Бесплатный фрагмент - Любовь с длинными ушами

ЛЮБОВЬ С ДЛИННЫМИ УШАМИ
Злата Литвинова

Пролог. Сказки не лгут

«Любовь — как огонь: греет, пока бережёшь, да обжигает, коли разбрасываешь»

В стародавние времена, когда леса стояли гуще, дороги были длиннее, а человеческое слово весило порой больше золота, в одном далёком краю рассказывали удивительную историю о любви. Никто уже не помнил, кто поведал её первым, да и случилось ли всё это на самом деле, сказать наверняка не мог. Но старики передавали её детям, дети вырастали и пересказывали своим детям, а те, как водится, слушали вполуха, уверенные, что уж с ними-то ничего подобного никогда не произойдёт.

Говорили, будто любовь — самый удивительный из всех даров, которыми судьба наградила человека. Её нельзя купить за золото, выпросить лестью или удержать красивыми обещаниями. Можно прожить рядом с ней долгие годы и так и не понять, каким сокровищем владеешь, а можно потерять в одно мгновение то, что прежде казалось незыблемым, словно земля под ногами.

Впрочем, люди всегда относились к подобным предостережениям с изрядной долей недоверия. Особенно те, кому посчастливилось быть любимыми. Им почему-то казалось, что однажды завоёванное сердце навеки останется в их распоряжении, что прощение можно получать бесконечно, а терпение любимого человека не имеет ни конца, ни края. И если где-нибудь находился старик, осмеливавшийся утверждать обратное, его обычно выслушивали с почтением, соглашались с каждой мудрой мыслью, а затем отправлялись совершать именно те глупости, от которых он предостерегал.

Но в том краю существовало ещё одно поверье, о котором предпочитали говорить вполголоса. Будто бы иногда, когда человек слишком долго испытывает чужую любовь на прочность, судьба решает предоставить ему возможность взглянуть на самого себя со стороны. И тогда привычный мир вдруг меняется до неузнаваемости, прежние достоинства оказываются совершенно бесполезными, а всё, чем человек так гордился, перестаёт иметь хоть какое-нибудь значение.

Одни уверяли, что за этим стоят древние лесные духи, другие винили колдуний, третьи полагали, что подобные истории выдумывают обиженные женщины, желающие припугнуть неверных мужей. Последняя версия пользовалась особенной популярностью среди мужчин, которые, разумеется, никогда и ни при каких обстоятельствах не давали своим жёнам повода для ревности. По крайней мере, именно так они утверждали.

И только старики, услышав подобные разговоры, загадочно улыбались и советовали не испытывать судьбу. Ведь кто знает, сколько ещё в старых сундуках хранится забытых рецептов, сколько трав сохнет под потолками деревенских изб и сколько мудрых сов наблюдает по ночам за теми, кто считает себя умнее всех на свете?

Время шло. Леса редели, дороги покрывались асфальтом, вместо лошадей появились автомобили, а люди научились разговаривать друг с другом на расстоянии тысяч километров. Но любить от этого лучше почему-то не стали. Они по-прежнему давали обещания, которые забывали исполнить, принимали преданность за привычку и слишком поздно замечали, как однажды терпение самого близкого человека подходит к концу.

А старые сказки никуда не исчезли. Они просто терпеливо ждали своего часа.

И вот однажды в самом обыкновенном городе жил самый обыкновенный мужчина, который искренне любил свою жену, совершенно не умел отказывать другим женщинам и был абсолютно уверен, что эти два обстоятельства прекрасно уживаются друг с другом.

Звали его Алексей.

И если бы кто-нибудь заранее рассказал ему, во что однажды превратится его беззаботная жизнь, он, несомненно, рассмеялся бы.

Совершенно напрасно.

Часть I. Мужчина, который всё испортил

Глава 1. Женат. Счастлив. Почти

И чего он не слушал друзей? Ведь говорили. Все говорили… А он — всё по-своему. Чудак. Дурак. Влюбился без памяти, спать без неё не мог, есть и пить, а потом, когда любимая женщина стала его законной женой, почему-то решил, что счастье можно устроить так, чтобы оно не мешало маленьким удовольствиям на стороне. Алексей считал себя человеком вполне счастливым и, когда приятели спрашивали, как ему удаётся одновременно преуспевать на работе, сохранять прекрасные отношения с женой и не терять интереса к окружающему миру, охотно делился секретом: главное — не усложнять жизнь ни себе, ни другим. Последний пункт, по его разумению, подразумевал ни при каких обстоятельствах не рассказывать Виктории того, что могло бы её расстроить. Сам он называл это деликатностью, а друзья, которым доводилось выслушивать его признания, подбирали определения куда менее лестные.

В тот вечер он возвращался домой победителем: двухмесячные переговоры завершились подписанием выгодного договора, начальник пообещал премию, а Кристина из соседнего отдела поздравила его с такой искренностью, что на лацкане пиджака до сих пор словно сохранялось тепло её ладони. Алексей купил любимый торт Виктории, бутылку вина и роскошный букет, совершенно забыв о картошке, которую жена просила принести ещё утром, и по дороге сочинил убедительную речь о том, что столь выдающийся профессиональный успех вполне заслуживает небольшого отступления от обычного меню. Впрочем, он не исключал, что цветы могут оказаться недостаточно убедительным аргументом, поскольку Виктория, при всех своих достоинствах, отличалась неприятной привычкой помнить не только годовщины, но и обещания мужа.

— Надеюсь, картошка в пакете? — спросила Виктория, выглянув из кухни, где пахло чесноком, жареным мясом и домашним теплом, ради которого Алексей всякий раз с удовольствием возвращался даже из самых увлекательных командировок.

— Любимая, у меня для тебя две новости: хорошая и великолепная, причём обе совершенно не связаны с картошкой, — сообщил он, протягивая букет с видом человека, который лично выиграл для семьи небольшое государство.

— Значит, картошки нет, а ты опять собираешься подать мне отсутствие гарнира как блестящий результат переговоров?

— С таким аналитическим складом ума тебе давно пора руководить нашим отделом, но тогда кто будет радоваться моим победам дома?

— Тот, кто принесёт картошку, — невозмутимо ответила Виктория, однако букет взяла и, прежде чем отправиться за вазой, всё-таки поцеловала мужа.

Алексей немедленно расценил этот поцелуй как полную и безоговорочную капитуляцию противной стороны, хотя на всякий случай пообещал заказать доставку и впредь не допускать столь серьёзных просчётов в снабжении семейного предприятия.

Он любил в ней эту способность одновременно сердиться и смеяться, любил густые каштановые волосы, большие миндалевидные глаза и знакомый пряный запах травяного шампуня, в котором ему всегда чудился сад её бабушки. Виктория выросла в небольшом селе, где, по её рассказам, каждая вторая женщина была колдуньей, а каждая первая — непременно потомственной, причём родословные местных ведьм уходили в такую седую древность, что при желании половину деревни можно было объявить прямыми наследницами самой Бабы-яги.

Под потолками там сушили зверобой, полынь и мяту, над дверями развешивали пучки от дурного глаза, а любая приличная хозяйка знала не меньше трёх способов снять порчу, пять — вернуть неверного мужа и ещё парочку — на случай, если возвращать его уже совершенно не хотелось. Бабушка Виктории пользовалась особенным уважением: говорили, будто она могла одним взглядом унять чужую ссору, отвадить незваного гостя и определить по тому, как закипает вода, стоит ли доверять человеку, пришедшему свататься к внучке. Алексей относился к подобным историям с добродушным скепсисом городского человека, уверенного, что все чудеса рано или поздно объясняются удачным совпадением, крепкой деревенской настойкой или не менее крепким желанием соседок посплетничать.

Он охотно слушал семейные предания, иногда даже просил рассказать что-нибудь особенно жуткое, но неизменно находил происходящему самое прозаическое объяснение, чем ужасно раздражал Викторию и приводил в восторг самого себя. Впрочем, однажды, заболев простудой, он выпил бабушкин отвар с такой покорностью, словно от него зависела судьба всей семьи, хотя и не удержался от вопроса, не вырастут ли у него после этого рога. Виктория заметила, что рога вырастают не от отваров, а от отсутствия внимания к собственным жёнам, и Алексей с чистой совестью посочувствовал каким-то неизвестным ему мужьям: уж у него-то с вниманием, по собственному убеждению, всё было превосходно.

