электронная
180
печатная A5
367
18+
Лысая

Бесплатный фрагмент - Лысая

Твоя жизнь изменилась, но она продолжается

Объем:
148 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5313-8
электронная
от 180
печатная A5
от 367

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается всем тем людям,

чья внешность волею судьбы изменилась.

Машина ехала вверх по блестящей от влаги дороге. Я, вздохнув, смотрела в окно, по которому стекали капли дождя.

— С тобой столько всего случилось, — сказала В. — Не хочешь ли ты поделиться с людьми? Напиши книгу. Я же тебе подсказываю.

— Я думала над этим, — призналась я. — Столько всего произошло, но что в этом интересного?

— Поделись с людьми. Ведь столько женщин в мире страдают от такой же проблемы. А сколько еще таких будет? Расскажи им, как с этим жить, чтобы они не отчаивались.


И я задумалась. Да, действительно, много всего накипело. Не все успели столько пережить к 26 годам. Да и не все, слава Богу, слышали такой диагноз, как тот, что услышала я. Нет, от этого вообще не умирают. Но и вылечивают редко.

Мне бы сейчас хотелось, чтобы с неба мне на лицо упали ледяные капли дождя, но, выйдя из машины В., я шагала к метро в своих тяжелых ботинках цвета фуксии и думала о ее предложении. Снова что-то писать. Она права: со мной столько всего произошло…


Как все начиналось

Воспоминания не заставили себя долго ждать…

Когда я училась в младших классах, я не считала себя красивой. Я вечно была собой не довольна. То одно не ладилось, то другое, то мальчики внимания не обращают, а если и обращают, то не те. Словом, все было плохо. Одежда… Лучше не говорить, как жутко я одевалась. Знала, что это еще больше уродует меня, но ничего лучшего позволить себе я не могла. Финансы — вот в чем была вся загвоздка. Но, слава Богу, продолжалось это не так уж и долго — всего-то 8 лет.

Счастливой я стала в 15. Я окончила школу, все 9 классов, и смогла уйти оттуда со слезами счастья на глазах. Образование, конечно, я продолжила получать — пошла в училище, а параллельно училась в вечерней школе. Там было хорошо, но из всех моих друзей и знакомых «вечерку» заканчивала я одна. Когда мне говорят, что скучают по школе, подразумевая обычную общеобразовательную, я слышу что-то вроде «хочу, чтобы мне вбили гвоздь в палец». Кроме того, в том же году со мной наконец-то произошло что-то замечательное — я стала рестлером. Это так чудесно — стать частью того, что любишь, о чем мечтаешь. Я никогда не думала, что судьба подарит мне такой чудесный подарок. На тот момент, когда я начала об этом мечтать — рестлинга у нас в России тогда еще не было. Но мне улыбнулась удача, и в июле 2003 года во втором составе новичков (нас так и называли — «новички») я поступила в школу этой замечательной постановочной борьбы, столь популярной в Америке.

А дальше все было только лучше и лучше, словно все беды и неприятности свалились на меня в школе, и теперь мир уготовил мне только приятные сюрпризы и замечательные подарки. Как бы сказали кришнаиты: плохую карму всю отработала.

Путешествовать я начала не слишком рано. Мне было 19, когда я впервые уехала в экспедицию. Меня поразили красоты Алтайского края, полное отсутствие других людей и возможность вращаться на 360 градусов в полном одиночестве, не видя других персон. Это для девушки, всю жизнь до этого прожившей в Москве, — событие. Людей нет. А если и есть, то только те, что тебе нравятся. Тогда для меня жизнь стала по-настоящему сочной. Я ведь не только крутилась вокруг своей оси, снова и снова доказывая себе, что оказалась в чудесном крае, на лоне прекрасной природы. Я ведь трудилась. Трудилась на благо нашей российской науки, не жалея сил, времени и здоровья, и все ради того, чтобы открыть людям новую информацию о нашей планете, природе, вероятно, даже нашем происхождении.

Я много лет год за годом ездила с этой организацией в экспедиции. Что и говорить, для меня мы все — единое целое.

