Бесплатный фрагмент - Лёшенька

Часть первая

Сирота

Полинка давно спала, завернувшись с куклой в лоскутное одеяло, а у Яшки сна ни в одном глазу. Затаился на печи, изо всей мочи вслушиваясь в разговор.

— Не дело ты выдумала, Вера, — голос у отца был глухой и сердитый, — жить как будем? Муки в ларе только до весны хватит.

— Что будет, то и подам на стол. Где двое, там и третьему ложка супу найдётся, — упрямо ответила мамка, и Яшка будто воочию увидел её нахмуренный лоб и сжатые губы. Если она что-то решила — нипочём не переубедишь.

Второй год шла война, досыта не ели уже давно. Мать добавляла в квашню мятую картошку — экономила муку, супы постные варила. Хорошо, что была корова-кормилица, без неё хоть околевай.

— Да было бы что подать! — откашлялся отец. — В городе приют есть, должны взять сиротку: отец на войне сгинул, мать померла.

— Я не могу… Я сестрице Софье обещалась не бросать Лёшеньку, родная же кровь… Господи, Егор, да ты бы видел его, мальчонка чудесный, как ангелок!

— Своих ангелков двое, — проворчал отец. Помолчал, свернул и закурил самокрутку. — Ладно, возьмём, а там видно будет… У соседки, говоришь, он?

— У соседки! — обрадовалась мать. — Я лошадь у Ульяна попрошу, вещи надобно перевезти.

На другой день они уехали в Андреевку, оставив старшего Яшку присматривать за сестрёнкой.

Полинка сидела возле замёрзшего окошка, рисовала пальчиком узоры на стекле и напевала какую-то песенку без слов.

— А какой он, этот братик? — обернулась она.

— Весной тётя Софья с ним приходила, помнишь?

— А, помню. Он маленький, драться не будет, — успокоилась Полинка, — я ему свою куклу дам поиграть.

— Вот дурища! Нужна ему твоя кукла! Я ему ножик подарю и кинжал деревянный, который мы с Ванькой вырезали. Ты посиди тут, эге? А я на минуточку к Ванятке сбегаю. Никуда не уходи, а то меня мамка прибьёт.

— Эге, посижу… А сахарку дашь?

— Останный кусочек! — возмутился Яшка, напяливая тулупчик. — Ладно, обжора, дам сахарку.

…Стало смеркаться. Полинка грызла сахар, устроившись на подоконнике.

— Не едут. Мамка сказала, чтобы не ждали, ужинали и спать ложились, — вздохнул Яшка.

Вынул из суднавки ржаной хлеб, разлил по тарелкам щи, достал из ящика обкусанные деревянные ложки. Тут послышался скрип полозьев, стук калитки и приглушённые голоса.

— Приехали, приехали! — запищала Полинка.

Впустив с собой холод, в избу зашёл отец, а следом мать. На руках она держала завёрнутого в тулуп мальчика.

— Приехали, Лёшенька.

Лёша глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Мама… — позвал он, — где мама?

— Я теперь твоя мама, Лёшенька, — сказала мать и вытерла слезинку. — А это твой братик и сестричка, помнишь Яшу и Полю?

— Помню… А где Зайка?

— Тут твоя Зайка. Пригрелась у меня за пазухой, не шебаршилась даже, — усмехнулся отец, расстёгивая тулуп. — Получай своё сокровище!

Пушистая белая кошка очутилась на полу, потянулась, фыркнула и принялась обнюхивать углы.

— Пришлось взять, без кошки и ехать не хотел. Ничего, ей тут работа найдётся, мышей нынче много, — улыбнулась мать. — Давайте ужинать и спать, уморились за день…

***

Ещё во сне Яшка почувствовал дразнящий запах сочней с творогом. Протёр сонные глаза, свесил лохматую голову с печки: на столе тоненько посвистывал самовар, а на большом блюде красовались румяные сочни. Ого, да сегодня у них с Полей и Лёшкой будет царский завтрак!

Смеясь и толкая друг дружку, они наскоро умылись у рукомойника — и скорее к столу!

— Как с иконы личико, Матерь Божья… — Мать протянула руку и пригладила Лёше светлые кудри.

Тот поднял от чашки глаза. Что-то трогательное и чистое было в его лице, умных светло-карих глазёнках, скорбно сложенных губах.

— Кушай, кушай, это я так, — спохватилась мать. — Сестрице Софьюшке спасибо, мучицу всю велела забрать. Ещё сказывала, три мешка ржи в сенях стояли, а я не нашла!

— Бабка Клава унесла, — сказал Лёша.

— Как унесла? А ты видел, Лёшенька?

— Нет, не видел, мне мама Соня сказала.

Мать с отцом переглянулись. Полинка открыла было рот, но Яшка пнул её ногой под столом, и сестрёнка смолчала.

— Когда она сказала? — осторожно спросила мать.

— Сейчас.

— Матерь Божья! Как же она могла сказать, Лёшенька? Софьюшка теперь на небе.

— Мама сказала, что не оставит меня и что всегда будет рядом. И чтобы маму Веру я любил и слушался. И что рожь бабка Клава унесла ночью… Мама, можно Зайке молочка?

— Как рука поднялась у сироты кусок хлеба отнять? Тьфу! — сплюнул отец.

Мать вздохнула:

— Что теперича говорить? Не помрём… Яша, в школу опоздаешь — учитель заругает.

— Не заругает, он добрый! Не опоздаю! — отозвался Яшка, но всё же стал торопливо натягивать школьную рубашку.

***

Хлеб в ларе быстро заканчивался. За обедом хлебали мучную болтушку, сдобренную малой толикой постного масла, отец с матерью отрезали себе почти прозрачные ломти ржаного хлеба, оставляя куски потолще детям. Отец хмурился и двигал бровями — это означало, что мысли у него были невесёлые.

Однажды Лёша возился с Зайкой, неожиданно бросил игру, с кряхтеньем натянул валенки и снял с гвоздя шубейку.

Мать чистила у печи картошку, увидела и заволновалась:

— Лёшенька, ты куда?

— Надо-тка. Мама Соня велела.

— Господи! Полинка, дочка, скорее беги за ним, не пускай одного… мал ещё!

Полинку два раза просить не надо, она мигом оделась и выскочила за порог.

— Лёшка, постой! Мамка не велела одному ходить! Да погоди, дай платок завязать!

— Мама Соня сказала, что надо торопиться, — серьёзно ответил Лёша.

— Да куда ты идёшь-то?

— На дорогу. Мама велела идти и ждать.

Они пошли вместе. Полинка вслух недоумевала: ну что им делать на дороге? Пусто там, редко какая лошадёнка проедет, только нищие с котомками ходят, мастеровые да солдаты с тощими вещевыми мешками. Но едва договорила, как послышался скрип полозьев, и на дороге показалась запряжённая в сани заиндевевшая лошадь. Незнакомый возница скользнул по Полине и Лёше равнодушным взглядом и уткнул нос в воротник.

Вдруг какой-то пакет выпал из саней, полозья поддели его, и кулёк покатился в занесённую снегом канаву.

— Что-то упало, — сказала Поля и прыгнула туда, где темнела пробоина, провалилась в рыхлый снег по пояс. Голыми стылыми руками нащупала куль, с трудом вытащила его на дорогу.

— Это овсяная мука, — определила Полинка, лизнув ладонь, — да тяжёлый какой кулёк… фунтов пять, а может, и десять.

— Остановим того дяденьку?

— Эва! Он далеко уже, не видать. Пойдём домой, а то мамка волнуется!

Вечером они угощались сытным овсяным киселём, который мамка заварила кипятком из самовара. Кисель сдобрили коровьим маслом, посолили и ели ложками, а Полина десятый раз рассказывала, как кулёк с мукой с воза свалился. Мать ахала, поминала Царицу Небесную и сестрицу Софьюшку.

После сытного ужина у Лёши стали слипаться глаза, его уложили спать на кровати за тёсовой перегородкой. Яшка с Полей устроились на лежанке. Толкали друг друга, споря, кто занял больше места, потом затихли.

Вера перемыла посуду, заглянула в квашню и обмяла тесто; затеплила лампадку у икон, накрытых длинным вышитым полотенцем. И вдруг услышала шорох и голоса за перегородкой.

— Лёшенька, не спишь? Водицы принести?

Она заглянула в спальню и обомлела. На кровати сидела покойная сестра Софья в голубом подвенечном платье, в котором её схоронили. Красивая, будто светящаяся, она гладила Лёшеньку по голове, целовала и тётёшкала, как младенца. А кошка Зайка, недотрога такая, топталась рядом, тёрлась о ноги и урчала.

— Спасибо за Лёшеньку, сестрица Верочка, — проговорила Софья, — лучшей матери для него и не сыщешь. Сердце моё спокойно.

Оцепенение спало, и страх у Веры пропал.

— Я же обещалась, Софьюшка.

— Отец Лёши скоро весточку пришлёт. Он любит сына, но лучше Лёшеньке с тобой жить. Костя ветреный: вернётся и сразу женится, другие детки народятся… Пускай Лёша с тобой живёт, только тогда я спокойна за него буду.

Софья поцеловала сына и пропала, как будто растаяла в воздухе.

***

Утром Вера проснулась поздно, когда корова стала реветь у себя в загородке.

Разбуженный Яшка мигом скатился с печки, торопливо натянул рубаху и штаны, схватил со стола кусок хлеба.

— Лоб перекрести!

— Но мамка, опаздываю же! — попятился к двери Яшка.

— Неслух растёт… — проворчала Вера и добавила, понизив голос: — Вот отцу-то скажу!