Ну, подумаешь, жена из села! Зато красавица и умница! Ну, подумаешь, знахарки да колдуньи, да травки на верёвочке. Мракобесие, тёмные люди. Что с них взять-то? Но, когда речь заходила о знаменитой тёще и её не менее знаменитой матери он легко поддакивал, чтобы выказать должное уважение и добавить себе очков в глазах жены. Подхалимаж в семейной жизни никогда не бывает излишним.

За ужином он подробно рассказал о договоре, дважды преувеличил трудности переговоров и лишь на третьем бокале вина вспомнил, что в субботу обещал друзьям рыбалку, тогда как Виктория уже несколько недель предлагала выбраться вместе за город. Он осторожно заметил, что рыбалка, в сущности, тоже поездка на природу, только с некоторыми профессиональными особенностями, на что жена предложила ему выбрать, кого именно он намерен радовать свежим воздухом: её или карасей. Алексей пообещал всё устроить, рассчитывая, что до выходных погода или обстоятельства непременно вмешаются в их планы, и уже собирался перевести разговор на что-нибудь приятное, когда жена спросила, почему некая Кристина звонила ему в девять вечера. Он ответил, что у деловых людей ненормированный рабочий день, но благоразумно не уточнил, что две недели назад они с Кристиной завершили один из таких рабочих дней у неё дома.

Изменял жене, конечно. Не постоянно, но бывало… Ну кто откажется, когда сами в брюки лезут? Хотя отказываются некоторые, и Алексей даже знал таких людей, но в глубине души считал, что им просто редко предлагали. Регулярно никого не посещал, жену любил, но всякое бывало. Виктория от ревности порой выходила из себя и научилась метать глазами такие молнии, что Зевсу-Громовержцу и не снилось; впрочем, муж предпочитал видеть в этом не собственную вину, а доказательство того, как сильно его любят.

— Я не собираюсь запрещать тебе разговаривать с женщинами, Лёша, но иногда мне кажется, что ты слишком старательно оставляешь меня за дверью той части своей жизни, о которой предпочитаешь не рассказывать, — сказала Виктория, осторожно отодвигая тарелку.

— Ты же знаешь, что я люблю только тебя, и неужели один телефонный звонок должен перечеркнуть весь наш вечер? — возразил он, искренне обиженный тем, что букет, вино и успешный договор вдруг перестали служить неоспоримыми доказательствами его добропорядочности.

— Конечно, не должен, особенно если звонок рабочий, а вот если у твоей работы есть длинные ноги, светлые волосы и привычка звонить чужим мужьям перед сном, мне хотелось хотя бы знать её должностные обязанности.

— Кристина занимается сопровождением проектов, — сообщил Алексей и тут же пожалел о своей излишней конкретности, поскольку жена с неподдельным интересом осведомилась, до какой именно двери она обычно сопровождает руководителя отдела, и считается ли проектом то, что происходит за той самой дверью на диване.

Когда Виктория ушла принимать ванну, он прочёл три сообщения Кристины, улыбнулся фотографии с бокалом вина и ответил, что сегодня у него семейный вечер, но как-нибудь они непременно отпразднуют успех вдвоём. Затем удалил переписку, вымыл посуду и устроился на диване с выражением лица человека, который только что совершил небольшой, но достойный уважения семейный подвиг. Виктория вышла из ванной, удивилась чистой кухне и положила голову ему на плечо, а он накрыл их пледом и с нежностью подумал, что ни за какие случайные увлечения не променял бы эту женщину и их общий дом. В этом заключалась одна из самых удивительных особенностей Алексея: он совершенно искренне считал себя верным семейным человеком, если в данный конкретный момент находился рядом с женой.

— Лёш, ты ведь меня любишь? — спросила она, когда фильм уже начался и за окном погасли последние окна соседнего дома.

— Конечно, милая, с тобой даже за картошкой сходить — целое приключение, — ответил он, поцеловав её в макушку и решив, что вопрос окончательно исчерпан.

— Жаль только, что ты из этих приключений обычно возвращаешься без картошки, — заметила Виктория, устраиваясь поудобнее.

Телефон, оставленный на кухне, ещё дважды коротко завибрировал, и Алексей оба раза безошибочно различил этот звук сквозь голоса телевизионных героев, но вставать не стал: ведь хороший муж вполне способен потерпеть до утра, особенно когда любимая жена сидит рядом и наконец перестала задавать неприятные вопросы.

Глава 2. Последнее китайское предупреждение

Белая рубашка, которую Виктория подарила Алексею на день рождения, была его любимой, поскольку превосходно сидела, подчёркивала плечи и придавала ему вид человека, способного одним телефонным звонком решить любую проблему, однако именно она однажды утром стала причиной затянувшегося молчания на кухне. На воротнике красовался яркий след чужой помады, оставленный женщиной, с которой он познакомился накануне в ресторане; её имя, кажется, было Алёна, хотя под громкую музыку и после нескольких бокалов шампанского такие подробности удивительно быстро теряли определённость. Алексей ещё не успел окончательно проснуться, а уже понял по особенной тишине, что привычный семейный разговор обещает оказаться непростым: Виктория стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на белую ткань так, будто обнаружила в собственной квартире улику преступления, о котором ей давно всё было известно.

Виктория взяла рубашку двумя пальцами, словно это была какая-то неприятная находка, и бросила её в мусорное ведро, после чего вымыла руки, тщательно вытерла полотенцем и снова налила себе кофе, проделав всё это с таким спокойствием, что Алексей впервые пожалел об отсутствии привычного скандала.

— Ты специально это делаешь? — спросила она, не оборачиваясь, и вопрос застал его врасплох, поскольку намерения причинять жене неприятности у него никогда не было.

— Что именно, Викуль, если ты о рубашке, то я, между прочим, сам собирался отправить её в стирку, — осторожно начал он, ещё надеясь перевести разговор в безопасную хозяйственную плоскость.

— Специально делаешь так, чтобы я находила следы чужих женщин на твоих вещах, чтобы мне звонили какие-то девицы, чтобы ты прятал телефон, и чтобы я чувствовала себя полной дурой, когда ты в очередной раз рассказываешь, как задержался на работе?

— Вик, ну что ты такое говоришь! Конечно, не специально! — возмутился Алексей, и это была чистая правда: он всячески старался избегать подобных ситуаций, просто иногда обстоятельства складывались неудачно, кто-то слишком крепко обнимал его при прощании, кто-то забывал серёжку в машине, кто-то присылал сообщение не вовремя, и ведь не мог же он отвечать за поступки всех женщин на свете!

— Знаешь, — сказала Виктория, — многие люди гуляют, но хотя бы делают это так, чтобы не унижать тех, с кем живут. Гуляют, но втихаря…

Алексей почувствовал некоторое облегчение: значит, дело всё-таки не в самих изменах, а в неосторожности, и вот это уже можно было исправить, если подойти к вопросу со всей ответственностью.

— Викуль, я понимаю, что ты расстроена, и, поверь, мне самому ужасно неприятно, что всё так вышло, — произнёс он с той убедительной мягкостью, которая не раз помогала ему улаживать конфликты с самыми несговорчивыми клиентами.

— Нет, не понимаешь, — перебила она и поставила чашку на стол. — Я тебя очень люблю, Лёша, настолько, что иногда сама себя ненавижу за это, потому что каждый раз у меня, словно отрезают половину души, а потом ты приходишь домой, обнимаешь меня, говоришь, что любишь, и я снова верю, чтобы через неделю опять почувствовать себя идиоткой.

Он хотел подойти, обнять её и сказать что-нибудь ласковое, однако Виктория отступила, прежде чем он успел протянуть руки, и Алексей растерянно остановился: прежняя жена уже давно кричала бы, швыряла в него рубашкой, требовала объяснений и плакала, после чего они непременно помирились бы, иногда весьма приятно. Это была понятная схема, проверенная годами совместной жизни, но сейчас Виктория не плакала, даже глаза оставались сухими, и от этого становилось по-настоящему страшно.

— Не надо, Лёша, сейчас не надо, потому что я не хочу, чтобы ты снова поцеловал меня, пошутил, купил цветы и решил, будто всё само собой рассосалось, — сказала она, и он впервые за долгое время не нашёл подходящей шутки.

Она немного помолчала, словно давала ему возможность услышать не только слова, но и всё то, что за годы их брака так и осталось невысказанным, затем выпрямилась и заговорила с неожиданной твёрдостью.

— Послушай меня внимательно. Я больше не собираюсь устраивать скандалы, проверять твой телефон и искать чужие волосы на одежде. Смотри, ещё раз увижу — не обижайся. — Сказала сильно, без крика, почти без выражения, и Алексею стало по-настоящему страшно: прежнюю бурю он умел пережидать, а с этой тишиной не представлял, что делать.