Там я встретила много хороших людей. Одна из них Таня. Она-то и вытерпела со мной все, что мне впоследствии пришлось пережить…

* * *

Говорят, мы не всегда способны адекватно воспринимать то, что с нами происходит. Мы словно отгораживаемся за стену глупости, безразличия, наигранной, напускной посредственности и какой-то наивной пустоты.

Я так делала. И честно говоря — мне удавалось.

Несколько месяцев назад я переехала в Питер. Изначально — по любви, а когда любовная лодка разбилась о быт, осталась с Татьяной.

Самое интересное, что когда я говорила, что живу на Сенной, я вызывала какое-то почтительное кивание головами со стороны Петербуржцев. Да только заметив их реакцию, я чаще всего стремилась прибавть, что сплю на матрасе в большой комнате совмещенной с кухней.

Не везло мне обычно с именем Таня, но это совершенно другой случай. Таня — душа. Правда, в основном со мной и с теми, кого она так же любит. Поначалу я боялась ее. Она очень суровая и требовательная. Любит повышать тон. У нее был свой бизнес пополам с мамой, а сейчас она одна воспитывает 9-летнюю дочку, сдает недвижимость, живет в шикарной квартире в центре Питера и обожает свой город. Она работала сопровождающим экскурсий.

Часто, когда мы едем по городу, я от всей души ей говорю:

— Ты классный гид!

— Шанти, нет, — неизменно отвечает она. — Спасибо, конечно, но я в лучшем случае сопровождающий. У хорошего гида рот открывается в начале экскурсии и не закрывается до ее конца.

Первый раз услышав такое, я испугалась.

— Ну это же зуд, а не гид, — возразила я. — Мозг должен отдыхать, медитировать, впитывать красоту.

— Это экскурсия, Шанти. — Таким тоном в фильмах обычно сообщают «это война», когда все участники непосредственно уже на фронте. И так всем ясно, что война, и всем ясно, что уже не выберешься. Это война. А это экскурсия. Выбраться куда проще, конечно, но не сказать, что так уж легко. Все время тебя норовят схватить, посчитать, запретить.

Еще бы — за туристов-то отвечаешь. И потому экскурсии я не люблю. Вышла уже из школьного возраста и помыкать собой не позволю, тем более за мои же деньги.

А вот с Танькой по Петербургу я с удовольствием ездила. Здесь я могла придумать себе роль, образ, другую жизнь и сбежать от той жизни, которая проходила сейчас параллельно у меня в Москве. Честно говоря, порой мне даже казалось, что ничего особо страшного и не происходило. Далеко не каждый день я об этом вообще-то думала. Давно, еще в детстве, прочитала о такой особенности мозга: что страшно, то он и выкидывает, чтобы слишком сильно не травмировать своего хозяина. Мой постарался на славу.


Питер вообще какой-то забавный город. Такое ощущение, что многие тут имеют знакомых или родственников. Ну, или почти все. У нас тоже здесь есть какие-то родственники. А теперь у меня еще и друзья.


Одно цепляется за другое, и вот теперь у нас образовалась новая компания. Мы вместе тусуемся, общаемся, ездим в Эрмитаж.

И кого они перед собой видят? Меня — слишком ушедшую в простую обычную жизнь девушку, которая не интересуется сверхъестественным, избегает разговоров о смерти, поездок на кладбища, пренебрежительно фыркает, когда кто-то рассказывает об очередной вылазке на развалины замка.

Я не крашусь, не посещаю салоны красоты — у меня просто кудрявые волосы, большие карие глаза, от природы густые и длинные ресницы и за плечами годы боев в шоколаде — что почти стриптиз. Это и делает меня этаким глуповатым цветочком, который, завопив «МОРОЗ!!!», при первой же трудности убежит в теплое помещение и затребует кофе. Меня видят так. А еще (что, собственно, и является самым главным) я хороший друг. И на самом деле я куда больше, чем то представление обо мне, которое я часто старалась показать. И пусть днем я милая и поверхностная, ночью, когда после работы или очередной поездки я ложусь спать, — возвращаются страхи. Они снова подбираются к моим снам, хватают за руки, хотят вырвать мое сердце ледяными клещами. Я боюсь. Боюсь звонить, слышать, как дела. Я не хочу. Сделать это — ножом по сердцу, а не сделать — будешь чувствовать себя сукой.