Прихлёбывая закрашенный ржаной коркой кипяток, она неожиданно вспомнила:

— Сестрицу Софьюшку во сне сёдня видела. Тётёшкала Лёшу, будто махонького, благодарила меня. Да, говорит, сердце моё спокойно теперь. Ну и слава тебе… Ещё сказала, что Костя объявится, мол, весточку пришлёт.

— Письмо? — поднял брови Егор. — Это хорошо…

Вера подняла глаза и в окно увидела, как через двор идёт почтальон.

— Никак почтарь к нам идёт, — удивилась она и поднялась навстречу: — Здравствуй, Васильич, садись, чайку с нами попей.

Засуетилась, обмахнула полотенцем табурет. Но почтальон отказался — недосуг! Посетовал на долгую зиму, покопался в рыжей сумке и достал пухлый конверт.

— Тебе письмо, Семёновна… Ну, не тебе, а сестре твоей покойной. У неё же никого нет, кроме тебя, вот я и подумал… Возьми, имеешь право. Ну, бывайте!

Вера взяла конверт, вгляделась в обратный адрес.

— От Кости, — прошептала она, — вот тебе и сон в руку…

— Вот так чудеса, больше года пропавшим был или поболе?

— Не знает, бедный, что Софьюшки нет, — всхлипнула Вера и ушла за перегородку читать письмо.

— Это хорошо, что Костя объявился… всё-таки родной отец, — сказал Егор, доставая кисет, — да, Лёшка? Помнишь батьку-то? Ну ничего, вспомнишь… Он хороший. Родная кровь, говорю… Эх, глупыш…

***

Прошла зима с её снежными заносами и трескучими морозами. Наступила весна, самая горячая пора в деревне. Мать с отцом засеяли поле рожью, оставив совсем чуток под пшеничку — побаловаться белыми пирогами к празднику.

— Будем с хлебушком, — светлея лицом, говорила мать и проводила ладонью по тяжёлым усатым колоскам.

И как-то незаметно, тихо подкралась осень. Ещё вчера по-летнему светило солнце, а сегодня, гляди-ка, первые заморозки грянули. Как хорошо было сидеть возле костра на берегу Волги, болтать обо всём на свете и печь в золе картошку!

Колька по прозвищу Мелкий бережно достал из-за пазухи узелок с яйцами.

— Стибрил? — догадался Яшка.

— Эге. Сейчас испечём, печёные яйца вкусные.

Яшкиного отца недавно забрали на войну. Мамка вздыхала: совсем плохи дела, если покалеченных забирать стали.

— Яшка, да плюнь! Твой папка перебьёт всех германцев и вернётся! — Ваня попробовал подбодрить мрачного приятеля.

— Я ничего… Что я, девчонка что ли? — отозвался Яшка. — Кажись, готова картошка, давайте есть.

Макали горячие картошины в тряпочку с солью и ели, обжигаясь и пачкая рты золой.

— Смотри, Лёшка бежит, нас ищет, наверно, — сказал Ванятка.

Яшка обернулся и увидел маленькую фигурку в курточке, которую мамка перешила из старого батькиного пиджака.

— Спасу от него нет, — пробурчал Яшка. — Он мне сегодня подсобил: мамке рассказал, что я мыша в стол учительнице пения положили.

— Эва! А откуда он узнал?

— Да он всё знает… навязался на мою шею. — Яшка отвернулся и натянул картуз на уши.

Лёша плюхнулся рядом на песок, посопел, потрогал брата за плечо и сказал заискивающе:

— Яша, послушай… что скажу.

— Ну?

— Я нечаянно, честное слово!

— Ты нечаянно, а меня мамка ругала, — проворчал Яшка.

— Взаправду больше не буду, ни словечка не скажу! Лопни мои глаза, если вру!

— Ладно, — смягчился Яшка. — Хочешь картошку? Ешь, мы сытёхоньки.

Ванятка подбросил веток в костёр и сел поближе к огню.

— Давайте что-нибудь интересное рассказывать, — предложил он.

— Ох, давайте я! — встрепенулся Колька. — Мы с батей ходили в Окунёвку на ярмарку корзины продавать. Тележку нагрузили полнёхонькую. А за нами пёс Умник увязался. Я гоню его домой, а он не уходит, скулит. Тятя сказал: «Ладно, пусть с нами идёт, авось не потеряется». Это Умник-то потеряется? Да никогда! Он очень умный. Тятя его на выгон с собой берёт стадо от волков охранять. Умник волка близко не подпустит — вот какой умный.

— Эге, умнее тебя, — подначил Яшка, но Колька пропустил мимо ушей.

— Катим тележку по дороге, до Окунёвки уже рукой подать, как вдруг Умник зарычал, шерсть поднялась дыбом. Мы как глянули вперёд, так и обмерли: на дороге волк стоит и прямо на нас смотрит.

— Какой волк? Всамделишный? — испуганно спросил Лёшенька.

— А то какой же! Огромный, серый, глаза жёлтые.

— Эх, ружьё бы! — прищёлкнул языком Яшка.

— Тебе бы всё ружьё, дальше слушай… Тятя за палку схватился, стал кричать: «Пошёл вон, пошёл вон!» А он с места не двигается, даже на землю лёг, а глаза грустные, человечьи. Умник успокоился, близёхонько подошёл и стал обнюхивать волка. А потом как начал лаять, как будто нас подзывать. Тятя меня толкнул за тележку, а сам пошёл, хоть и испужался. Волк ползёт по земле, скулит, плачет, в ноги тяте уткнулся. У него руки и опустились. Сколько живу, говорит, а такого никогда не видывал, не обошлось без ведьмака, как пить дать. Снял с себя пояс и трясучими руками стал узлы завязывать, а сам бормочет: «Господи помилуй, Господи помилуй…» И как набросит пояс с узлами на волка!

Колька вскочил и, размахивая руками, стал показывать, как отец набросил пояс.

— Ну?! А дальше-то что было, не томи! — заёрзал на месте Яшка.

— А дальше… Шкура у него расползалась на куски, а под нею человек оказался в солдатской гимнастёрке и сапогах. Очнулся, оглядел свои руки и заплакал. Так благодарил, часы свои серебряные тяте отдал. Важнецкие такие часы!

— А кто это был, Колька?

— Солдат на побывку домой шёл, заплутал и на ведьмака нарвался. Превратил его ведьмак в волколака… Как? Набросил волчью шкуру на спящего и заклинание сказал. Так человек волколаком стал. Вокруг своего села кружил, а подойти близко боялся — мужики бы прибили.

— Ух ты… ужасти какие, — выдохнул Ванятка.

— Умник распознал человека. Волчьего духу в нём не было.

— Не зря Умником назвали, — одобрил Яшка. — Про ярмарку, Колька, расскажи. Что там, карусели были? А палатки с пряниками и кренделями?

— Да какие там карусели! — скривился Колька. — В магазине пустые полки, одним керосином торгуют.

— Вот так ярмарка! — присвистнул Яшка.

— А что ж ты хочешь? Война, всем плохо.

Помолчали, задумались каждый о своём. Лёша задремал, привалившись к братикову плечу. Вдруг Ванятка испуганно схватил Яшку за руку.

— Яша, что это?

Из кустов с треском лезло что-то белое и лохматое.

— Это Зайка, не бойтесь. Она нас ищет, — сказал Лёшенька, стряхивая с себя сон.

— Как же она нас нашла? Вот умная кошка! — восхитился Ваня.

— Очень умная, мыша поймает и нам несёт, вроде как угощает, — погладил Зайку Яша.

Колька засмеялся:

— А ты этим мышом учительницу угостил?

Мальчишки повалились на песок, хохоча и держась за животы. Эхо прокатилось над тихой Волгой и замерло вдалеке.

Свадьба

Утро выдалось морозным. Возле станционного магазина стоял худой солдат в старенькой потёртой шинели, с тощей котомкой за спиной. Изучив вывеску, он решительно толкнул тяжёлую, обитую железом дверь. Та с трудом поддалась, и солдат очутился в темноватом помещении.

До войны это был богатый магазин, где к престольным праздникам продавали шоколад и лимоны. Теперь на пыльных полках лежали календари, фляги керосина, а по стенам висели хомуты.

— Как-то пусто у вас, — озадаченно сказал солдат, оглядывая прилавок.

— Да, — развёл руками хозяин, — хоть околевай.

— Гостинца сродственникам купить хотел… Три года сына не видел.

— Вона как! Три года, говоришь… Да погоди, найду для тебя кой-чего.

Хозяин открыл боковую дверь и зашуршал кульками.

— Привезли вчерась крупы и сахару чуток, мука картофельная есть…

— Давай всё, — обрадовался солдат.

Через несколько минут он шёл по шоссе, немного подволакивая ногу и сторонясь проезжающих саней. Вдруг позади фыркнула лошадь, послышалось: «Тпру, стой, милая!» — и незнакомый хрипловатый голос сказал:

— Никак Сапожниковых зять?

Солдат обернулся и увидел рыжую кобылу и бородатого возницу в санях.

— Он самый.

— А я смотрю: лицо как будто знакомое, — обрадовался возница. — Садись, доведу по-суседски. Я Антип, сусед ихний. Запамятовал, как тебя нарекли?

— Константином. Спасибо… нога разболелась. — Солдат с облегчением снял котомку и сел в сани.

— Но, Жозефина, пошла, родимая!

— Жозефина! — усмехнулся солдат — Кто же её так назвал?

— А что? Хорошее имя, — обернулся Антип. — У нас и Наполеон есть, дочка хозяйская придумала… Ты на побывку али как?

— Насовсем. После ранения чуть богу душу не отдал.