— В смысле не обижайся, ты что, разводиться собралась? — Алексей мгновенно ухватился за единственное наказание, которое представлялось ему достаточно серьёзным, чтобы обсуждать его немедленно.

— Пока нет, — ответила Виктория с такой спокойной определённостью, что слово «пока» неприятно застряло у него в голове.

— Тогда что ты собираешься делать, если, допустим, произойдёт какое-нибудь чудовищное недоразумение, совершенно от меня не зависящее?

— Узнаешь, если понадобится, но смотри, не пожалей об этом новом знании, — сказала она, снова взяв чашку, и по её лицу Алексей понял, что дальнейшие переговоры на сегодня окончены.

Он попытался улыбнуться, решив, что осторожная шутка поможет разрядить обстановку, и напомнил, что Виктория сейчас говорит совсем как её бабушка, которая тоже любила загадочные предупреждения, особенно когда соседские мужики приходили просить средство от похмелья.

— Бабушка, между прочим, была очень умной женщиной, — заметила Виктория, и в её голосе впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на обычную живость.

— Не спорю, особенно когда лечила вашего соседа от пьянства настойкой, после которой он три дня не мог встать с кровати, — подхватил Алексей, уже почти уверенный, что опасный разговор удалось направить в привычное русло.

— Зато пить бросил, — совершенно серьёзно ответила жена, и Алексей почему-то перестал улыбаться, хотя по-прежнему считал все рассказы о деревенском колдовстве забавными сказками для доверчивых городских родственников.

Следующие несколько недель он вёл себя образцово: возвращался домой вовремя, отвечал на звонки жены, не оставлял телефон экраном вниз и даже удалил несколько контактов, которые могли вызвать ненужные вопросы. Кристине он написал, что им лучше ограничиться рабочими отношениями, а та обиделась, прислала длинное сообщение о мужской непорядочности и перестала с ним разговаривать; Алексей переживал недолго, поскольку семейное счастье, по его убеждению, стоило некоторых жертв, особенно если жертвы заключались в удалении телефонных номеров.

Виктория постепенно оттаяла, снова стала смеяться над его шутками, иногда сама звонила днём, спрашивала, что приготовить на ужин. Они провели два замечательных дня в небольшом отеле у озера, гуляли по влажным после дождя дорожкам, фотографировались, пили вино на террасе и разговаривали до глубокой ночи, и Алексей вдруг вспомнил, как сильно любил эту женщину в первые годы их знакомства, когда мог часами слушать её рассказы о детстве, бабушке, странных деревенских обычаях и о том, как она однажды пыталась приворожить соседского мальчишку, подсыпав ему в чай сушёную мяту. Мальчишка, правда, влюбился не в неё, а в её подругу, после чего Виктория окончательно разочаровалась в детской магии, а Алексей считал этот случай исчерпывающим доказательством того, что никакого колдовства на свете не существует.

— А ты сейчас можешь кого-нибудь приворожить? — спросил он, обнимая жену на террасе и с удовольствием вдыхая запах её волос, в котором ему всегда чудилась летняя деревня.

— А зачем мне кого-нибудь, если у меня ты есть? — ответила Виктория, устраиваясь у него на плече.

— Ну мало ли, вдруг я тебе надоем, а ты решишь расширить ассортимент, — пошутил Алексей, вполне довольный собственным остроумием.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, в котором он на мгновение заметил глубокую душевную усталость, но тут же отогнал неприятные мысли.

— Ты мне не надоешь, Лёша, главное, чтобы ты сам всё не испортил, — тихо сказала Виктория, и он пообещал, что никогда больше не даст ей повода сомневаться в его любви, совершенно искренне собираясь сдержать слово.

Однако время незаметно вернуло привычный порядок вещей: работа требовала встреч, женщины продолжали улыбаться, а Виктория, как и обещала, не прикасалась к его телефону и не задавала вопросов, так что Алексей решил, будто семейный кризис благополучно миновал, и даже начал немного гордиться собой, ведь не каждому мужчине удаётся сохранить семью, проявив такую исключительную выдержку.

Глава 3. Корпоратив

Корпоратив назначили на последнюю декабрьскую пятницу, когда компания собиралась отпраздновать завершение года, несколько крупных контрактов и, по выражению генерального директора, выдающиеся достижения коллектива в непростых экономических условиях. Последняя формулировка звучала особенно убедительно после недавнего объявления о сокращении премий, однако бесплатный банкет, как давно заметил Алексей, способен примирить сотрудников со многими несправедливостями, особенно если руководство предусмотрительно не экономит на хорошем коньяке.

Перед уходом Виктория поправила ему галстук, который сама подарила на годовщину свадьбы, и попросила вернуться пораньше, а Алексей с готовностью пообещал, что выпьет один бокал шампанского, поздравит начальство и к десяти непременно будет дома. Он выглядел превосходно в тёмном костюме и новой белой рубашке, был доволен собой и совершенно не понимал, почему жена, вместо того чтобы оценить его безупречный вид, вдруг обняла его так крепко, словно провожала не на рабочий праздник, а в опасную экспедицию. Впрочем, с точки зрения Алексея, любая женщина имела полное право немного поволноваться, отпуская в большой мир столь привлекательного мужа, хотя он и не считал нужным произносить эту мысль вслух.

— Лёш, пожалуйста, не делай мне больше больно, — сказала она, не отпуская его.

— Сегодня я исключительно примерный семьянин, который даже смотреть на девушек не собирается, — заверил он с улыбкой.

— Смотреть можешь, дорогой, только руками не трогай, а если вдруг забудешь, где у тебя жена, позвони мне, я подскажу адрес.

— У тебя совершенно неспортивное отношение к корпоративной культуре, — заявил Алексей, после чего рассмеялся и поцеловал её, довольный тем, что они наконец научились шутить на тему, прежде неизменно заканчивавшуюся ссорой.

В ресторане было шумно, нарядно и весело, коллеги фотографировались возле огромной ёлки, официанты разносили закуски, а бухгалтерия предусмотрительно заняла столик поближе к бару. Первый бокал выпили за уходящий год, второй — за наступающий, третий — за руководство, четвёртый — за коллектив, и к тому времени, когда генеральный директор закончил речь о новых горизонтах, Алексей уже чувствовал себя настолько частью сплочённой команды, что уйти до окончания вечера показалось бы ему почти предательством корпоративных ценностей.

В десять он действительно достал телефон, собираясь вызвать такси, но заместитель генерального предложил обсудить перспективный проект, и отказывать человеку, от которого зависела будущая премия, было бы непростительной недальновидностью. Они выпили коньяка, затем к разговору присоединились коллеги, а когда начались танцы, Алексей обнаружил, что давно не получал такого удовольствия от простого человеческого общения. Виктории он написал, что задержится всего на полчаса, искренне веря собственным словам, хотя уже через несколько минут перестал смотреть на часы. Когда телефон завибрировал снова, он решил, что отвечать с танцпола неудобно, а оставлять коллектив в такой ответственный момент было бы даже несколько неприлично; ещё через час телефон разрядился, избавив хозяина от необходимости принимать новые решения.

После полуночи, когда все напились до чёртиков, а к ночи остались только любители острых ощущений, праздник окончательно утратил сходство с корпоративной вечеринкой. Алексей помнил музыку, женщину в красном и несколько слишком смелых танцев, но дальше воспоминания обрывались, словно кто-то предусмотрительно вырезал из записи самые интересные кадры.

Домой он добрался под утро, с трудом справился с ботинками и обнаружил в кармане пиджака собственный галстук вместе с маленькими красными кружевными трусиками, происхождение которых показалось ему загадкой, требующей тщательного расследования, но никак не в нынешнем состоянии. Алексей долго разглядывал находку, надеясь, что она каким-нибудь чудесным образом превратится в карманный платок, а затем спрятал обратно, поскольку ничего разумнее в пьяную голову не пришло. Виктория лежала в спальне, отвернувшись к стене, и он решил не тревожить её проявлениями нежности, тем более что от него, вероятно, пахло ароматами, мало подходящими для семейного примирения.

Проснувшись от невыносимой жажды, он долго смотрел на собственное помятое отражение в ванной, пытаясь понять происхождение небольшой царапины на шее, после чего отправился на кухню, где Виктория встретила его с удивительным спокойствием. На столе лежали его пиджак и галстук, однако красного белья нигде не было видно, и это обстоятельство тревожило гораздо сильнее, чем предстоящее объяснение по поводу позднего возвращения.

