому в 1955-м году, в возрасте 35 лет отец смог уйти в отставку.

Семья собрала нехитрые пожитки и отправилась в путь. Единственным крупным приобретением была новенькая «Победа» — все остальное вместилось в нескольких чемоданах.

С острова Эзеля, где в военном гарнизоне прослужили около пяти лет, плыли на материк, в гражданскую жизнь, на пароме. Огромный паром вез большое количество машин, в том числе и нашу «Победу», его качало, я боялась, что мы утонем, и плакала, а мама смеялась.

Они все счастливо смеялись — компания уволенных в запас офицеров и их семей. А почему бы и нет — ведь всё было так здорово: гарнизонная жизнь закончилась, все, как говорят военные, в полном здравии, у мужчин очень неплохие по тем временам звания.

Отец — майор с приличной пенсией и особым предметом гордости — машиной, которых тогда было совсем мало. Казалось, впереди — новая прекрасная жизнь…

…Откуда им было знать, что холодное Баренцево море и бесконечная северная зима для отца навсегда канули в Лету, его звездный час уже пробил, и назывался он «Великая Отечественная война». А мамина огромная трикотажная фабрика «Восход» с множеством красивейших изделий, чудесным ковровым цехом и очаровательной мягкой игрушкой была еще далеко-далеко впереди…

Приехав на родину, в город Ставрополь отец сразу пошел в военкомат решать вопрос с жильем.

— Заселяются две новые пятиэтажки — возле биофабрики или у верхнего рынка — выбирай. По составу семьи получишь трехкомнатную квартиру, — предложил военком.

— Нет, хочу строиться. Давно обещал жене — она станет хозяйкой большого дома, а девочки будут рвать яблоки со своего дерева!

Ему дали участок земли — соток пять, недалеко от центра — на улице Лермонтова, в переулке Ушинского. Это был «офицерский» переулок — здесь почти каждый дом возводил отставник. Помню, как мы с мамой в первый раз пришли посмотреть на наш участок, принесли луковицы нарциссов, посадили. А чернозем в Ставрополе — ветку воткнешь — зацветет весной, так что нарциссы выросли знатные!

Дом строили года три. Мамин брат Володя — как и дедушка, электрик, проводил электрическую проводку, штукатуров и кровельщиков нанимали.

И вот, наконец, мы поселились в полуподвале собственного дома, хотя отделка второго этажа еще продолжалась.

1958 год. С мамой и отцом у недостроенного дома.

В тот день на дворе была поздняя осень — листва с деревьев давно облетела, за окном сыпал мелкий дождик. Мы с сестрой скучали в тесном полуподвале недостроенного дома. Мама, уходя наверх белить потолок в большой комнате, с собой не взяла:

— Маленьким девочкам там делать нечего — там сыро, грязно, играйте здесь.

Мы поиграли в куклы, полистали книжку, а потом сестричка заныла:

— Хочу гулять, хочу-хочу! — и я решилась. Нацепив пальтишки с шапочками и осенние ботики, вышли за дверь, перед которой в неглубокой яме стоял огородный инвентарь — лопаты, грабли, острый топор и что-то еще. Поднялись во двор, где было пусто и скучно и тут, взглянув наверх, увидели строительный трап, тянувшийся к приоткрытой двери на второй этаж. А там, взгромоздившись на деревянные «козлы», возила щеткой по потолку мама.

— Пошли? — спросила я.

— Пошли! — обрадовалась сестра.

И забыв про строгий запрет, мы стали карабкаться по шаткому трапу. Я толкала сестренку перед собой и на четвереньках — скользко же! — лезла следом.

Первой поскользнулась сестра — ботики поехали назад по мокрым доскам, я попыталась схватить ее за шиворот, но не смогла! Мы полетели вниз и приземлились в аккурат в ту яму — вверх ногами. Первое что увидела, открыв глаза, была лопата — такая старая лопата с грязной ручкой — дальше грабли и топор — и все это было в пяти сантиметрах от моего носа.

А мама, увидев мелькнувшие пальтишки, уже бежала сверху — по одной вытаскивала нас из ямы, обнимала, и почему-то плакала. Потом повела в комнату, раздела, стала поить чаем, приговаривая:

— Какое счастье, ведь на пять сантиметров правее, и… — не знаете, что означало это «и…»?

К весне отделка дома закончилась, и вот готов второй этаж, куда мы и перебрались. Четыре просторные комнаты, коридор, веранда — было, где развернуться детворе.

Во дворе посадили деревья, клубнику-малину — живите и радуйтесь!

***

Иногда заболит-защемит сердце и захочется еще раз окунуться в тот омут белой сирени, процокать каблучками по родному переулку, где из-за цветущих деревьев не видно домов. К вечеру услышать щелканье соловья и крикнуть подружке через забор:

— Лорка, собирайся скорее, курсанты — «летуны» на подходе!

Это была моя, и только моя неповторимая юность.

Неправильно говорят, что не надо возвращаться в прежние места. Возвращайтесь, обязательно возвращайтесь!

Чтобы отпустила ноющая боль, и не знобило сердце, чтобы утихла тоска, и не звало прошлое.

Чтобы не звало прошлое и хорошо виделось настоящее…