— Это хорошо, что насовсем… Скорее бы войне конец, без мужика в деревне худо. Кого убило, кого покалечило. Баба как лошадь всё на себе везёт, сама в оглоблю впрягается. Лошадей почти с каждого двора увели. У Михаила-то, хозяина, хотели племенного жеребца забрать, уговорил взять кобылу какую ни на есть.

— Моих сродственников давно видели? — переменил тему Константин.

— Вчерась видал, мы же суседи. Мальчонка твой здоров, вымахал — не узнать.

— Я его махоньким совсем оставил… Вдруг не признает меня?

— Что ты! Признает, конечно, не сумлевайся!

Антип немного подумал, порылся в мешке и вынул красную жестяную банку.

— Ну, стало быть, тебе нужнее. Держи, сыну отдашь, вроде как от тебя гостинец.

Банка была большая, ярко-красная, с золотыми буквами на глянцевом боку.

— «Монпансье из фруктовых и ягодных соков… Абрикосов и сыновья», — прочёл Константин. — Спасибо, дядя Антип.

— На здоровье. Признает, куда денется-то? Родная кровь… Давай, Жозефинушка, давай, голубушка, чуток осталось!

***

Полинка выпросила у матери красные лоскутки и шила почти всамделишные сапоги для кошки, как в книге сказок, которую Яшка принёс из школы.

— Четыре сапога надо, — настаивал Лёша, — Зайка не сможет на двух ногах ходить.

— А на картинке два! — возражала Полина, указывая на хитрого кота в сапогах со шпорами. — Лоскутков все равно только на два сапожка хватит.

Лёша застыл, прислушиваясь к чему-то, потом сказал, будто выдохнул:

— Тятя едет…

— Он на Крещение приедет, до Крещения эвон сколько! Мама, — повернулась Поля к матери, — Лёша говорит, что дядя Костя едет.

Мать посмотрела на отрывной календарь и сказала, отряхивая руки от муки:

— Нет, дочка, рано ещё братцу Константину. Он писал в письме, что в госпитале лежит, ногу лечит. С чего ты взял, баловник?

— Ему мама сказала, — встряла Полина.

— Я и сам знаю, он на лошади едет. Лошадь рыжая, с белым пятном на лбу. И дядя Антип с тятей… тот, с бородой который.

— Ну что ты, братец Константин на поезде должен… Царица Небесная, неужто и правда сегодня приедет? Поля, сходи-ка в курятник, собери яйца, коли есть — яишню сделаю. Совсем зимой не несутся, анафемы.

Мать поставила хлебы в печь, когда за окном стукнула калитка. Отворилась дверь, впустив морозное облако, и все увидели солдата в дверном проёме, будто в раме.

— Братец Константин… приехал…

Мамка в подоткнутой юбке, простоволосая, протянула навстречу руки. Чуть притупившаяся боль ударила с новой силой, подкатила комом к горлу, слёзы потекли прозрачными бусинками.

— Не уберегли мы Софьюшку, голубку нашу, корю себя за это… Как простудилась, так слегла и не встала больше… Мальчонка сиротой остался…

— Что ты, сестрица Вера, не кори себя. Я должен ноги тебе целовать за то, что ты Лёшку не бросила.

Константин подошёл, прихрамывая, неловко обнял. И не выдержал, заплакал на материном плече, вздрагивая и не утирая слез, не замечая трёх пар любопытных глаз, которые таращились на него из соседней комнатушки.

Лёшка оторвался от дверного косяка, подошёл и робко прильнул к отцовской ноге.

— Тебе маму жалко? — спросил он. — Не плачь, у неё больше ничего не болит.

— Лёшенька, ты знаешь, кто я?

— Знаю… Ты тятя.

— Ну вот и хорошо, Царица Небесная, — перекрестилась мать, улыбаясь сквозь слёзы, — признал…

Лёша получил в подарок трофейный нож с костяной ручкой и ту самую банку монпансье. Открыл жестяную крышку, и в избе сразу запахло рябиной, вишней, яблоками и ещё чем-то незнакомым, но очень приятным. Круглые разноцветные леденцы доверху заполняли банку и прижимали к стенке бумажный пакетик с яркой пасхальной открыткой. На картинке румяная девочка в жёлтом платье держала корзинку куриных яиц, а сверху располагалась надпись: «Христос Воскресе!» Открытку Лёша подарил Полине.

Обедали крупяной похлёбкой и редкостной яишней на молоке. Неторопливо пили чай с конфетами монпансье, катая во рту кисло-сладкие камешки.

Лёша украдкой рассматривал отца, открыто смотреть было почему-то стыдно. Глаза у тяти оказались добрыми, жесткие короткие волосы торчали, как ежовая шубка, и Лёше всё время хотелось их потрогать — не колючие ли?

На другое утро Константин был невесел, думал о чём-то своём, несколько раз порезался бритвой, когда брился перед маленьким зеркалом.

— Что-то ты смурной, братец Константин. Али спалось плохо? — спросила за чаем Вера.

— Я совсем не спал.

— Надо тебе мяты заварить, мята завсегда сон нагоняет.

Константин промолчал.

— К нему мама приходила, — тихо сказал Лёша.

— Господи помилуй! Лёшенька, ты иди с Полинкой поиграй, она книжку интересную покажет… Что же ты молчишь, братец Константин, что Софьюшка хотела?

— Испужался я сначала, как Софью увидел. Она просила Лёшку у тебя оставить, коли жениться захочу.

— Ты молодой, живое о живом думает, — отозвалась Вера.

— Ни о чём таком я не думаю, будем вдвоём жить. Потеплеет чуть — пойду дом в порядок приводить, пахать и сеять надо-тка. Чужой хлеб я есть не привык.

Вера пробовала возразить, что братец ни хлеба испечь, ни щей сварить не сможет. Да разве мужицкое это дело портки стирать и полы мыть?

— Ты научишь, сестрица Вера. С голоду не помрём. Так ведь, Лёшка? — подмигнул Константин.

— Так.

…Как только сошёл снег, Константин засобирался домой. Он загодя съездил с соседом в Андреевку, с бьющимся сердцем открыл дверь дома, в котором не был три года. Закрытые ставни не пропускали свет, в горнице было холодно и сыро.

Константин распахнул ставни — в окна ворвался солнечный свет, заиграл бликами на свадебной фотографии. На ней юная Софья в подвенечном платье стояла под руку с молодым безусым Константином.

Он снял фотографию со стены, отёр пыль рукавом и поцеловал холодное стекло:

— Будем дальше жить, Софья… Я и Лёшка.

Константин принёс дрова из поленницы, затопил печь. Дрова затрещали, оранжевые языки пламени жадно набросились на поленья, будто голодные. Он нагрел воды и целый день мыл, чистил, скрёб… Застелил чистым бельём кровати, разостлал домотканые дорожки по полу.

— Ну вот, теперь всё как при Софье было.

***

Вера тревожно следила, как Константин запихивает свои и Лёшкины вещи в мешок, потом не выдержала:

— Может, поживёшь у нас ещё, братец Константин?

— Пахать надо, земля ждать не будет, сестрица Вера.

— Оставь хотя бы Лёшеньку…

У Константина опустились руки.

— Вера, да ведь говорили уже. Я решил: Лёшка будет жить со мной.

— А коли женишься? Ты молодой, не будешь век один куковать.

— И не думаю об этом. А коли моей жене Лёшка придётся не по нраву, то мне такая не нужна.

Вера всплакнула, провожая Лёшеньку, и взяла слово с Константина немедленно известить её, если Лёша или сам братец заболеют, не дай бог, если помощь понадобится. Константин обещал.

Всё складывалось хорошо. Константин вспахал и засеял рожью свои полторы души земли — спасибо соседу, что выручил лошадью. Научился варить щи, кашу и другую нехитрую еду. Испечь хлеб никак не удавался ему, это оказалось целой премудростью. С квашнёй возиться — не мужицкое дело, права оказалась Вера.

За небольшую плату хлеб пекла соседка Матрёна, а дочка её, Феня, приносила утром пышный румяный каравай, завернутый в чистое полотенце.

Стала замечать Матрёна, что Феня всё самое лучшее надевает, когда к Константину идёт. Полусапожки жёлтые, кофточку новую, один раз на Пасху надёванную. У зеркала крутится, ленточки в косу вплетает.

«Невестится девка, — подумала Матрёна, — перед вдовцом колченогим прихорашивается. Ну уж нет, не для него ягодку растила!»

Она невольно нахмурилась. Бабка Клава, у которой не язык, а жало змеиное, шепнула, что Феня уходит в лес с Константином. Врёт, как пить дать, но следить надо.

— Феня, курей покорми и яйца собери, хлеб я сама отнесу.

— Маменька, да я уже оделась…

— Сказано — иди к курям!

Феня насупилась, нехотя сняла праздничные вещи и натянула будничные, вышла из избы.

…Ой, неспроста тревожилась Матрёна. Дочка-то выросла на загляденье: личиком пригожая, рослая, статная, коса золотистая в руку толщиной. Как было Константину не залюбоваться такой красавицей? Каждый день приходила Феня, хлеб приносила, во всё лучшее одевалась будто на праздник какой собралась. Краснела и ещё пригожее делалась, когда с ней ласково разговаривал Константин.

Он предложил как-то:

— Может, чайку с нами, Аграфена Ивановна?

Феня согласилась на чай, присела на краешек лавки. Она застенчиво пила и не знала, куда девать глаза.

— Грибов нынче много… — сказал Константин. — Люблю грибки! Завтра надо будет наведаться в лесок. Хотите со мной по грибы, Аграфена Ивановна?