Лучше быть сукой, — обычно думаю я где-то на задворках сознания и переворачиваюсь на другой бок. Стараюсь не запоминать свои сны, потому что вижу кошмары.

* * *

Май. Солнце уже вовсю светит, рассветает рано, и Петербург выглядит жизнерадостно, особенно учитывая, что в эту пору сюда приезжают толпы туристов. Я чувствую себя так, словно живу в декорации к фильму или прямо в центре какого-то разворачивающегося для них спектакля. В принципе я не далека от истины, не зря же весь центр Петербурга признан памятником архитектуры. Словом, летом он напоминает город-курорт, а зимой каждое утро в моей голове звучала строчка из старой песни: «…какая тьма и тишина царит под сводом склепа».

Вчера был замечательный день — мы с Танькой вырядились в платья и туфли на каблуках, чтобы пойти в какой-нибудь дорогой ресторан, но сами полезли на колоннаду. Поднимались вверх по лестнице и искренне смеялись над собой.

— Только мы так можем! — не прекращала веселиться Таня. — Оделись в ресторан, а полезли на колоннаду! В туфлях и платьях!

Но даже несмотря на то, что предыдущие дни были замечательным, этим утром я просыпаюсь помятой. Дурацкое ощущение, словно во сне я вижу ее душу, которая тянет меня к себе.

Звоню маме:

— Привет! Как там бабушка?

— Уже не встает. Теперь стали подкладывать памперс.

Я сжимаю челюсти. Мне страшно. Страшно и почему-то холодно, несмотря на то, что на дворе май.

— А как дедуля?

— Держится. Пять раз в день меняет повязки, все делает по дому, дает ей лекарства.

Поговорив с мамой еще немного, я стала варить кофе. Его аромат словно возвращает меня к жизни.

Открыла холодильник, чтобы найти что-то съестное, но в нос мне ударил запах тухлого мяса. Не переношу его! Просто не переношу!

В памяти сразу же возник дедушкин день рождения. Ему исполнялось 77. Вроде бы счастливое число. Он накрывал на стол, получше оделся и ждал в гости только нас. Мама предупредила меня, что запах будет стоять жуткий. Я была готова, но не знала, что будет жутко настолько. Едва дедушка открыл дверь, как в нос ударил душный запах тухлого мяса. Что-то гнило…

Мне приходилось чувствовать его и раньше, рядом с дохлыми животными или у прилавка магазина, где хозяином был недобросовестный человек. Был просто неприятный, даже где-то интересный запах, но сейчас меня просто тошнило. А еще было страшно, отчего тошнило вдвойне: ведь гниет моя бабушка.

Человек с самыми добрыми руками на свете, который приучил меня к массажу, варил вкуснейший грибной суп и красил яйца на Пасху, теперь лежит и гниет заживо. Я всегда знала, что рак — штука страшная. Это оказалось больше, чем страшная, это оказалось вообще жутко. Моя бабулька, которая всю жизнь любила красоту, чистоту и аккуратность, теперь гнила заживо.

Я задавала себе только один вопрос: за что?

Мы прошли в комнату и я поцеловала бабулю в щеку.

— Как ты? — спросила я, стараясь ничем не выдавать страха и отвращения. Если запах жуткий был в коридоре, можете представить себе, какой он был в комнате непосредственно возле бабули.

— Ох. Не спрашивай, пожалуйста, — ответила она.

Она уже два месяца говорила именно это. Но больше всего я забеспокоилась, когда впервые в жизни она попросила меня прийти в другой раз. Я знаю, как она меня любит, и всегда была рада видеть. Значит, ей было настолько больно и тяжело, что видеть она меня в тот раз не могла.

— Давайте за стол! — пригласил дедушка.

— А можно я полежу? — спросила бабуля, обведя нас извиняющимся взглядом.

— Конечно! — в голос согласились мы с мамой. Дедуля плохо слышит, а потому все понимал последним, но тоже сразу же согласился.