— Как погулял, дорогой? — спросила жена, и её ровный голос показался Алексею почти ласковым.

— Кажется, немного перебрал, но ты же понимаешь: корпоратив, начальство, коллектив, — ответил он, с благодарностью принимая предложенную заботу.

— Конечно, понимаю, поэтому приготовила тебе холодного пива, как ты любишь, — сказала Виктория, доставая из холодильника большую кружку с густой белой пеной.

— Вот за что я тебя люблю, так это за умение смотреть на вещи по-взрослому, — растроганно сообщил Алексей, решив, что жена, по всей видимости, ещё не добралась до содержимого его карманов.

— Пей, дорогой, тебе сегодня предстоит многое переосмыслить, — ласково предложила она.

Он посмотрел на неё с искренним восхищением, подумав, что настоящая любовь проявляется именно в такие минуты, когда другая женщина непременно устроила бы скандал, а его жена заботливо предлагает лучшее средство от похмелья; затем обхватил кружку обеими руками, поблагодарил своё несомненное семейное счастье и сделал первый глоток.

Глава 4. Очень неприятное утро

Пиво… Любезно, ничего не скажешь… Сначала холодный напиток показался спасением, затем во рту проступила горечь каких-то трав, кружка выпала из рук, комната закрутилась, завертелась, и в груди что-то порвалось, как струна. Лопнуло от звона в ушах, сердце разлилось горячей болью, Алексей едва выговорил: «Вика, мне что-то совсем нехорошо…» — и успел подумать: «Всё, умираю. Вот она, смерть…»

Жена сидела напротив и смотрела на него с мрачной решимостью человека, который давно принял трудное решение, но до последнего мгновения надеялся, что осуществлять его не придётся, и мир окончательно погрузился в темноту.

Когда он пришёл в себя, перед ним была стена — серая, грязная, с облупившейся штукатуркой, над которой виднелся узкий кусочек неба, а вокруг пахло сыростью, мусором и чем-то совершенно незнакомым, никак не напоминавшим спальню, где Виктория каждое утро открывала окно и оставляла на тумбочке чашку кофе. Алексей попытался повернуть голову, и это ему удалось, однако голова почему-то оказалась невероятно тяжёлой, шея — длинной и непривычной, а тело словно собранным кем-то не слишком внимательным из совершенно неподходящих друг к другу частей.

Он захотел поднять руку, чтобы потрогать затылок, но рука не поднялась, точнее, что-то действительно шевельнулось, только совершенно не там, где полагалось находиться человеческой руке, и Алексей, открыв глаза пошире, обнаружил перед собой две длинные серые ноги с копытами. Несколько секунд он смотрел на них, пытаясь сообразить, что именно видит, после чего решил, что всё ещё спит, поскольку после такого количества выпитого неудивительно увидеть во сне что-нибудь совершенно идиотское, особенно если жена рассказывала о своей деревенской бабушке и её знаменитых настойках.

Он закрыл глаза, досчитал до десяти и снова посмотрел на ноги, однако копыта никуда не делись, более того, одна из них послушно переступила с места на место, и Алексей с ужасом почувствовал, что это движение совершил он сам. Человек, по его твёрдому убеждению, не мог проснуться с копытами, поскольку подобное противоречило всем известным законам природы, здравому смыслу и, вероятно, нескольким статьям Конституции, а значит, происходящему непременно должно было найтись какое-нибудь разумное объяснение.

Объяснение само собой подкинуло мысль о бабушке и тёще. Нет. Этого не может быть. Впрочем, собственные ноги, похоже, не собирались принимать его юридические возражения.

Он попытался закричать, но из горла вырвалось такое оглушительное «И-а-а-а!», что где-то неподалёку залаяла собака, а Алексей от неожиданности едва не лишился последних остатков самообладания. Попытка встать тоже оказалась неудачной: тело неожиданно подалось вперёд, задняя часть поднялась слишком высоко, передние ноги запутались, и он с грохотом рухнул на бок, больно ударившись о землю, после чего выдал ещё одно нечеловеческое выступление, на этот раз особенно выразительное и, по всей видимости, совершенно неприличное.

Немного полежав и мысленно предъявив претензии ко всем причастным к столь отвратительному утру, Алексей осторожно поднялся и обнаружил, что на четырёх ногах стоять гораздо удобнее, чем он предполагал, а тело, совершенно не спрашивая разрешения у своего законного владельца, довольно быстро разобралось, как именно следует передвигаться.

Из-за угла показалась женщина с хозяйственной сумкой. Увидев его, она остановилась.

— Господи! Это откуда здесь осёл?!

Алексей бросился к ней. Вот! Наконец-то человек! Сейчас он всё объяснит, попросит вызвать скорую помощь, полицию, ветеринара — да кого угодно! Главное, чтобы кто-нибудь помог разобраться в происходящем.

— И-а-а-а-а! — отчаянно сообщил он женщине.

Та вскрикнула, прижала сумку к груди и поспешно отступила.

— Пошёл отсюда! Пошёл!

Алексей остановился. Осел. Она назвала его ослом. Не идиотом, не придурком, не безответственным мужем, как иногда выражалась Виктория, а самым настоящим ослом. Он медленно повернул голову. В нескольких метрах находилась большая витрина магазина. Стекло было немного грязным, но отражение в нём просматривалось достаточно отчётливо.

Алексей подошёл и остолбенел. На него смотрел осёл. Серый, довольно крупный, с длинными ушами, нелепой мордой и совершенно ошалевшими глазами.

Алексей повернул голову направо. Осел в витрине сделал то же самое. Он повернул налево. Отражение повторило и это движение. Попытался поднять верхнюю губу.

В витрине показались огромные жёлтые зубы.

«Мама дорогая…»

Он отскочил от стекла, едва не сбив проходившего мимо мужчину.

— Эй! Ты чего, скотина?!

Алексей хотел возмутиться, но вовремя вспомнил, что человеческая речь ему теперь недоступна. Скотина. Вот, значит, как.

Ещё вчера он был уважаемым человеком, руководителем отдела, владельцем квартиры и автомобиля, обладателем нескольких банковских карт и весьма приличного гардероба. А сегодня какой-то совершенно посторонний мужик называет его скотиной, и возразить нечего!

Он снова посмотрел на отражение. Осёл. Самый настоящий. С длинными ушами. С копытами. С хвостом. Кстати, хвост! Алексей с содроганием почувствовал, как тот совершенно самостоятельно шевельнулся позади.

«Вика…»

«Увижу — не обижайся».

Вот ведь…

Он попытался произнести несколько слов, которые обычно не употреблял в присутствии дам, но вместо этого издал такой громкий ослиный крик, что из ближайшего магазина выглянул охранник.

— А ну пошёл отсюда!

Алексей поспешно отошёл. Значит, Виктория. Его собственная жена. Любимая женщина, с которой он собирался прожить всю оставшуюся жизнь, родить детей, построить дачу и когда-нибудь отправиться в кругосветное путешествие. Превратила его в осла. Ну не стерва ли?!

Он был настолько возмущён, что совершенно забыл о собственных вчерашних приключениях. В конце концов, измена — это одно, а превращение законного супруга в сельскохозяйственное животное — совершенно другое! За такое, наверное, даже уголовная статья существует. Правда, Алексей не был уверен, предусмотрено ли современным законодательством наказание за незаконное обращение гражданина в представителя семейства лошадиных, но считал, что подобное упущение необходимо немедленно исправить.

Он решил вернуться домой, однако это оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось, поскольку он понятия не имел, где находится, а привычные городские ориентиры с высоты ослиного роста выглядели совершенно иначе, да и прохожие почему-то не желали оказывать помощь: стоило ему приблизиться к кому-нибудь, как люди начинали шарахаться, кричать, доставать телефоны и снимать видео. Одна женщина попыталась угостить его морковкой, чем Алексей был глубоко оскорблён, ведь он, между прочим, не какой-нибудь обычный осёл, которого можно кормить с руки, а человек с большими перспективами, автомобилем в кредит и женой, которая, если всё закончится благополучно, ещё очень пожалеет о своём поступке; впрочем, морковку он всё-таки съел, и она оказалась удивительно вкусной, что потрясло его едва ли не сильнее самого превращения.

Особенно неприятной оказалась встреча с полицейским.

Алексей увидел патрульную машину и буквально бросился к ней. Вот кто обязан помогать гражданам в чрезвычайных ситуациях! Он подбежал к открытой двери, сунул голову в салон и попытался объяснить, что стал жертвой семейного колдовства.