Фенечка вспыхнула как маков цвет. Грибов ещё нету, если только сморчки какие попадались. Ну а что? Сморчки — вкусные грибы, ежели их в сметане…

Феня кивнула, бросила на Константина сияющий взгляд. Сердечко у неё так и трепетало.

На другой день Фенечка сказала матери, что пойдёт с подружками погулять, а сама отправилась в лес с Константином. Вернулась с припухшими губами, словно опьяневшая.

***

После сенокоса Вера решила проведать зятя и Лёшеньку. Сговорилась с Антипом, чтобы подбросил её до развилки, тот не отказал.

— И я с тобой! — вскинулась Поля.

— Я рано поеду, ты ведь засоня, спять ещё будешь.

— Ты, мамка, только разбуди, я встану.

Наскоро пили чай, разговаривали шёпотом, чтобы не тревожить Яшку. Поля, наряженная в розовое ситцевое платье, чинно сидела на скамейке, боялась испачкать и измять свой наряд. Осторожно трогала мочки ушей, в которых красовались мамкины бирюзовые серёжки.

— Жозефина! — обрадовалась Полинка, увидев в окно рыжую лошадь у ворот. — Мама, идём скорей, дядя Антип приехал.

И первая выскочила на крыльцо, побежала угощать свою любимицу припрятанным кусочком сахара. Вера подхватила корзину с ржаными пирожками и кринкой сметаны и вышла, тихо притворив дверь.

…От развилки до деревни с версту ходу. Полинка собирала цветы по обочинам, ловила струящихся возле самого лица бабочек.

— Мам, а ты знаешь, куда идти? — забеспокоилась она.

— Конечно, я же здесь, в Андреевке, выросла. Ребятами мы куда только не забредали… Вот уже и околица. То-то братец Константин обрадуется нам!

***

На чистом сосновом столе кипел самовар, лежала горкой варёная картошка, ломти хлеба и перья зелёного лука.

— Тятя, ещё две чашки поставь. К нам идут мама Вера и Поля, — сказал Лёша.

— С чего ты взял?

— Чувствую. Вот здесь чувствую. — Лёшка приложил ладонь к груди.

Константин нахмурился. Где-то в дальних уголках души он ревновал сына к свояченице, но даже самому себе не хотел признаваться в этом.

— Сестрица Вера тебе тётя. А мама — Софья. Или ты уже забыл мамку?

— Мне мама Соня сказала, что у меня всегда будут две мамы. И маму я не забыл, это ты её редко вспоминаешь!

Лёша отвернулся и стал колупать картошку.

Ошарашенный Константин уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы отчитать сына как следует, но передумал: на крыльце послышались голоса и топот ног.

— Это мама Вера!

Вера вошла в дом и с порога перекрестилась на икону.

— Здравствуй, братец Константин! Здравствуй, Лёшенька!

Через мгновенье Лёша висел у неё на шее, Вера обнимала его, смеялась и плакала.

— Я знал, что ты придёшь, ещё вчера знал!

— Таки знал? Ну и хорошо! Как же ты вырос, тятьку догоняешь! Как вы, живы-здоровы? Ну и слава богу!

Пили чай с пирожками, рассказывали новости. Вера получила от мужа Егора долгожданное письмо, Константин скоро будет работать кузнецом, это дело для него привычное. Нога меньше болит, только к дождю ноет.

Лёша доедал пятый пирожок, макая его в сметану, пил чай, экономно откусывая от кусочка сахара. У Веры сжалось сердце: небось голодный ходит.

Полинка с Лёшей насытились и побежали во двор кормить кур и смотреть Зайку в чулане, которая намедни принесла пятерых котяток: трёх белых и двух пятнистых.

Котята спали возле матери-кошки, она почти не отходила от них.

— Я ей сюда приношу молоко, — сказал Лёша.

— Какие маленькие, хорошенькие! — умилилась Полинка. — Как ты их назвал?

— Зайчатами. Раз кошка — Зайка, то котята — Зайчата!

***

В окне мелькнул пёстрый сарафан, зашуршало и затопало в сенях.

— Феня хлеб несёт, — ответил Константин на удивлённый взгляд свояченицы.

Феня вошла без стука, прижимая к груди каравай в полотенце. Смутилась, увидев Веру, и хотела сразу уйти, но её приветливо пригласили к столу.

Феня робко присела на лавку, приняла у Константина чашку. Пила пустой чай, делая вид, что очень заинтересована вышивкой на занавесках.

— Фенечка, сахар возьми и пирожок… удались мне они нынче.

Стесняясь, Феня надкусила пирожок. Вера украдкой наблюдала за ней. Хороша девка, что говорить. Золотистая коса через плечо, веснушки на милом лице, широкий сарафан не скрывал пополневшей фигуры.

«Тяжёлая», — определила Вера.

— Что же ты, Феня, Яшку моего не дождалась? Я-то думала, что невеста наша растёт, а ты вперёд замуж выскочила. Когда же успела?

— Что вы, тётенька Вера. Мама говорит, что рано мне, — поперхнулась и залилась краской Феня. Она торопливо попрощалась и попятилась к выходу, Вера видела, как Феня мучительно втягивает живот.

Константин сидел неестественно прямо, будто аршин проглотил, потом выговорил:

— С чего ты взяла, что Феня замуж вышла, сестрица Вера?

— Да ни с чего, просто подумалось.

— Да она завсегда в теле была, — облегчённо выдохнул Константин.

Вера промолчала и подумала: «Что-то вертишься ты как уж на сковородке, братец Константин. Неспроста это, ой неспроста…»

***

По молодости Феня не сразу поняла, что затяжелела, а потом испугалась страшно и не осмелилась признаться Константину. Как ни таилась она, нося широкие сарафаны и подвязывая живот полотенцем, Матрёна беременность всё же заметила.

Феня сидела на лавке с каким-то рукоделием и вдруг замерла, прислушиваясь к толчкам внутри себя. На лице засветилась тихая улыбка, Феня не замечала, что мать сверлит её взглядом.

Матрёна подскочила к дочери и рывком задрала подол, та и ахнуть не успела.

— Сучка… — прошипела Матрёна, увидев круглый живот. — Дофорсилась, догулялась, вертихвостка окаянная! Кто?! Отвечай, кто?! Этот колченогий?!

Феня плакала и закрывалась от пощёчин руками. В сердцах оттаскала Матрёна за косу беспутную дочь, сдёрнула с гвоздя кнут.

— Маменька, маменька, ты куда?

— Знаю куда!

Шипя и булькая, как кипящий самовар, Матрёна ворвалась в дом к Константину. Тот уставился на гостью недоумением, переводя взгляд с кнута на её красную физиономию.

— За коровой собралась, тётка Матрёна?

— Я тебе покажу корову, ирод ты жеребячий! Обрюхатил девку, ей шешнадцатый годок всего! Баб тебе мало, кобелю колченогому?! Живот на нос лезет у Феньки!

Константин опешил:

— Да, может, почудилось тебе, тётя Матрёна? Феня завсегда справная была, в теле.

— Почудилось?! — взвилась Матрёна. — Вот я тебя кнутом отделаю, как мне почудилось! Ой, горе мне, позор на мою головушку! Что Ивану-то скажу, как с войны придёт?

— Повенчаемся мы с Феней, если надо, — после молчания хмуро обронил Константин. — Коли такое дело, то я не отказываюсь, ежели она согласна.

— Куды ж ей деваться теперь с животом? — сразу остывая и успокаиваясь, проворчала Матрёна. — Приходи, поговорим.

***

Константин с Феней обвенчались в маленькой сельской церкви. После венчания было застолье с угощением и с большим трудом добытой водкой. Гости пили, закусывали яичницей и жареной рыбой, мясным и капустным пирогом.

У Константина на лице читалась растерянность, как будто он только проснулся и не понимал, что происходит. Феня, румяная и счастливая, в белом платье, украшенном по подолу мелкими цветочками, подкладывала мужу на тарелку то кусок рыбы, то картофелину, смотрела влюблёнными глазами.

Гости то и дело поглядывали на молчаливого Лёшу, ковыряющего вилкой яичницу, а один подвыпивший Матрёнин родственник всё приставал:

— Что, Лёшка, новая мамка у тебя теперь, да? Чего молчишь? Али ты немтырь?

Лёша промолчал, перевёл взгляд на стену, где раньше висела свадебная фотография. Теперь её не было, как видно, Матрёна подсуетилась и сняла. Лёшка тяжело вздохнул, нахлобучил картуз и вышел из дома.

На улице текла своя жизнь. Здесь можно было на минутку забыть, что тятя женился, не смотреть на этих любопытных гостей. Мальчишки за канавой играли в куру, счастливые; бабы с вёдрами толпились у колодца, набирали воду и сплетничали. Мимо проехала рыжая лошадь, запряжённая в повозку. Возница приветливо кивнул и махнул Лёшке рукой. Да это же Антип!

— Дядя Антип!

— Лёша! Иди сюда, на-ка гостинчика, лисичка передала! — улыбнулся в бороду Антип и протянул кулёчек орехов. Покосился на открытые окна, из которых неслась песня про молодого влюблённого ямщика, удивился: — Что ли праздник какой отмечают?

— Тятя женился… гуляют.

— Ну-у? Хм… что ж, бывает. Зайти надо, поздравить молодых. Подержи лошадь, Лёшка.

Тот взял Жозефину под уздцы.

— Хлебца хочешь? — Лёша вытащил из кармана краюшку, и лошадь приняла хлеб мягкими губами с ладони.

Антип вернулся, вытирая рукавом рот, видно, Матрёна за здоровье новобрачных поднесла рюмку водки.