— Кушайте рыбку! Так, берите салат! Натуль, бери мясо, вот специально для тебя положил.

Мама есть не могла. Ее тошнило еще сильнее.

— Ешь, говорю, — шикнула я, пользуясь тем, что дедушка не услышит, а бабушка все-таки на небольшом расстоянии. — Я тоже не могу, но не порть деду праздник!

И я первая отправила в рот кусок красной рыбы. Я ела и ела, старалась запивать, заталкивать в себя больше еды, чтобы дед был доволен. Честно говоря, это трудно. Очень трудно жевать и глотать некогда любимую пищу, когда ноздри раздирает запах гниющей плоти.

Дедуля не чувствителен к запахам.

Больше всего мне было жалко бабушку. В другой ситуации она бы не перенесла этого запаха, стала бы проветривать комнату или делать что-то еще. А так она даже деться куда-то от этого запаха не могла. Это же ОНА гниет. Куда она уйдет? Ей уйти совсем некуда.

От этих мыслей мне становилось еще горше, еще противнее, еще жальче ее. Хотелось как-то утешить ее, но я не представляла как. Я против грубой лести и дежурных слов. Мне страшно.

Стали произносить тосты.

Первый произнесла мамуля, она поздравляла дедушку, второй произнесла я, тоже говорила, какой он у нас клевый и как же нам с ним повезло.

— А можно, я тоже скажу? — попросила бабуля. Это было формально, потому что, разумеется, ей было можно и нужно. Мы ее очень любим, мы хотим, чтобы она говорила.

— Я желаю тебе счастья! — сказала она. — Живи, дед, ЖИВИ! — она сделала ударение на последнее слово. — Наслаждайся жизнью!

— Спасибо, Нинуля! — ответил дедушка. — ТЫ мое все!

А я поняла, что она попрощалась, да только дедуля совсем не заметил, потому что не хотел замечать. Что еще хуже, даже мама не поняла, словно бабушка сказала это в пустоту. Поняла только я.

— Я тоже хочу еще один сказать, — вызвалась я, через силу закусив. Закусывать мне было не обязательно, так как я не пила алкоголь, но по традиции, чтобы «быть как все», «закусывала» свой сок.

— Конечно, — согласился дедуля, — а потом я ответный скажу.

— Я хочу вам обоим сказать. Тебе и бабуле!

Дедушка горячо это одобрял, он всегда подчеркивал, что нет отдельно его и бабули. Есть они — единое целое.

— Бабуля, — я обернулась к ней. — Да, это мерзко. Я согласна. Болезнь жуткая. Но так заболеть может каждый. Никто не застрахован. Но! Такой муж, который заботится, любит, делает тебе перевязки и видит тебя центром своей вселенной, есть далеко не у всех! А потому это огромный плюс! За это и выпьем!

Дедуля одобрительно заголосил, мама тоже горячо кивала и говорила, что я молодец. Даже бабуля, кажется, улыбнулась. Видимо, она тоже нашла плюс.


Когда мы с мамой вышли на улицу, нам стало гораздо легче, и прохладный воздух апреля сдул с нас тяжелые мысли и выветрил из волос и одежды запах гниения. Мы обе смогли вздохнуть с облегчением.

* * *

— Танька!!! — закричала я. — Ну зачем разводить у себя в холодильнике плантацию бактерий?! Это омерзительная вонь!

— Спокойно, — сказала она совершенно ровным тоном. — Сейчас выкину.

И тут же упаковав тухлое мясо в пакет, перебазировала его в коридор.

— Чудесно, — буркнула я.

Аппетит пропал окончательно, и я, налив кофе, сперва пошла выбрасывать мусор, а уж потом вернулась, чтобы насладиться вкусом и ароматом любимого напитка. Обычно ждет все остальное, но тут приоритет был определен.


— Тут мой друг Боря в Москву собирается, думаю, может, съезжу туда на денек, — сказала Танька за завтраком. — Но точно пока не знаю еще.

— Угу, — ответила я, особо не отреагировав, так как была полностью увлечена очередной книгой из разряда современной литературы, то есть из тех, которые Татьяна, как мне кажется, принципиально литературой не считает.