— И-а-а-а-а!

Полицейский, сидевший за рулём, от неожиданности выронил телефон.

— Ты чего?!

Алексей повторил заявление, стараясь произносить звуки как можно отчётливее.

— И-а! И-а-а-а!

Второй полицейский вышел из машины.

— Откуда он здесь взялся?

— Да чёрт его знает! Чуть в машину не залез!

— Может, из цирка сбежал?

— Какого цирка? У нас цирка нет!

Алексей слушал этот разговор с нарастающим отчаянием. Ну почему никто не понимает очевидного? Разве не видно по его глазам, что перед ними человек? Интеллигентный, образованный, попавший в крайне неприятные обстоятельства!

Полицейские решили вызвать службу отлова животных.

Услышав слово «отлов», Алексей мгновенно пересмотрел своё отношение к правоохранительным органам и бросился бежать. Не желая проверять, какие именно меры предусмотрены для задержания бесхозных животных, пустился наутёк с такой скоростью, что впервые оценил некоторые преимущества четырёх ног перед двумя.

К полудню он окончательно заблудился, несколько раз едва не угодил под автомобиль и, измученный жаждой, обнаружил в небольшом сквере дерево с удивительно аппетитными листьями, которые пахли свежестью и обещали куда больше удовольствия, чем любая диетическая зелень, прежде вызывавшая у него исключительно неприязнь. Стоило ему откусить первую веточку, как разгневанный дворник обвинил его в порче городских насаждений и так чувствительно ударил по боку, что Алексей предпочёл немедленно оставить гастрономические исследования, мысленно пообещав впоследствии добиться от городской администрации самых решительных мер против жестокого обращения с налогоплательщиками.

К вечеру он добрался до тихого переулка между старыми домами, забрался за деревянный ящик и осторожно опустился на землю, чувствуя, как усталость разливается по непривычному телу тяжёлой свинцовой волной. Из открытого окна пахло жареной картошкой, женщина звала детей ужинать, а где-то за соседним забором лаяла собака, и среди этих простых звуков чужой домашней жизни ему вдруг невыносимо захотелось вернуться в свою квартиру, услышать ворчание Виктории, обнять её и даже добровольно отправиться утром за забытыми продуктами. Он надеялся, что действие зелья скоро закончится, что жена оставила ему возможность вернуться и что всё случившееся окажется самым страшным, но всё-таки временным уроком, однако с наступлением темноты надежда становилась всё менее убедительной, а впервые за многие годы ему совершенно некуда было идти.

Часть II. Осёл поневоле

Глава 5. Свобода и ее недостатки

На второе утро после превращения всё началось с того, что Алексей обнаружил на собственной спине воробья. Наглая птица, совершенно не считаясь с тем, что устроилась на человеке с высшим образованием и руководящей должностью, деловито перебирала перья, а когда он возмущённо дёрнулся, перелетела на мусорный контейнер и посмотрела на него с таким превосходством, будто переулок принадлежал ей по наследству. Алексей поднялся с земли, размял затёкшую шею и с тоской подумал о собственной кровати, мягких домашних тапочках и кофемашине, которая к этому часу обычно уже начинала ворчать на кухне. Вместо кофе ему досталась лужа, вместо завтрака — подозрительная трава между плитами, а вместо жены — воробей, которому он, к сожалению, даже не мог объяснить правила приличия.

— Ну и чего ты ждёшь? — поинтересовался воробей, который, как выяснилось, вовсе не собирался оставлять столь удобную наблюдательную площадку без последнего слова.

— Вообще-то я жду, когда проснусь, — ответил Алексей и так обрадовался возможности произнести осмысленную фразу, что даже забыл о голоде. — А ты, я смотрю, здесь за старшего?

— За старшего не знаю, а вот за завтраком я первый, — отозвался воробей и слетел к крошкам возле контейнера. — Если собираешься жить на улице, не стой посреди дороги и не задавай вопросов, на которые никто не обещал отвечать.

Ночь не принесла ни прозрения, ни обратного превращения, хотя перед сном Алексей старательно перебрал все известные ему способы выхода из неприятных ситуаций, начиная с извинений и заканчивая дорогими подарками. Если бы Виктория хотя бы оставила записку с условиями, он немедленно приступил бы к переговорам, но жена, видимо, решила, что воспитательная работа эффективнее всего в отсутствие обратной связи. От этой мысли он так рассердился, что несколько минут сердито стучал копытом по асфальту, пока из ближайшего окна не высунулась заспанная женщина и не пообещала вызвать участкового, если проклятая скотина не прекратит ремонтные работы в семь утра.

Первой мыслью было всё-таки добраться до Виктории и потребовать объяснений, второй — предварительно позавтракать, поскольку голодный мужчина, по многолетним наблюдениям Алексея, редко добивается успеха в серьёзных переговорах. Правда, теперь он был не совсем мужчиной, а точнее, совсем не мужчиной, если судить по тому, с каким неподдельным интересом соседская кошка разглядывала его длинные уши, однако отказываться из-за подобной формальности от привычного порядка дня он не собирался. «Сейчас поем, найду дорогу, и мы с Викторией спокойно всё обсудим», — постановил Алексей, стараясь не думать о том, как именно он намерен обсуждать семейные проблемы, располагая единственным доступным ему звуком, который и без того уже успел возненавидеть.

Еда стала почти навязчивой идеей, поскольку прежняя привычка начинать день с крепкого кофе и бутерброда неожиданно оказалась гораздо устойчивее человеческого облика. В конце переулка обнаружилась пекарня, из распахнутой двери которой выплывал такой аромат горячего хлеба, корицы и сладкой сдобы, что Алексей на мгновение забыл и о семейном конфликте, и о хвосте, который продолжал жить собственной жизнью. Он приблизился к витрине, внимательно изучил ассортимент и остановил выбор на двух круассанах с миндалём, рассудив, что даже в нынешних обстоятельствах не обязан отказываться от определённого уровня жизни.

— Ну здравствуй, красавец, откуда ты такой взялся? — воскликнула девушка, вышедшая из пекарни с бумажным пакетом, и Алексей, давно привыкший к женскому вниманию, с готовностью повернул к ней голову, надеясь, что наконец встретил человека, способного оценить его непростое положение.

Девушка принялась снимать его на телефон, восторженно сообщая невидимым подписчикам, что прямо у булочной стоит совершенно настоящий ослик. Алексей терпеливо ждал, надеясь, что после знакомства и обязательной фотосъёмки последует завтрак; пекарь, выглянувший из двери, смотрел на происходящее куда менее благосклонно.

— А у тебя, красавчик, хозяин имеется? — поинтересовалась девушка, продолжая держать телефон на вытянутой руке. — Подожди, я тебя сейчас в сеть выложу, может, кто-нибудь узнает. Только стой красиво, ушки подними! Алексей покорно поднял уши, хотя не мог припомнить, чтобы прежде соглашался участвовать в фотосессии за один только комплимент, и осторожно потянулся к её пакету. Девушка отскочила, а пекарь замахал полотенцем и пригрозил вызвать службу отлова.

— Ах ты бессовестный! — завопила девушка, едва удержав завтрак, и Алексей, который до сих пор считал бессовестность исключительно человеческим качеством, почувствовал себя незаслуженно оскорблённым. Он попятился, но не владея в совершенстве своим новым телом, неожиданно растянулся на асфальте. Он ведь не крал круассан, а всего лишь намекал на возможность взаимовыгодного обмена: ей — редкая фотография, ему — вполне обычная булка, причём вторая сторона сделки явно недооценивала собственную удачу.

Ему не позволяли ни рассказать о себе, ни попросить помощи. Он попытался представить, каково было Виктории, когда он всякий раз отвечал на её вопросы готовой шуткой, но тут же решил, что сравнение несправедливо: жена, по крайней мере, могла говорить человеческим голосом.

Вскоре знакомые вывески подсказали ему, что он находится всего в нескольких кварталах от дома, и сердце радостно подпрыгнуло где-то между совершенно незнакомыми рёбрами. До своей улицы он добрался быстро, хотя один раз пришлось пересечь перекрёсток вместе с группой школьников, которые почему-то сочли его появление лучшим событием учебной недели и сопровождали восторженными воплями. Подойдя к подъезду, Алексей увидел собственные окна и едва не заревел от облегчения: вот за этим стеклом стояла кофемашина, в прихожей висело его любимое пальто, а на кухне, возможно, уже сидела Виктория, раскаиваясь в совершённой глупости.