— Ну что, Лёшка, соскучился по Яшке и Полинке? А то поехали со мной, погостишь немного. Вера Семёновна будет рада, она завсегда приветы тебе передаёт.

— А можно?

— Тятька твой разрешил… Ну как, едешь?

Лёша не стал возвращаться в дом, мигом забрался в повозку: вдруг дядька Антип передумает?

— Но-о, Жозефинушка, пошла, родимая!

Лошадь послушно тронулась.

…Они приехали в самый разгар уборки: Яшка гонял голиком грязную воду, Вера в подоткнутой юбке и опорках мыла полы.

Обернулась на стук, прищурилась:

— Господи, Лёшенька! С братцем Константином что-то стряслось?

— Ну что ты, Семёновна, почему сразу стряслось? Соскучился мальчонка, погостить приехал, — успокоил Антип, входя в дом и крестясь на образа.

— Ну слава тебе… А мы-то как соскучились!

Вера вытерла руки фартуком и поцеловала Лёшеньку.

— Яков, посмотри не отвязалась ли кобыла, а Лексей тебе подсобит. Мне с матерью поговорить надо, — подмигнул конюх.

— Проходите, Антип Николаич, — спохватилась Вера, — чаю попьём, самоварчик ещё не остыл.

Она засуетилась возле пузатого самовара в медалях, а Антип тем временем рассказал новости.

— Женился, значит, а мне молчок, — с горечью заключила Вера. — Я видела Феню, догадалась, что тяжёлая она.

— Ты его не осуждай, Вера Семёновна.

— Господь с вами, я не осуждаю. Живое тянется к живому, не век ему одному куковать. А с Лёшей-то как теперь быть?

— Поговорите с ним, решите… Феня — девка добрая, обижать мальчонку не станет. А Матрёну ты хорошо знаешь? — спросил Антип и отхлебнул из чашки.

— Матрёшку-то? Конечно. Девчонками бегали, играли вместе. Как детки родились, так уговор у нас шутейный был, чтобы поженить моего Яшку и её Феню.

— Не дождалась она твоего Якова, долго раздумывал, — усмехнулся Антип. — Ну, мне пора. Спасибо за чай.

— Да что вы, Антип Николаич, вам за Лёшеньку спасибо, душа не на месте, когда он далеко.

Зайка

Не о такой доле мечтала для единственной своей дочери Матрёна. Она давно лелеяла мечту отправить Феню в Питер на попечение своего дядьки, хоть и старого, но крепкого мужика, тот обещал пристроить Феню ученицей к портнихе. Выучилась бы, стала портнихой, а при такой внешности и при хорошей одёжке непременно нашла бы мужа хорошего и богатого. Как барыня жила бы, кофий с сахаром пила.

Всё прахом пошло. Понесла от вдовца-калеки, а вдовец ещё и с хвостом. И что хорошего в этом мальчишке люди находят? Обычный босяк, а бабы млеют: Лёшенька да Лёшенька… Тьфу! Но хоть вой, хоть кричи, а позор-то прикрыть надо, пузо на нос лезет у Феньки. Ох…

Матрёна перебирала сундук, перетряхивала костюмы и юбки, пересыпанные нафталином. Простенькое лицо её с носом-пуговкой и маленькими бесцветными глазками было красно и сердито. Как зло посмотрел на Матрёну зять, когда она только намекнула, что Лёшку надо насовсем у Верки оставить. Как изменился в лице, когда не увидел свадебной фотографии на стене!

— Вы, мамаша, не забывайте, что это дом Софьи и Лексея. И здесь вы нитку с места на место переложить не смеете. Иначе… — указал Константин на икону, — вот бог, а вот — порог.

Матрёна от изумления онемела. Вот так зять, вот так тихоня! Как не похож был тот прежний Константин, которому она кнутом грозила, на теперешнего, с колючими глазами. От этого взгляда Матрёне холодно стало. А Феня заглянула к матери вечером и только добавила масла в огонь. Виновато опустив глаза и теребя косу, сказала, чтобы Матрёна пока не приходила к ним, в чужой монастырь, мол, не ходят со своим уставом.

— Кобель колченогий, ирод голоштанный! Он в ногах валяться у меня должен! Если б не он, жила бы ты барыней, чай да кофий с шоколадом пила, в шелку-бархате ходила!

— Ах, маменька, перестань. Сроду бы я не поехала в энтот Питер.

— Дура, как есть дура! Нашла бы жениха богатого, не то что этот беспартошный!

Феня поморщилась. Про богатых питерских женихов мать твердила давно, как будто поджидали эти женихи Феню на каждом углу. Сейчас-то зачем о них говорить, если Костя — законный муж, когда его ребёнок в животе барахтается.

Феня охнула, присела на лавку, держась за живот.

— Что? — встревожилась Матрёна. — Болит? Дай посмотрю… Живот-то какой большой… парнишка будет, к Рождеству принесёшь.

К дочери она ходить не перестала, да и странно это: живут по соседству, а ей и за солью не зайди! Где ж это видано? И дочке помочь по хозяйству надо, с животом-то тяжело… Матрёна выкинула из головы слова зятя, но шарила по дому и наводила свои порядки, когда Константина не было, только свадебную фотографию трогать не смела.

Мотря сновала по чулану, заглянула в ларь с мукой, в бочонки с соленьями, в мешки с зерном. На сундуке лежала кошка с котятами, не спускала с Матрёны мерцающих глаз. Четверо котят спали, уткнувшись носиками в материнское брюшко. Матрёна приблизилась к сундуку, губу оттопырила.

— Эк наплодила! Куды их теперь девать прикажешь? Фенька жалостливая, потопить не смогёт. Надо-тка в мешок — и потопить, пока никого нет… А пятый где? Пятеро же было…

Зайка настороженно следила за Матрёной, чуя опасность, и когда та попыталась взять белого котёнка, кошка выгнулась дугой, зашипела и вцепилась когтями и зубами в чужие руки, неприятно пахнущие солёным. Матрёна вскрикнула.

Через несколько минут она торопливо шла с мешком по тропинке, ведущей к Волге. Руки в глубоких царапинах саднили и кровоточили.

— Экая тварь, руки-то как уделала! — плакала и причитала Мотря.

Очутившись на берегу, она сунула камень в мешок, крепко завязала верёвкой, размахнулась и швырнула его в реку. Тяжелый мешок сразу пошёл ко дну, на поверхности появились пузыри и вскоре пропали. Матрёна постояла недолго, помыла окровавленные руки в речной воде, вытерла фартуком и повернула к дому.

…Феня подоила козу, процедила молоко и отлила немного в миску для кошки.

— Кис-кис, Зайка, иди сюда!

Кошка не отзывалась. Она не спрыгнула со своего места, не заурчала ласково, не стала бодать головой Фенины ноги. Зайка лапами подмяла под себя единственного котёнка с пятнышком между ушей, мордочка её была мокрой от слёз. Феня охнула, опустилась на пол, поражённая страшной догадкой.

— Господи, что же будет теперь?

***

Матрёна сердито гремела плошками в тазу.

— Да чё я такого сделала? Завсегда котят топили, куды же их девать? Я же тебе помочь хотела! Ворвалась, шипишь на мать, словно змея, окстись!

Феня нервно заплетала и расплетала косу.

— Я не просила! Козлиха хотела котёнка, тётка Агафья уже выбрала, и Кривоухов просил. Ты пошто у меня не узнала? Лёшенька эту кошку любит, котят Зайчатами назвал, он же меня ненавидеть будет теперь!

— Много чести перед сопляком танцы вытанцовывать! — в сердцах швырнула полотенце Матрёна. — Кланяться ещё будешь ему!

— А ежели меня Костя выгонит? — Феня оставила в покое косу. — Что тогда?

— Из-за котят, что ли? Дура ты, Фенька!

— Я у тебя, маменька, завсегда в дурах хожу.

Феня с трудом поднялась, придерживая живот, и направилась к двери.

***

У Сапожниковых садились ужинать. На столе исходила сытным паром гороховая каша, мать нарезала большими ломтями ржаной хлеб. Яшка заваривал в большой миске кисель, выпросив у матери крахмалу. Раздавил в миске горсть вишни, пустил туда струйку крутого кипятка из самовара. Кисель загустел, из мутного стал прозрачным и ярко-красным.

Яшка попробовал и скривился:

— Кислятина! Мам, а сахарцу дашь?

— Останный кончился, — ответила мать, — в лавке один керосин продают.

— Мы и без сахара съедим, нам и так вкусно, — заверила Полинка. Она расставила на столе тарелки, разлила по чашкам кисель.

Перекрестившись на икону, сели за стол. Застучали ложки. Гороховая каша быстро убывала, хлеб как по волшебству исчез со стола, даже кислый кисель стал как будто слаще.

Лёша вдруг перестал есть и застыл, к чему-то прислушиваясь. Глаза его широко раскрылись, ужас и отчаянье исказили личико.

— Мама! Мама!

— Что случилось? Царица Небесная! — испугалась мать, поспешно подходя и крестя Лёшу.

Тот вцепился в её платье и кричал:

— Мама, она утопила Зайчат! Тётка Матрёна убила котят!

— Нет-нет, что ты, Лёшенька… Она не могла, что это тебе почудилось?

— Я слышу, как они пищат в мешке, я вижу, как они умирают, как плачет Зайка… — Лёша зажал руками уши. — Я не могу! Я больше никогда туда не вернусь, забери меня насовсем, мама Вера!

…Добрый мужик на попутке согласился подвезти их до развилки. Обрадованный возможностью почесать языком, он всю дорогу трещал сорокой. Попутчики оказались аховыми собеседниками: мать отвечала односложно и невпопад, а Лёша отмалчивался.