— Мы тут собрались в лес с ночевкой на 9 Мая. Поедешь?

— Нет. Благодарю, но нет, — усмехнулась я.

— Ешь салат.

— Знаешь, — ответила я, — мне почему-то очень тяжело. Уже который раз снится, что бабушка к себе зовет. Словно что-то тянет мою душу. Я даже спать не могу…

— Вы разговариваете по телефону?

— Очень редко. У нее такой жуткий голос, — призналась я. — И помочь не могу, и тяжело поэтому.

— Слушай, а может, ты поедешь?

— Куда?

— В Москву! Вместо меня. Я и не очень хочу, а тебе надо!

— Ну что же, идея хорошая, — сказала я. — Поехать действительно не помешает. Хотя бы увидеть ее. Виделись последний раз три недели назад. Было уже все плохо. Сейчас только хуже, уже даже в туалет не встает, и снится мне почти неделю. Дня четыре-то точно. И так, словно очень надо мне там оказаться. Объяснить не могу.

— Я поговорю с Борей. — Танька стала набирать номер друга.


На следующее утро мне сообщили, что у бабули начался бред.

— Что она говорит?

— Вместо «отверните одеяло» говорит «отрежьте». Даже не сразу поняли, что она хочет.


Я сказала маме, что, вероятно, скоро приеду.

Вне всех этих ужасов я училась, потому что получила место в Академии приключений. Для успешной работы в сезон требовалось пройти обучение, чем я и занималась со всем старанием и усердием. Ощущение, когда я приходила туда, было такое, словно я закрываю за собой дверь. Дверь, за которой остается все неприятное, страшное, больное, давящее. Я просто работаю, считаюсь одной из самых веселых и вечно выдумываю какую-то забавную развлекуху, ну либо активно ее поддерживаю.

Правда, нервы мои были на пределе. Я не могла не думать о том, что происходит с моей любимой бабушкой, как тяжело маме, дедуле, и то, что я просто не могу набраться сил, чтобы увидеть ее в таком состоянии.

Шла пасхальная неделя. Мне почему-то очень захотелось, чтобы бабуля умерла именно сейчас, на пасхальной неделе. Ведь в христианстве считается, что кто умрет на Пасху и в течение семи дней после нее, тот попадет в Рай.

До следующей она уже явно не дотянет, а в эту еще успеет. Простите, может, это звучит как кощунство, но с того момента, как я смогла есть, вдыхая тот жуткий запах, у меня действительно что-то огрубело внутри. Я старалась быть твердой, сильной, собранной и не пускать себе в сердце все эмоции, которые туда так и просились.

В ночь с 8 на 9 мая Танька и правда не приехала домой. Она приехала только на следующий день, и то только к вечеру, и застала меня смотрящей «Адскую кухню», серию за серией. Забавное шоу. Я даже и не думала, а знала бы, то раньше начала бы смотреть. Я болела за команду мужчин, в особенности за толстяка Клеменце, и еще одного кудрявого красавца. Почему-то именно эти персонажи мне импонировали. Вероятно, потому что запоминались, а женский коллектив, как обычно, походил больше на стаю змей.


Так я просидела почти весь день.

— Ну как в лесу?

— Да так, нормально, — ответила Танька. Я обратила внимание, что это не свойственный для нее ответ. Обычно у нее в рассказе куча подробностей и эмоций. Правда, в этот раз я мало придала этому значения. Их поездки по местам боевой славы не сильно меня будоражили.

Утром Танька везла меня на машине к вокзалу, у которого нас ждал Боря.

Поскольку было прохладно, я оделась в черную кофту с меховым воротником, джинсы заправила в сапоги и сверху накинула любимый голубой плащ, который делал вид, что он из змеиной кожи.

Здесь мне было прохладно в таком одеянии, но я рассудила, что в Москве должно быть немного теплее.

— Обалдеть, — выдохнула Танька. — У тебя учиться и учиться. В поездку и то на каблуках.

— Ну да, — удивленно ответила я. — Не в поход же.

Танька еще раз мечтательно вздохнула и вырулила со стоянки.