У подъезда он столкнулся с консьержкой Ниной Семёновной, которой много лет помогал донести тяжёлые пакеты и которую искренне считал одной из своих самых преданных поклонниц. Теперь она смотрела на него с выражением оскорблённого достоинства и требовала немедленно отойти от клумбы, поскольку жильцы платят немалые деньги не для того, чтобы всякие ослы вытаптывали декоративные кустарники. Алексей попробовал приблизиться к двери, но домофон совершенно не реагировал на копыто, а когда кто-то вышел из подъезда, створка захлопнулась прямо перед его носом; попытка протиснуться следом закончилась тем, что Нина Семёновна вооружилась шваброй и пригрозила позвонить управляющему.

Он отступил на газон и долго смотрел на окна квартиры, надеясь увидеть жену, но занавески оставались неподвижными, а звонить в домофон он не мог даже при самом горячем желании. В какой-то момент ему пришло в голову, что Виктория могла просто не узнать его, и он попытался изобразить под окнами нечто вроде их старого условного свиста, которым когда-то звал её на свидания; результат получился настолько оглушительным, что на соседнем балконе проснулся младенец, а Нина Семёновна, потеряв остатки терпения, вызвала охрану. Алексей ушёл, сохраняя остатки достоинства и отчаянно стараясь не оборачиваться, хотя с каждым шагом собственный дом всё больше походил на прекрасную, недоступную декорацию чужой жизни.

Уходя от дома, он вдруг понял, что ждал вовсе не того, чтобы Виктория его увидела, а того, чтобы она, как бывало прежде после каждой их ссоры, сама придумала способ всё исправить. В памяти в который раз возникло её лицо над выброшенной рубашкой и сухое, лишённое привычных слёз предупреждение, но Алексей поспешил отогнать неприятное воспоминание, поскольку оно мешало сохранять необходимую для пострадавшей стороны уверенность в собственной правоте. «Я, между прочим, готов извиниться, — сообщил он неподвижным шторам. — Но и у разумного компромисса должны быть границы: одно дело ночевать на диване, другое — видеть диван во сне, оставаясь в неприветливых объятиях хмурой природы».

Потерпев поражение на семейном фронте, он решил обратиться к профессиональным связям и отправиться в офис, где уж кто-нибудь из сотрудников обязан был распознать руководителя по его несомненной харизме. Автобус, подошедший к остановке, показался ему удобным решением транспортной проблемы, однако водитель, заметив серую морду в дверях, разразился такой выразительной речью, что Алексей впервые за долгое время почувствовал искреннее сочувствие к пассажирам общественного транспорта. Он попытался дождаться следующего автобуса, но там его встретили примерно теми же словами, только в исполнении женщины, которая, судя по всему, никогда не испытывала недостатка в решительности.

Пришлось идти пешком, обходя оживлённые улицы и с опаской поглядывая на машины, чьи водители не всегда считали нужным уступать дорогу даже пешеходам, не говоря уже об ослах с важными деловыми намерениями. На площади возле офиса Алексей увидел знакомую вывеску, почувствовал прилив надежды и решительно направился к стеклянным дверям, за которыми прежде его ждали практически с распростертыми объятиями Кристина и иже с нею, а также с симпатией и высокой оценкой его заслуг всё многочисленное руководство. Охранник Сергей, с которым он регулярно обсуждал футбол, вышел навстречу, некоторое время с интересом рассматривал неожиданного посетителя и позвонил кому-то, сообщив, что перед зданием разгуливает ничей осёл и неплохо бы выяснить, кто отвечает за подобные происшествия.

Алексей попытался выразительно заглянуть Сергею в глаза, но тот, не обнаружив в этом взгляде признаков служебного удостоверения, предложил ему отойти от входа и не пугать клиентов. Вскоре из офиса вышла лёгкая на помине Кристина, та самая, что ещё недавно присылала фотографии с бокалом вина, и Алексей, увидев знакомое лицо, немедленно приободрился, поскольку уж она-то должна была почувствовать, что перед ней мужчина, с которым у неё связано столько приятных воспоминаний. Кристина действительно остановилась, восхищённо ахнула, погладила его по морде и попросила Сергея сфотографировать её с забавным осликом для рабочего чата, после чего отправилась по своим делам, оставив Алексея с совершенно новым представлением о глубине женской преданности.

Когда Кристина ушла, он долго смотрел ей вслед, поражённый не столько её равнодушием, сколько собственной мгновенной надеждой: стоило увидеть женщину, с которой его связывала небольшая тайна, как он немедленно решил, что она-то непременно окажется ему ближе всех на свете. Ещё утром ту же обязанность он возлагал на консьержку, а вчера — на случайную прохожую с морковкой, и только теперь, когда ни одна из них не оправдала ожиданий, впервые задумался, сколько людей прежде служили для него удобными исполнителями разных ролей, не имея ни малейшего представления о том, что уже получили назначение.

Окончательно разочаровавшись в знакомых и коллегах, он направился в парк, где обнаружил ещё одну прекрасную незнакомку, назвавшую его чудесным красавцем и несколько минут нежно чесавшую за ухом. Алексей, несмотря на обстоятельства, не утратил привычки откликаться на комплименты и уже почти простил человечеству утренние обиды, когда девушка достала телефон и принялась обсуждать с сестрой, нельзя ли привести племянника покататься на таком замечательном ослике. Он поспешно отступил, поскольку ещё не был готов настолько радикально пересматривать собственную роль в отношениях с женщинами.

К вечеру он добрался до двора, где сердобольная хозяйка выставила перед ним таз с овощными очистками и ласково назвала бедненьким, но её доброта быстро приобрела пугающие очертания, когда она позвонила кому-то и, захлебываясь эмоциями, предложила продать осла по сходной цене. Алексей, ещё недавно мечтавший хотя бы о миске еды, с трудом отодвинул засов калитки мордой и выбрался наружу в тот самый момент, когда на улице послышался звук подъезжающего грузовика. Снова оказавшись на свободе, он решил, что независимость — великое благо, хотя почему-то именно в эту минуту она особенно сильно напоминала голод, усталость и отсутствие крыши над головой.

На третий день после превращения его встретил мелким холодным дождём, который с поразительной настойчивостью проникал сквозь шерсть, а ещё через несколько часов выяснилось, что мокрый осёл вызывает у окружающих не столько сочувствие, сколько желание держаться подальше. Алексей устроился под навесом закрытого киоска и с завистью наблюдал, как из соседнего дома выводят ухоженную собаку в непромокаемом комбинезоне; прежде он посмеялся бы над подобной одеждой, теперь же был готов обменять на неё всю коллекцию своих галстуков.

К ночи дождь усилился, и с крыши киоска потекла холодная струя, угодившая Алексею точно за ухо; он отскочил, наступил в лужу и с такой выразительностью выругался на ослином языке, что кот, до того дремавший под картонной коробкой, счёл за благо переменить место дислокации. «Прекрасно, — думал Алексей, дрожа под навесом. — Несколько дней назад я руководил людьми, а сегодня проиграл спор за жилплощадь существу, которое весь день вылизывает собственные лапы». Ему было бы гораздо легче, если бы происходящее можно было кому-нибудь пересказать, но слушателей у него больше не было, а мысли всё чаще возвращались к жене.

— Вы, случайно, не знаете, как отсюда выбраться? — спросил Алексей у соседской кошки, старательно сохраняя вежливость, хотя та уже третий раз осматривала его с явным неодобрением.

— Выбраться можно откуда угодно, если не привлекать внимания, — ответила кошка, изящно переступая через лужу. — С твоими ушами совет, конечно, запоздалый.

— Зато у меня есть мозги, — заметил он, но кошка только скользнула под калитку, оставив его разбираться с этим утверждением самостоятельно.

Под утро он заметил у мусорных баков мальчишку лет десяти, который старательно делил между двумя дворнягами остатки своего бутерброда, хотя сам, судя по жадному взгляду, вовсе не успел позавтракать. Алексей уже приготовился воспользоваться случаем и тоже попросить долю, однако одна из собак была такой тощей, что он почему-то не решился оттеснить её от еды, а вместо этого отправился искать листья на ближайшем дереве. К вечеру четвёртого дня после превращения он выбрался на окраину, где за низкими заборами начинались старые частные дома, а за ними темнел лес. Ну почему он никогда не интересовался животным миром окрестностей? Может, хищники какие обитают? Он всё ещё утешал себя мыслью, что действие зелья скоро закончится; иногда ему даже удавалось убедить себя, что он видит ужасный и неприлично долгий сон.