— Сын-то у тебя балагур — прямо не заткнуть, — пошутил возница.

— Да уж… — не сразу отозвалась мать.

У развилки они сошли, не забыв свою плетёную корзину с крышкой, и побрели знакомой дорогой.

***

Весёлый растрёпанный Константин без рубахи колол дрова, простоволосая Феня в синем сарафане складывала их в поленницу под навес.

— Много не бери, не надрывайся, — глянул на неё Константин.

Феня засветилась:

— Какой ты заботливый, бережёшь меня. Я по два полешка всего, Костенька.

Они были так увлечены, что не замечали никого вокруг, матери пришлось громко поздороваться.

— Бог в помощь, братец Константин!

Константин отбросил топор, расцеловался со свояченицей. Лёшка уклонился от отцовских объятий и побежал в чулан.

На сундуке Зайка вылизывала единственного спасшегося котёнка. Лёша вытер слёзы, расстелил на дне корзины чистую тряпку, переложил в неё кошку и Зайчонка.

— Больше вас никто не обидит.

Прикрыл крышку плетюхи и пошёл в дом собирать свои вещи. Лёшка слышал, как во дворе что-то негромко говорила мать, как всхлипнула Феня. Как взревел Константин: «Убью курву!»

Лёша обернулся:

— Мама, тятя сказал, что убьёт её…

За столом сидела Софья в голубом подвенечном платье.

— Нет, сынок, не бойся. Не убьёт, — прошелестело в ответ.

Лёша подошёл к стене и снял фотографию, на которой улыбались счастливые отец и мама, сунул в мешок. С трудом потащил вещи к выходу и сказал:

— Ну вот, мама Соня, я готов.

***

Мать с Лёшей не вернулись к вечеру. Яшка встретил из стада корову, попробовал было подоить, но Зорька — корова с норовом, не признавала ничьих рук, кроме материных, могла и лягнуть, аж искры сыпались из глаз. И когда Зорька стала коситься и беспокойно переступать ногами, Яшка испугался и отошёл.

Они с Полей поужинали щами с капустой, напились чаю с хлебом. Яшка засветил лампу и устроился за столом с книгой, выпрошенной закадычным приятелем Ванькой у дочки школьного учителя.

Поля заскучала.

— Яша, читай и мне тоже, — попросила она.

— Ещё чего! Я люблю молча читать.

— Пожалуйста… Мне скучно и боязно так сидеть. Вдруг мама не придёт?

— Вот дурища. Как же не придёт, придёт обязательно! Лёшка с ней, она не одна, — успокоил Яшка. — Ладно, слушай… Интересная книжка, «Таинственный остров» называется…

Яшка читал, Поля слушала, подперев щеку ладонью, и изредка задавала вопросы.

— А что такое воздушный шар? А балласт? Имена-то какие чудные, разве такие бывают?

— Полистай книжку, тут картинки есть. Я посмотрю, не идёт ли мамка.

Поля забралась с ногами на лавку и зашелестела страницами, а Яшка вышел в сени. Он довольно долго стоял за калиткой, пока не заметил две белеющие в темноте фигуры — большую и маленькую.

Яшка с хмурым видом, не показывая облегчения и радости, забрал у Лёши корзину.

— Мамка, что так долго?

— Да почти всю дорогу пешком шли, умаялись. Вы-то как, поели? А корову загнали?

— Загнали. Я подоить хотел, а она как зачнёт ногами топать, я и бросил.

— Она такая у меня, с характером, — устало улыбнулась мать. — Ставь самовар, Яша, сейчас будем чай пить.

В избе Лёша открыл крышку корзины. Зайка смотрела настороженно, но потом успокоилась, выпрыгнула из плетюхи, с наслаждением потянулась, аж дрожь пошла по её телу, и принялась лакать молоко из блюдца, подставленного Полинкой.

— Ой, котёнок, — обрадовалась Поля, заглядывая в корзину. — Мам, он один?

— Да, один остался. Не трогай его, дочка, пусть там лежит. Садись к столу… Смотрите-ка, Феня вам что передала, — вспомнила вдруг мать, — и где только раздобыла такое богатство?

Она достала из узелка бумажный пакетик, развернула серую бумагу, в которую заворачивали товары в лавках, и положила на стол три огненно-красных петушка на длинных лучинках. Яшка спрятал леденец на потом для Поли, а Лёша не притронулся к угощению.

— Бери, Лёшенька, это не Матрёна, это Фенечка дала, не сумлевайся, — сказала мать. — Яша, я к тётке Анисье схожу. Вы меня не ждите, ложитесь спать…

Она набросила шаль и направилась к двери.

***

Домик Анисьи стоял первым на улице, в окнах за белыми вышитыми занавесками горел свет — хозяева не спали. Вера бесшумно проскользнула в калитку. Дворовой пёс Шарик выскочил из конуры, звеня цепью, принялся было брехать, но узнал гостью и завилял хвостом.

Вера осторожно постучала в окошко, потом в дверь.

— Веруша? Что стряслось? — испугалась Анисья.

— Нет, ничего не случилось, я так… посоветоваться с тобой надо. Твои-то спят уже?

— Спят, умаялись. Ну говори… с чем советоваться пришла? — Анисья бросила быстрый взгляд на расстроенное лицо подруги, пододвинула табурет.

Вера начала тихо рассказывать, вздыхая и вытирая глаза уголком платка.

— Матерь Божья! Убил! Зарубил топором, поэтому на тебе лица нет! — ахнула Анисья.

— Нет-нет! Боже упаси! Матрёна в сарае закрылась, там орала дурниной. Константин в сердцах стол в избе изрубил… Мы уже домой идти хотели, да Феня уговорила остаться. Жалко мне её.

Вера вспомнила, как Феня неловко совала пакетик с леденцами: «Возьмите, тётенька Вера, это для ваших деток и Лёшеньки. Пусть не серчает на меня».

— А может, Матрёна нарочно утопила котят, чтобы Лёша обиделся и остался у тебя? — догадалась Анисья.

— Да кто её знает? Для Лёшеньки эта кошка — драгоценность великая. Софьюшка, Царство Небесное, её котёночком махоньким взяла.

— Дитё он ещё. Успокоится, дай срок.

— Дай-то бог, Аниса. Вот рассказала тебе, и на душе легче стало.

Вера посмотрела на ходики, спохватилась, торопливо попрощалась и ушла.

Анисье было жарко, она ходила по избе, пила воду, заглянула в квашню, обмяла тесто. Рядом вертелся полосатый кот, бодал головой ноги, щекотал усами.

— Мам, а хорошо, что у нас кот, а не кошка, — раздался голос, и с печки свесилась лохматая голова сына Ваньки.

— Ваня! — ахнула Анисья. — Ты что, не спал?

— А что? Хоть спал, хоть не спал, мне Яшка всё равно расскажет!

— Горе моё! Не болтай о том, что слышал.

Ванька повозился, укладываясь поудобнее, и вскоре заснул под убаюкивающее пение сверчка.

***

Отсидевшись в сарае, Матрёна только с наступлением темноты осмелилась выйти наружу. Часто оглядываясь и осеняя себя крёстным знамением, она пробралась в избу, заперлась на все засовы и перевела дух.

Изрубленные Константином останки стола были разбросаны по полу.

— Зятюшка дорогой постарался, — всплеснула руками Матрёна, — чтоб ему, ироду, на том свете дрова рубить! А это что за мешок? Оська щук наловил, что ли, как я наказывала?

Затянутый верёвкой мокрый мешок лежал на лавке, источая слабый запах реки, на пол натекла лужа. Матрёна обрезала верёвку кухонным ножом, запустила в мешок руку, но сразу же с воплем отдёрнула, потому что нащупала не гладких чешуйчатых щук, а комочки мокрой шерсти. Мешок ожил, зашевелился, из него выпал камень, громко стукнув о пол, а потом на дрожащих крошечных лапках один за другим на лавку выползли мокрые котята.

— Матерь Божья, заступница, не оставь меня, грешницу! Ы-ы-ы-ы-ы… — завыла Матрёна.

Она метнулась к двери, трясущимися руками пытаясь совладать с запорами, и услышала позади тихий смех. Замки не открывались, будто намертво приклеенные. Матрёна обернулась, и волосы зашевелились у неё под платком. У окна стояла Софья и смотрела строго и насмешливо.

Эти руки Матрёна видела покойно сложенными на груди. В это голубое подвенечное платье обрядили Софью в последний раз. Матрёна всхрапнула и кулем свалилась на пол.

…На другое утро Полинка выскочила к колодцу за водой, но быстро вернулась, бережно держа в переднике четырёх котят.

— Мама, смотри, они под дверью пищали, а Зайка их вылизывала. Кто-то подбросил. Давай оставим себе? Мы с Лёшей их потом раздадим, честное слово! Давай, а? Смотри, как Зайка радуется. Так можно? Можно? Спасибочко, мама!

Близнецы

После Покрова, когда выпал первый лёгкий снег, у Фени раньше срока начались роды. Испуганный Константин послал за бабкой-повитухой, и к ночи появились на свет девочки-двойняшки.

Маленькие, с красной кожей, тонкими ручками и ножками, они не кричали, как другие младенцы, а только слабо пищали.

— Окрестить надо-тка, — посоветовала повитуха, туго пеленая новорождённых, — чисто лягушата, гляди-ка. Кабы не померли…

Измученная тяжёлыми родами Феня громко всхлипнула, а Константин сердито оборвал бабку:

— Говори, да не заговаривайся!