— Значит, так, — сказала она. — Обратный старт завтра в 11.00, а место отправления Боря скажет тебе сам. Поедешь — поедешь, а нет — так и нет.

— Почему нет-то? — удивилась я.

— Ну мало ли…, — Танька пожала плечами.

На остановке она оставила меня в гордом одиночестве, подробно описав двухэтажный салатовый автобус. Почему не захотела сама подождать своего друга — не знаю.

Оказалось, что поеду я в автобусе, полном темных девушек. И честное слово, первое время я словно отвлеклась от того, зачем еду. Думала, как повеселю Дружище (а он ой как их любит) своим рассказом о том, как я добиралась. Было интересно, нравлюсь ли я кому-то из них, как они меня воспринимают. Даже строила одной глазки. Мне было интересно.

Чем дальше, тем теплее становилось, а потом стало просто жарко. Разница температуры между Москвой и Петербургом оказалась едва ли не 15 градусов.

Дорога показалась мне бесконечной, и солнце жарило мне грудь так, что я постаралась отодвинуться и прикрыла ее рукой. Боялась, что и у меня будет рак. А теперь я уж точно думала, что лучше сразу с моста прыгнуть, чем пережить то, что происходило с бабулей последние месяцы. Но хочу сказать, что она в свое время отказалась от лечения. И потому все было так плохо.

Когда стали подъезжать к Москве, мне вспоминались эпизоды с бабулей. Как она показывала мне, совсем маленькой, инфузорию-туфельку, как предостерегала меня от страшных людей настолько, что я какое-то время боялась гулять одна, как заинтересованно она слушала мои детские сказки, которые я все время выдумывала, как выдавала мне по одной конфетке, чтобы у меня не было диатеза, но самое главное, как водила меня в театры, читала вслух, потакала моим капризам и разрешала мне помогать ей печь пироги и плюшки. Для меня всегда это было целым событием. Так же, как и красить яйца в Чистый четверг. Бабуля была художница, и потому рисовала действительно красивые узоры, а я изображала что-то, что казалось художеством мне. Она пыталась учить меня рисовать, до школы натаскала по математике, а в школе уже безропотно делала за меня черчение, пока я занималась совсем другими делами. Любое ее предложение объяснить мне материал я встречала в штыки: мой мозг и так раздирали тысячи ненужных сведений и более десятка неинтересных предметов. Ежедневно школа пожирала от 6 до 8 часов моей жизни только на нахождение внутри нее!!! А еще сколько пожирала за пределами!!!

— Бабуля, пожалуйста, избавь меня хоть от этого! — требовала я в истерике. Истерики в те годы у меня случались регулярно.

А еще она варила самый вкусный грибной суп. В детстве я даже боялась, что будет, если она умрет и никто его больше не сварит? Как же я без этого прекрасного супа?..

Похоже, теперь этот день совсем близок. Да и суп она не варит уже очень давно. Последний год болезнь Паркинсона заставляла ее даже пить через трубочку, и ела она уже еле-еле, но всегда сама. Не сдавалась моя чудесная бабулька.


На подъезде к Москве я попыталась отвертеться от похода к бабушке или хотя бы оттянуть его на следующий день. Жалкий предлог, что я устала, маму ничуть не тронул. Сама попытка отложить визит на завтра тоже была жалкой. Мама, к счастью, была непреклонна.

— Иди сегодня! — велела она жестко. — Бабуля спрашивает про тебя весь день.

Я обливалась потом, изнемогала от жары, но понимала, что раз мама велит так требовательно, то дело совсем плохо. Я понимаю прекрасно, что еду прощаться. Значит, она совсем умирает. Мы с Борей договорились, где встретимся, и я, попрощавшись с ним, помчалась в метро, как только автобус притормозил. У меня не было багажа, и переодеться мне не светило. Я успокоила себя тем, что дома у меня много вещей. Ополоснусь и переоденусь.