У покосившейся калитки росла яблоня с несколькими забытыми плодами. Алексей осторожно потянулся к нижней ветке, когда из дома вышла маленькая сгорбленная старуха с мутными глазами, в старом платке и с такой уверенной походкой, словно прекрасно видела не только весь двор, но и чужие намерения за несколько кварталов. Она остановилась, прищурилась, ощупала его морду и провела рукой вдоль шеи.

— Ну-ка, стой, красавчик, дай поглядеть, что за птица к нам прилетела, — сказала старуха с явным удовлетворением. — Вот это мне повезло!

— Птица-то, гляжу, крупная, только без крыльев, зато с ушами, как у моего покойного Савелия, когда тот делал вид, что не слышит просьбы дров принести.

Алексей осторожно пятился, но она достала из кармана сморщенное яблоко и так уверенно протянула его вперёд, что его решимость немедленно покинуть опасное место поколебалась. «Возьму яблоко и уйду, — решил он. — От подарков, в конце концов, отказываться невежливо». Старуха, словно прочитав его мысли, дождалась, пока он потянется к угощению, ловко набросила на шею верёвку и радостно объявила, что Господь всё-таки услышал её просьбы о помощнике, хотя Алексей решительно не понимал, почему при распределении небесных благ никто не удосужился поинтересоваться его мнением.

Старуха привела его во двор и распахнула сарай. В сарае пахло сеном. Какой аромат! Клевер и сурепка! Что это? Он знает такие названия? Алексей, ещё недавно не отличавший одну придорожную траву от другой, с неприятным изумлением обнаружил, что его новое тело уже обзавелось собственными познаниями и не собирается спрашивать у прежнего хозяина разрешения ими пользоваться.

— Вот и славно, Бонифаций, теперь заживём, — объявила старуха, решительно потянув его к сараю.

Алексей хотел возразить, что его зовут совершенно иначе, что у него есть жена, квартира и весьма серьёзные планы на ближайшие годы, однако калитка уже закрылась, а старуха с неожиданной для своего возраста силой тянула веревку, которая мешала нормально дышать. Пришлось идти. Так закончились первые дни его независимости и началась жизнь, которой он и в страшном сне себе не представлял.

Глава 6. Хозяйка положения

Агафья Петровна относилась к жизни с практической основательностью человека, который давно понял, что жаловаться на обстоятельства бесполезно, зато заставить обстоятельства работать на себя иногда вполне возможно. Она жила одна в старом доме на окраине, почти не видела дальше собственного крыльца, сильно горбилась и ходила с тяжёлой палкой, однако ни возраст, ни слабое зрение нисколько не мешали ей замечать чужую лень, особенно если эта лень принадлежала новоприобретённому ослу. К вечеру первого дня Алексей уже усвоил, что имя Бонифаций она произносит только в минуты исключительной нежности, тогда как всё остальное время предпочитает такие выражения, от которых покраснели бы даже самые разговорчивые грузчики.

Утром старуха привела его к тележке, нагруженной кирпичами, и сообщила, что сосед затеял пристройку, а значит, им выпала редкая возможность заработать на новый забор. Алексей сперва воспринял это известие как неудачную шутку, потому что ни при каких обстоятельствах не собирался заниматься перевозкой строительных материалов, но Агафья Петровна без лишних объяснений надела на него сбрую, подтянула ремни и ткнула палкой в сторону дороги. Он упёрся всеми четырьмя ногами, считая, что на этом недоразумение закончится, однако старуха взяла палку, и уже через несколько минут ему пришлось сдвинуться с места.

— Ну что, господин директор, покажем людям, как нынче работают образованные кадры? — сказала Агафья Петровна, не подозревая, насколько точно угодила в больное место, и постучала палкой по оглобле. Алексей возмущённо вскинул голову: ещё вчера он сам выбирал, куда ехать и когда возвращаться, а теперь какая-то бабка распоряжалась им так, словно он родился вместе с этой тележкой. — Не гляди на меня так, уши-то красивые, а кирпичи сами не доедут, — добавила хозяйка и затянула сбрую ещё на одну дырку.

Первый подъём оказался настолько крутым, что тележка словно намеревалась самостоятельно отправиться обратно вместе с новым сотрудником, а Агафья Петровна, вместо ожидаемой моральной поддержки, сопровождала происходящее подробным перечнем его недостатков. — Тяни, Боня, тяни, не в санатории! — кричала она. «Вот именно, не в санатории, — соглашался Алексей, напрягая дрожащие ноги. — В санатории хотя бы кормят три раза в день». Когда палка больно ударила по крупу, все его заранее приготовленные шутки мгновенно вылетели из головы, оставив после себя только страх, стыд и почти детское желание, чтобы кто-нибудь наконец сказал этой женщине, что так нельзя.

Тележка тронулась не сразу. Тяжёлые колёса наконец провернулись в размокшей колее, ремни впились в грудь, и весь мир сузился до одной задачи: сделать следующий шаг и не рухнуть мордой в грязь. Агафья Петровна шла рядом и изредка подгоняла его палкой. Алексей уже не составлял мысленных жалоб: на крутом подъёме ему было не до шуток.

Сосед, получив кирпичи, похвалил осла и предложил за него деньги. Алексей навострил уши: новый хозяин, возможно, оказался бы добрее.

— Не продаётся, — отрезала Агафья Петровна. — Ишь чего захотел! У самой работы невпроворот.

— Да я бы его хоть кормил получше, — заметил сосед. Алексей так выразительно посмотрел на старуху, что та поджала губы.

— Не строй мне глазки, Боня. Домой пошли.

Кормёжка стала отдельным предметом разногласий: старуха считала достаточным охапку сена, ведро воды и редкие овощные очистки, тогда как Алексей по-прежнему помнил меню любимого ресторана. Впрочем, после первого дня перевозки кирпичей он набросился на сено с таким энтузиазмом, что сам себе показался подозрительно непоследовательным.

В один из вечеров старуха обнаружила, что он не доел сено, и устроила такую сцену, словно поймала его за кражей её собственного ужина. — Ты чего нос воротишь, Боня, тебе что, икру сюда подавать? — возмущалась она, тыча палкой в кормушку. Алексей мысленно ответил, что чёрная икра, конечно, излишняя роскошь, но за картошку с мясом он сейчас согласился бы даже на второй обед из сена, после чего без особого аппетита принялся жевать жёсткие стебли. Удивительно, однако, было не то, что он привык к сену, а то, как быстро смирился с собственным бессилием: каждый день он обещал себе устроить грандиозный побег, но к ночи едва находил силы улечься на солому.

Соседи быстро узнали о выносливом сером осле, и вскоре работа нашлась не только для кирпичей, но и для камней, дров, мешков с песком и старой мебели. Агафья Петровна вела расчёты в потрёпанной тетради, прятала полученные деньги в жестяную банку и всякий раз обещала Бонифацию дополнительную морковку, если он будет вести себя прилично. — А ему-то что с ваших денег? — однажды спросил сосед, помогая разгружать тележку. — А ему корм да крыша, — ответила старуха. Алексей хотел бы уточнить, что крышу эту видит главным образом из-под тяжёлой сбруи, но сил хватило лишь на усталое фырканье.

Однажды, когда старуха уснула после обеда, он попробовал открыть калитку, осторожно просунув морду между досками и приподняв щеколду зубами, но та оказалась закреплена слишком высоко, а верёвка, привязанная к столбу, позволяла ему совершать лишь короткие экскурсии между сараем и корытом. Тогда Алексей решил перегрызть её, потратил на это добрую четверть часа и уже почти праздновал победу, когда Агафья Петровна появилась на крыльце с палкой и поинтересовалась, не желает ли её работник заодно попробовать на вкус фундамент. После этого верёвку заменили цепью, а Алексей впервые в жизни пожалел, что не научился открывать замки раньше, пока у него ещё были руки.

Ночами он лежал в сарае и мысленно разговаривал с Викторией, каждый раз начиная с обвинений и заканчивая обещанием простить её, если она немедленно явится и всё исправит. Иногда он представлял, как вернётся домой, примет горячий душ, наденет любимый халат и обстоятельно объяснит жене, почему некоторые методы семейного воспитания требуют предварительного согласования; иногда же ему чудилось, что она сидит одна на кухне и плачет, и тогда собственное возмущение на несколько минут уступало место неприятному чувству, которое он старательно называл тоской по дому, а не раскаянием. Но утро неизменно приносило голос Агафьи Петровны, грохот тележки и очередную порцию кирпичей, после чего философские размышления приходилось откладывать до следующей ночи.