— Божья воля на всё, хоть говори, хоть не говори, — начала оправдываться повитуха.

Новорождённые не померли, но были такими крохотными и слабенькими, что у Фени всякий раз ёкало сердце, когда она подходила к зыбкам, подвешенным к матице. Одна из близняшек временами начинала задыхаться, чем пугала Феню до смерти.

Приходила Матрёна, смотрела на внучек с брезгливой жалостью, но молчала, не говорила того, что вертелось на кончике языка: вдруг Софья за Константина обидится и снова придёт?

Феня терпеливо, с любовью выхаживала дочек: пеленала в старые нагретые платья, чтобы дать свою силу, купала в отваре трав. Она похудела и осунулась, а от усталости иногда засыпала за столом с куском хлеба во рту. Константин теперь работал в кузне и появлялся дома затемно. Феня разрывалась между дочками и хозяйством и сходила с ума от отчаяния.

***

Вера сшила Полинке платье из своей шерстяной юбки — дочка собиралась в первый класс. Подруга Варя подарила ей чудесный всамделишный ранец, не беда, что немного потёртый. Лёшка как увидел, так потребовал, чтобы его тоже записали в школу. Он даже разревелся от досады, когда учительница велела подождать годок-другой, узнав, сколько Лёшке лет.

Проводив старших на занятия и переделав работу по дому, Вера усаживалась за кросны ткать полотно для продажи. Лёшка заворожённо следил за мелькающими руками, за тем, как из ниток получается гладкая красивая ткань.

Вера изредка бросала взгляды на Лёшеньку.

«Чисто херувим, — думалось ей, — глазки ясные, кудри льняные… Господи, как на Софьюшку похож! Сестра, Царствие ей Небесное, права была. Фенечка хоть и добрая девка, но был бы Лёшка нянькой при близняшках, как ни крути».

На другое утро Вера с Антипом поехала в Андреевку проведать «своих», как она называла Константина и Феню. Едва переступив порог, увидела Матрёну, подметающую голиком пол. Несколько долгих секунд длилось молчание, потом Вера нашла в себе силы поздороваться.

— На беленько, Матрёна! А где же Фенечка?

— Спасибочко. Фенька с близнятами к доктору поехала. Недоноски они у ей, Фенька должна была к Рождеству родить, а она посля Покрова… Плачут и плачут, цыцку не сосут. Одна синеет и дохнуть не может.

— Господи! Спаси и сохрани, Царица Небесная! Бедная Фенечка! — перекрестилась Вера.

Она заметила грязную посуду и пелёнки, надела фартук поверх выходной одежды и принялась за работу. Вскоре дом засиял чистотой.

Хлопнула дверь — это вернулась Феня, прижимая к себе два попискивающих свертка в одеялах. Глаза у Фени были красные, нос опух.

Вера забрала близняшек у Фени и спросила, заглядывая в глаза:

— Что доктор сказал, Фенечка?

Та прямо в шубейке и шали повалилась на лавку и заплакала навзрыд. Из неразборчивого рассказа выходило, что Фенины дочки, может, и выживут, если не помрут вскорости. А коли выживут, то не смогут сами ходить, говорить и есть.

Наступило молчание, прерываемое лишь рыданиями.

— Деток распеленать надо-тка, — наконец проговорила Вера. — Как назвали-то?

— Елизавета и Татьяна, как по святцам, — ответила Матрёна.

— Хорошо… Согрей самовар, Матрёша, я схожу кой-куда, потом чай будем пить. Фенечка, не плачь, живы будут твои детки, мне Лёша сказал, — покривила душой Вера.

***

Много лет назад случилась эта история, когда замёрз в степи деревенский мужик Михаил. Он с обозом поехал на зимнюю ярмарку, дорога была дальней. На обратном пути разыгралась метель, да такая, что за пеленой снежинок Михаил не видел лошадиной головы. Отстав от обоза, он сбился с пути и несколько дней плутал по степи. Деревенские мужики отправились на поиски, но товарища не нашли.

Жена Михаила от отчаяния обратилась к бабке-гадалке.

— Пока жив, — сказала вещунья, — но, миленькая моя, он скоро умрёт. Такая уж судьба…

Лошадь сама нашла дорогу и привезла к дому сани с полуживым Михаилом. Его занесли в натопленную избу, где он умер от сердечного припадка на глазах у жены и одиннадцатилетней дочери.

У дочери Михаила, Прасковьи, открылся дар лечить людей и животных. Земля слухами полнится, и к Паране потянулась вереница болящих из окрестных деревень.

Прасковья была очень богобоязненной, она с паломниками пешком дошла до Иерусалима и обратно. Со Святой Земли привезла несколько камешков. Белый камень удивительно напоминал миниатюрное человеческое ухо, а четыре бежевых были похожи на фаланги пальцев руки. Прасковья говорила, что эти камни ей помогают лечить.

Именно к Прасковье направилась Вера за помощью.

— Попробую помочь, — пообещала Прасковья, — к ночи приду. Никого в избе не должно быть, кроме тебя и дитятей.

— Спасибо вам, Прасковья Михайловна. Век не забуду, как вы моему Яшке помогли, — поклонилась Вера.

— На здоровье. Не заикается больше Яшенька?

— И-и-и-и, даже не помнит, что было такое!

***

Обряд провели ночью.

Прасковья вышла во двор и заглянула в открытое окно:

— Кто у тебя, кума, в избе?

— Я, кума Вера,

— Более никого?

— Не одна, кумушка, не одна. Прицепилось ко мне горе горькое, сухотка поганая, — ответила Вера, как её научили.

— Так ты выкинь её ко мне!

— Не могу. Если выкину её, поганую, то и детей-чад придётся выкинуть: она в них сидит.

— А ты их, детей-то, запеки в печи, сухотка выйдет из них, — сказала Прасковьи.

Вера положила на хлебную лопату одну из близняшек и отправила в остывшую печь, затем то же проделала со второй.

Знахарка обошла кругом дом и заглянула в окно:

— Ты что, кума, делаешь?

— Сухотку запекаю.

— Смотри, кума, не запекла бы и Таньку с Лизкой.

— А что, не пожалею и Таньку с Лизкой, лишь бы сухотку изжить.

— Сухотку запекай, а Таню с Лизой мне продай.

Прасковья протянула в окно две монеты, и Вера подала Таню и Лизу. Так они проделали трижды.

На третий раз знахарка унесла девочек к себе, а утром вернула их, спящих.

— Так спокойно спят! — изумилась Феня, укладывая близняшек в зыбки.

— Даже не гугукнули за всю ночь, поправятся с Божьей помощью, — улыбнулась Прасковья.

— Слава тебе, Царица Небесная! — осенила себя крестом Вера. — Фенечка, мне домой пора, дети одни домовничали.

— Тётенька Вера, останьтесь на чай, я самоварчик согрею.

Но Вера мягко отказалась, надела тулуп и шаль и с Прасковьей под руку пошла по тропинке к воротам. Феня смотрела из окна вслед, потом внезапно почувствовала страшную усталость. Лиза и Таня спокойно спали, улыбаясь чему-то во сне.

— Должно быть, ангелы снятся…

Феня легла на кровать, откинув нарядное покрывало, и мгновенно заснула, едва голова коснулась подушки.

Письмо

Новость о том, что в Питере революция, что царь Николай и его брат отреклись от престола, принёс в деревню вернувшийся из столицы коннозаводчик Михаил. Хоть и не слишком жаловали бабы и мужики царя, но эта весть их напугала.

— Как же без царя-то? — вслух думала мать. — А может, брешут, что отрёкся?

— Не, не брешут, — на минутку задумался Яшка. — Хозяин мельни Мухин третьего дня календари с царём сжёг.

— Матерь Божья! Да кому он мешал-то, царь? Пусть бы и дальше сидел. Совсем без царя нельзя…

Без царя нельзя — это понимали и Яшка с Ваняткой. Они считали, что лучше мужиков и баб разбираются в политике.

— Да новый будет! — заверил Яшка.

Мать успокоилась:

— А и правда. Лишь бы войне конец положил. Тятька домой вернётся…

Яшка втянул голову в плечи. От отца два месяца не было писем. Мать всякий раз выбегала на улицу, завидев почтальона, а тот прятал глаза, будто виноватый: «Нету писем, Семёновна. Завтра беспременно будет, не сумлевайся». Наступало завтра, а письма не было. Мать становилась всё грустнее, часто задумывалась, застыв с ведром пойла, не замечая нетерпеливо фыркающую Зорьку.

— Вот хорошо если бы на Пасху вернулся, — с надеждой сказала мать, и глаза её засияли. — Как было бы хорошо!

Она привыкла к мысли, что Егор вернётся к Пасхе, говорила об этом с уверенностью, будто знала наверняка.

А война и не думала заканчиваться. В газете пропечатали, что будет длиться до победного конца.

Однажды Яшка учил уроки, расположившись с учебниками за кухонным столом. Поднял глаза от тетрадок и увидел в окно, как почтальон направился к их дому.

«Письмо от тяти!» — догадался Яшка.

Через миг он был возле калитки, дрожащий, с колотящимся сердцем.

— Мать где? — Хмурый почтальон достал из сумки плотный конверт, не обращая внимания на Яшкино нетерпение.

— В лавку пошла с Полей и Лёшкой. Сказывали, масло постное появилось… Давайте мне, я не потеряю, не маленький.

— Матери отдашь.

Почтальон протянул письмо и отвёл глаза.