На ступеньках, ведущих к выходу из метро, я словно попала в воду, которая замедляет твои движения. Настолько боролась с собой, но я бежала и бежала, хотя мне казалось, что шаг еще больше замедляется. Я прорывалась сквозь невидимые тягучие слои, обливаясь потом на страшной жаре, которая стояла даже вечером. На одной ступеньке я даже зависла и, как мне показалось, едва не рухнула обратно, вниз. А на самой последней мне действительно пришлось резко рвануть вперед, так как сердце сковала страшная душевная боль. Я боялась — слабо сказано, меня просто трясло. Я вспомнила слова Равиля, который сказал перед полетом: «Но это же не мешает. Ты бойся и делай». Сейчас я в точности следовала его совету. Боялась и делала.

Я всегда его слушалась — так уж повелось. Влюбляться в мужчину, которого уважаешь, — это так прекрасно… Ну и что, что закончилось все ничем. Оно же было — и это потрясающе.

Когда звонила в домофон, мой голос дрожал. Я жалко проблеяла: «Я».

На большее меня не хватило.

Я почувствовала эту жуткую, просто кошмарную энергетику, еще когда входила в квартиру. Я ожидала многого, даже очень плохого, но я не думала, что визуально увижу эту страшную темную синеву и черную дыру, которая словно воронкой закрутилась за головой моей бабушки. То, что стояло жуткое ощущение, я сказать-то могу, а вот описать его — нет. Но словно появилась какая-то черная дыра, которая поглощает все живое. А вонь, кстати, тоже пропала.

Это было умирание.

Я не узнала, слово даю, не узнала женщину, лежащую на подушках. Худая, с достаточно длинными, разметавшимися по подушке волосами, с заостренными чертами лица, она тихонько стонала. Я встала как вкопанная у порога, пока дедушка не подтолкнул меня в спину.

Я села на табуретку у кровати, а дедуля устроился на полу и дал мне руку. Он старался меня поддержать, но я почти на него не смотрела. Я, как кролик перед удавом, смотрела в остекленевшие, глядящие сквозь меня неживые глаза. Если бы не редкие стоны, вырывающиеся из приоткрытого рта с идеальными коронками зубов, я бы решила, что она уже умерла. Прямо на меня из бабушкиных глаз смотрела ледяная смерть. Ее лицо позже даже мама описала, как «маска смерти». Я сама не сказала бы лучше.

Я поняла, что она где-то очень далеко и мне надо до нее дозваться, докричаться, достучаться…

— Я тебя очень люблю! — отчетливо и, вероятно, громче, чем следовало, сказала я. — Ты свет моей души.

Глаза продолжали оставаться равнодушными, но через некоторое время изо рта вырвался не то стон, не то свист, не то шепот.

— Я тоже тебя очень люблю…

И все, что я ни пыталась ей рассказать, она больше ни на что не ответила. Лишь смотрела на меня в упор невидящими глазами, в которых словно была ледяная черно-синяя пустота. Смотрела и стонала.

Я больше не могла выносить этого. Это худшее, что я видела в жизни. Еще никогда мне не требовалось столько самообладания, сколько в этот момент. Я боюсь этого больше всего, но не нет, я сижу тут и не могу удариться в панику, зарыдать или убежать и спрятаться.

Тут дедуля поднялся и достал из шкафа 1000 рублей одной бумажкой и протянул мне.

— Ты что? Зачем? Не надо! — уже почти ревела я, отводя его руку.

— Ну-ка бери! Бабушка хотела, чтобы ты взяла! Она просила!

Я забрала.

— Спасибо! — сказала я ей.

Я попыталась говорить, как мне казалось, что-то хорошее, но она явно то ли не понимала, то ли не реагировала.

— Я тебя очень люблю, — повторила я. Поднялась, поцеловала ее в щеку, коснувшись случайно щекой ледяного кончика ее носа. Я выпрямилась, развернулась и ушла, но почти тут же вернулась, взглянула на нее еще раз. Она тихонько стонала, вероятно, от боли. Энергетика была ужасная. Я убежала.

Дедушка пошел провожать меня к лифу.

— Обещай, что жить будешь и ничего с собой не сделаешь! — потребовала я.

— Обещаю, — сказал он. — Мне главное — бабулю сейчас немного приподнять, чтобы к лету ей стало получше.