Однажды вечером старуха, не заметив, что он всё ещё стоит под навесом, долго сидела на крыльце с фотографией в руках и сердито разговаривала с человеком, которого на снимке Алексей разглядеть не мог. — Ишь, вспомнили про мать, когда деньги понадобились, — бормотала она, вытирая уголком платка глаза и тут же раздражённо пряча снимок за пазуху. Он было почувствовал жалость, но потом увидел прислонённую к стене палку и подумал, что чужое горе не даёт права превращать другого в удобное место для собственных обид. Впервые ему пришло в голову, что Виктория, вероятно, тоже имела свои причины сердиться, однако эта мысль показалась настолько неприятной, что он немедленно переключился на план побега, требовавший куда меньше нравственной смелости.

Глава 7. Побег, который не удался.

Шкет появился во дворе в тот день, когда Алексей окончательно решил, что терпеть больше невозможно, хотя подобное решение он принимал практически каждое утро с момента знакомства с Агафьей Петровной. А прошло уже не много, не мало, два с половиной месяца. Наступил март. Пёс был маленьким, лохматым, с одним надорванным ухом и таким видом, словно давно перестал ожидать от мира чего-нибудь хорошего, но всё ещё считал своим долгом первым сообщать миру об этом обстоятельстве. Он пролез под забором, обнюхал корыто и, убедившись, что там нет ничего съедобного для уважающей себя собаки, уселся напротив осла с выражением опытного инспектора, обнаружившего очередное нарушение санитарных норм.

— Чего уставился, осёл несчастный, никогда приличных собак не видел? — поинтересовался незнакомец, и Алексей от неожиданности едва не подавился сеном, поскольку впервые за всё время встретил собеседника, который не собирался тут же улетать, убегать или читать ему нотации.

— Ты разговариваешь? — вырвалось у него с такой надеждой, что пёс подозрительно отодвинулся.

— А ты, значит, только сейчас заметил, что у тебя уши для чего-то ещё, кроме красоты, — отозвался тот, после чего представился Шкетом и сразу предупредил, что никаких родственников, хозяев и долгов у него не имеется.

— Прежде чем продолжать, объясни, пожалуйста, почему ты сразу решил, что я какой-то несчастный, — потребовал Алексей в надежде на то, что собаке известно о проклятии больше, чем ему самому.

— Потому что счастливые ослы не смотрят на калитку так, будто она должна извиниться и сама открыться, — ответил Шкет. — И потом, ты всем своим видом показываешь недовольство вполне приличным существованием, а я два дня искал, где переночевать, так что предлагаю не устраивать соревнование по несчастьям.

Алексей испытал почти болезненное облегчение от возможности наконец поговорить с кем-нибудь, кто не требовал немедленно тащить кирпичи, и принялся рассказывать свою историю, начиная с руководящей должности и заканчивая семейным конфликтом. Шкет слушал внимательно, лишь изредка перебивая уточняющими вопросами, но, когда выяснилось, что у собеседника были собственная квартира, мягкая постель и женщина, которая готовила ему ужин, неожиданно рассердился и заявил, что некоторые существа не заслуживают даже того счастья, которое сами же с таким удовольствием разбрасывают по сторонам. Алексей хотел обидеться, но в этот момент во двор вышла Агафья Петровна, и разговор пришлось прервать, поскольку старуха не терпела посторонних собак, особенно тех, что проявляли интерес к её хозяйству. К счастью, она побыла во дворе совсем недолго, и буквально через минуту разговор можно было продолжать.

— Знаешь, что в тебе самое обидное? — спросил Шкет, когда Алексей в третий раз пожаловался, что никто не понимает всей трагедии его положения. — Ты даже когда лежишь в грязи, умудряешься рассказывать так, будто грязь специально под тебя подложили.

— А разве нет? — искренне удивился Бонифаций, на что пёс только фыркнул и сообщил, что некоторые существа рождаются на улице, не имея ни тёплой подстилки, ни полной миски, ни даже уверенности, что завтра найдётся где переночевать.

— Ладно, — после паузы согласился Алексей. — Но ты хотя бы можешь признать, что в моей истории присутствует некоторое волшебное своеобразие?

— Волшебное — сколько угодно, а вот своеобразие у тебя самое обычное: всё плохое с тобой случается по чужой вине.

Шкет говорил о себе скупо и охотнее рассказывал анекдоты о дворовых котах, чем вспоминал людей, однако Алексей заметил, как пёс всякий раз напрягался при виде тёмного фургона и прятал уши, услышав звон металлической цепи.

Так Алексей приобрел приятеля, или хотя бы просто живую душу, способную скрасить его одиночество. Шкет прибегал тогда, когда считал нужным, ничего не обещал и сам собой являлся горьким напоминанием, как самого Алексея подвела ослиная любовь к яблокам.

Однажды пёс всё-таки признался, что когда-то жил у хозяина, который сначала звал его лучшим другом, а потом уехал, оставив возле гаражей с ошейником, врезавшимся в шею; после этого Шкет решил, что любая человеческая любовь заканчивается ровно в тот момент, когда человек перестаёт получать от неё удовольствие. Алексей хотел возразить, что бывают и другие люди, но неожиданно вспомнил собственную жену, терпеливо ожидавшую его по вечерам, и промолчал.

Шкет выскакивал за калитку и исчезал, однако неизменно возвращался с разными новостями окружающего мира. Однажды он сообщил, что неподалёку строители оставили открытой заднюю створку ограды, а если осёл сумеет избавиться от цепи, то сможет выйти на пустырь и дальше двигаться вдоль ручья до леса. Алексей, которому за прошедшие недели уже не раз представлялось, как он торжественно покидает владения старухи, выслушал план с нескрываемым восхищением и даже назвал Шкета прирождённым стратегом, чем тот остался чрезвычайно доволен, хотя для приличия заметил, что подобные комплименты лучше выдавать в виде колбасы.

— И что мне делать, если ты вдруг пропадешь? — спросил Алексей, когда Шкет закончил объяснять дорогу.

— Для начала не рассчитывать, что я обязан тебя спасать, — отрезал пёс, но, заметив, как у приятеля опустились уши, добавил уже мягче: — Я приду, длинноухий, просто не надо превращать обещание в цепь. Мне одной цепи на жизнь хватило.

— Договорились, — тихо ответил Алексей, впервые не попытавшись подкрепить дружбу клятвами, которые так легко давал прежде.

Ночью начался дождь, и Агафья Петровна, опасаясь, что тележка намокнет, вышла во двор переставить её под навес, оставив на несколько минут дверь сарая незапертой. Алексей дождался, пока старуха вернётся в дом, осторожно просунул голову в щель и обнаружил, что цепь закреплена на крюке, который при некоторой настойчивости можно сдвинуть копытом; ещё недавно он не поверил бы, что станет с таким упорством ковырять копытом ржавый крюк, но теперь от этого крюка зависела вся его свобода. Когда крюк наконец выскочил, он едва не заревел от восторга, но вовремя вспомнил, что старуха услышит его даже сквозь сон.

Шкет ждал у забора и нетерпеливо перебирал лапами: проход между досками оказался куда уже, чем они рассчитывали.

— Поворачивай боком, боком, говорю! — шипел Шкет из-за забора, пока Алексей безуспешно пытался протиснуть в щель собственное брюхо.

— У тебя очень своеобразное представление о поддержке, — процедил тот, стараясь не шуметь. — Я сейчас между двух досок застрял, а ты мне предлагаешь перестроить анатомию.

— Тогда оставь здесь самолюбие, оно у тебя самое объёмное, — посоветовал пёс и, когда осёл наконец освободился, не стал смеяться, а первым побежал проверять дорогу.

Когда они наконец выбрались на пустырь, мокрая трава холодила копыта, а впереди лежала такая восхитительная свобода, что Алексей почти забыл о боли в натёртой груди и о голоде, который сопровождал его с утра.

У ручья они услышали отчаянный визг, и Шкет, мгновенно переменившись в лице, бросился к старому бетонному колодцу, наполовину скрытому зарослями. Внизу, среди грязной воды и обломков досок, барахтался молодой щенок, который, судя по всему, провалился туда ещё днём и теперь едва держался на лапах. Шкет попытался спуститься, но скользкие стенки не оставляли ему ни малейшего шанса, а Алексей, с ужасом посмотрев на глубину, сразу предложил отправиться за людьми, хотя оба прекрасно понимали, что в ночном пустыре искать помощь можно до самого утра.