Тогда, у лифта, мне открылось полное значение фразы «любовь слепа». Это не только всевозможные неравные браки и полное игнорирование того, что твой избранник, вероятно, маньяк. Это еще и полное отрицание действительности, если она кажется тебе удручающей.


Выйдя из подъезда, я подумала: а я ведь еще завтра тут буду. Снова придется прийти. Но это будет словно лишнее. Пора ставить точку. Словно завтрашний раз будет лишним. А если не навещу — буду сукой.

Я задумалась.

Домой я пошла опустошенная и словно побитая. Интересно, с кем себя можно сравнить? Сегодня мне было ведомо самое большое самообладание за мою жизнь. Мне 25, и никогда до того я не видела смерть в столь жутком ее варианте. Умирание. Ужасно! Оно ужасно!

Мне подумалось, что лучше пусть в старости меня просто застрелят. Больно не долго.


А утром мама вбежала в мою комнату как торнадо. Она быстро протараторила:

— Бабуля все-таки умерла, дед в истерике, я бегу туда.

— Я тоже! — резко вскочив с кровати, я натянула первую одежду, что попалась мне под руку. В мыслях у меня было только то, что дед тоже может сейчас умереть, получив третий инфаркт, и то, что бабушка избавила меня своей смертью от мучительного выбора. Я не стану свиньей и смотреть на маску смерти мне еще раз не придется.

Где-то я чувствовала огромное облегчение. Просто огромное — ее страдания завершены. Да простит меня бабуля за эти мысли.

Я не хочу описывать подробно процесс похорон, то, что я даже не сразу заплакала, то, как мой дед ревел в голос и обнимал труп бабушки, как он беспомощно смотрел на меня и плакал, переживая, что не может закрыть ей рот, и так очень не красиво, а она любила все красивое. Как он огрубевшей рукой закрыл ей глаза.

Всплакнула я раз дома и еще один раз на похоронах, когда на крышку гроба полетела земля. Я заорала так жутко и неожиданно, так громко начала плакать, что даже дед перестал, а моя лучшая подруга позвала меня по имени. Я не могла поверить, что мою бабушку сейчас забросают землей. Уже забрасывают.

Сейчас совсем все.

Воспоминания путаются, и я то помню, как ее погрузили в пластиковый черный мешок и понесли очень низко над полом, словно бы она вещь. Помню, как дед в ужасе, наблюдая эту сцену, прикрыл рот руками. Я боялась, что он упадет в обморок. Помню, как похоронные стервятники слетелись и стали предлагать свои услуги. Помню, что мама поехала в морг.

Почему-то день, когда мы ее хоронили, был очень солнечным. Я сидела во второй газели — не хотела ехать вместе с трупом. Это было бы уже слишком. Сегодня я имею право хотя бы на маленькое послабление.

Мне все время казалось, что мы просто едем на пикник. Выдавали все только черные одежды. А то нет-нет, да и проскочит мысль, что так дивно собраться всей семьей.

Помню, как странно смотрели на меня на поминках, когда я сказала, что не ее мы хоронили сегодня, а лишь тело, но душа моей бабули на небесах. Все глубокомысленно покивали, но я и сама поняла, что тост не удался. Меня просто не поняли. А еще… парадоксально, но… в тот день, когда она умерла, грибной суп все-таки был. Мама сварила его специально к моему приезду. Нарочно не придумаешь…

А после были дни, когда я ждала паспорта, который, как оказалось, забыла в Питере. Без него я могла вернуться только тем же автобусом, которым приехала. Я осталась с семьей.

Целыми днями я в основном смотрела «Адскую кухню», серию за серией. Одну за другой. Там все было просто и симпатично. Глупенько, занятно, вкусно… А главное, просто замечательно отвлекало.

Когда через три дня курьер доставил мой паспорт, я вернулась в Питер, потому что пора было продолжать обучение и уже совсем скоро выходить на работу. Уехала я с радостью, хоть и жаль было оставлять родных. Однако желание сбежать победило.

Я все еще была словно потрясенная, а когда приехала Танька, то призналась, что в ночь перед моим отъездом у нее умер отчим. Просто она не хотела меня пугать.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 367