Дома Яшка рассмотрел серый конверт, и страх холодным студнем заполз в душу. Это не от отца письмо, от отца не такие письма приходили. Машинально Яшка надорвал бумажный край. В конверте оказался сложенный вдвое тонкий листок. Непослушными, словно чужими руками, Яшка развернул бумагу, буквы запрыгали перед глазами.

«… сообщаем… ваш муж Егор Андреевич Сапожников убит в бою…»

Убит в бою… убит в бою… убит.

Тишина и темнота навалились на Яшку, звуки исчезли. Перестала капать вода из рукомойника, ходики остановились, смолкли ребячьи голоса на улице. Яшка слышал только молоточек пульсирующей крови в висках. Он не помнил, сколько сидел вот так за столом, оглохший, ослепший и раздавленный горем. Потом встал на слабые ноги, вложил похоронку в конверт, засунул его между страниц старой тетради. Тетрадь спрятал на самое дно нижнего ящика буфета, где хранились Яшкины вещи, завалил для надёжности книгами и школьной одеждой, как будто похоронил.

«Так лучше. Так будет лучше, — думал Яша. — Сейчас придёт мамка, с порога увидит конверт, побелеет и упадёт замертво, как тётка Аксинья, когда похоронку получила. Полинка заплачет в голос… Придёт в школу с красными глазами, будут на неё все таращиться… Нет, не скажу, хоть на кусочки режь. Мамка так ждёт тятю на Пасху… А вдруг писарь ошибся, фамилию перепутал? Нет, не скажу. Может, потом скажу, после…»

Яшка умылся у рукомойника, вытерся жёстким полотенцем. Снова вернулся за стол и тупо смотрел в раскрытый учебник. Слова и цифры стали вдруг непонятными знаками, будто были написаны на китайском языке. Ещё полчаса назад Яшка был счастлив, но не догадывался об этом, глупый.

В сенях затопало, в избу вошли оживлённые мать с Полиной.

— Яша, а что мы купили! — радостно выпалила Полинка. — Пеклеванник с изюмом, кренделей и сахару! А ещё конфет и селёдку!

Яшка даже не поднял головы.

— Да шучу-шучу, — залилась смехом Полинка, — муки овсяной купили, масло постного бутылку и пшена фунт. Кисель овсяный сварим, вкусный!

— Яша, ты что? Не заболел, не дай бог? — Мать заглянула ему в лицо, в глазах зажглись тревожные искорки. Потрогала лоб, проверяя нет ли жара.

Яшка закусил губу, боясь, что сейчас разревётся и признается про спрятанный на дне ящика конверт, стиснул кулаки, аж ногти больно в ладонь впились. Замотал головой, стряхнул руку.

— Нет, не заболел. Устал просто.

— Полежи тогда. Али на воздух иди, Лёша на улице с ребятами остался.

— Я лягу.

Яшка побрёл в соседнюю комнатушку и рухнул на кровать. Пусть лучше так. Лучше он, чем мать. Он сильный, он мужик.

***

Потекла для Яшки череда тяжёлых дней, один хуже другого. Раз он здорово струхнул, когда мать остановила возле калитки почтальона.

— Нет ли мне письма, Васильич?

Почтальон поглядел с жалостью и состраданием.

— Нет, Семёновна… в следующий раз непременно…

Яшка присматривался к Лёшке: не догадывается ли о чём, вдруг ему мама Софья сказала? Но Лёшка вёл себя как всегда — не догадывался.

На столе кипел самовар, на большом блюде горкой лежали румяные пышки. Мать хлопотала возле печки, время от времени потирала лоб и морщилась.

— Голова болит, плохо спала. Чтой-то Софьюшка мне сёдня снилась. Грустная такая была… Будто в нашей избе я её видела, вот тут стояла, — мать указала на буфет, — а потом что-то в ящиках искать стала. Не пойму никак — к чему это?

Яшка поперхнулся чаем, закашлялся, аж слёзы выступили. Полинка подскочила, замолотила руками по Яшкиной спине.

— Не торопись, чай не пожар, время ещё есть до школы, — ласково пожурила мать. — Ты сам не свой стал, что с тобой стряслось?

— Ничего не стряслось, тебе мерещится, мам, — пожал плечами Яшка.

«Надо перепрятать конверт. Вернусь из школы и перепрячу. Не ровен час, мамка попробует найти то, что тётя Соня искала», — подумал он, и в груди привычно заныло.

Одиночество, страх и тоска теперь всегда были с Яшкой. И не прогнать, вот беда-то. Он отдалился от ребят, даже закадычного друга Вани сторониться стал. Днём Яшку отвлекали школа, уроки и дела по хозяйству, ночами же было совсем тошно.

Лёжа без сна, он вспоминал, как отец учил его ездить верхом на лошади, как брал с собой в сенокос на луг, пёстрый от ярких бабьих платков и праздничных кофт. Когда в город ездил, то всегда подарки им с Полиной привозил, не забывал. Не войдёт отец больше в этот дом, не сядет за стол, размашисто перекрестившись на икону.

Яшка заплакал, зажимая рот и давя всхлипы.

Шлёпанье босых ног по полу заставило его замереть и прислушаться.

— Кто тут?

— Это я… Яша, ты не спишь? — отозвалась темнота голосом Лёшки.

— Сплю, — сердито ответил Яшка, — чего тебе?

Лёша приблизился, несмело присел на краешек кровати.

— Тебе плохо? У тебя вот тут болит, — он приложил руку к середине груди, — а я чувствую… Можно я полежу с тобой?

— Залезай, чего уж.

Яшка подвинулся, братик забрался под одеяло и затих.

— Лёшка… — неуверенно начал Яшка, — ты про моего тятьку что-нибудь знаешь?

— Не, не знаю, — не сразу ответил Лёшка. — Я бы и хотел увидеть, но не выходит. Темно…

— А как ты видишь? Глазами? — приподнялся на локте Яша.

— Как будто глазами, но не глазами, а головой… — Лёша коснулся пальцем лба для убедительности. — Когда тётка Анна козу потеряла, я увидел белую козочку среди могилок. Она на Лисьей поляне паслась, а потом на кладбище забрела. Сказал тётке Анне, чтобы там поискала.

— Нашла?

— Нашла. Она ещё на радостях мамке пять яиц варёных отвалила… А ты из-за тяти плакал?

— Я?! Я не плакал, я не девчонка! — повысил голос Яшка и лягнул Лёшку.

На печке зашевелилась Поля, скрипнула в другой комнате материна кровать. Зайка зашебаршилась в своей корзинке, блеснули фонарями два круглых кошачьих глаза.

— Всех разбудил! — зашипел Яшка. — Лежи тихо, нишкни.

Братья замолчали и вскоре незаметно уснули.

…Наступила пасхальная неделя, которую они, дети, ждали с нетерпением. Мамка затейливо окрасила яйца в луковой шелухе и свекольном отваре. Они блестели на большом блюде, натёртые тряпочкой с каплей постного масла. Ржаные куличи и ватрушки ждали своего часа, накрытые чистым полотенцем.

Ах, какие раньше куличи из белой муки пекла мамка! С сахаром и изюмом, духовитые, пряные, с румяной корочкой… Куда до них было пеклеваннику из лавки! Раньше — это до войны. А теперь и ржаная мука за радость, не больно-то много осталось её в ларе.

— Мамка, когда за стол? — канючили измученные постом Поля с Лёшей.

— Сейчас, погодите чуть, — ответила мать, а сама всё в окно выглядывала, на дорогу смотрела.

Яшка всё понял, и снова тоска навалилась.

— Ладно, стало быть, в другой раз придёт, — задёрнула мать вышитую занавеску. — Садитесь к столу, детки. Христос Воскресе!

***

Яшка возвращался из школы именинником. Сегодня на уроке арифметики он решил заковыристую задачку про бассейны, в которые заливается, а потом выливается вода. Он так ясно представил мраморные бассейны с медными, надраенными толченым кирпичом кранами, льющуюся прозрачную воду, что решение само собой сложилось в его вихрастой голове. Яшка получил заслуженное «отлично», похвалу от учителя и всю дорогу домой рассказывал Полине про сложную задачку и о том, как лихо её решил.

— А что такое бассейн? — поинтересовалась Поля.

— Это такие комнаты с водой, где можно плавать. Стенки мраморные, краны совсем как золотые, воды больше, чем в омуте, а вокруг кадки с пальмами и фикусами, — с воодушевлением объяснил Яшка.

— А пальмы зачем?

— Для красоты, чтобы запах был приятный. А на пальмах обезьяны и попугаи.

Поля смеялась, на душе у Яшки тоже полегчало. Толкнув дверь в избу, он первым заметил сидящую за столом мать.

— Мам, мне Александр Тимофеевич «отлично» по арифметике поставил! Мам!

Мать не обернулась и не пошевелилась, смотрела в одну точку. Платок упал с её головы, пряди волос выбились из косы. Перед ней лежал знакомый серый конверт и письмо, исписанное красивым почерком с завитушками. Яшка застыл истуканом с вытаращенными глазами. Как? Как же так?

Тот утаённый от матери конверт он перепрятал на дно своей школьной сумки, которую никто не трогал, кроме хозяина. Разве письмо сейчас не лежит там, заложенное между страниц старой тетрадки?

— Тятьку убили, — с трудом проговорила мать, разлепив сухие губы, — вот… письмо получила.

Она замолчала, переводя дыхание.

— Откуда оно? — Бледный Яшка схватился руками за край стола.

— Я в часть писала, вот ответили…

— А вдруг ошибка? — Яшка был как в дурном сне.

— Нет. Давно убили, в январе ещё. Сказывают, извещение было, но потерялось, видать, не дошло. Нету больше нашего тятьки, сироты мы теперь… Яша, нехорошо мне… помоги до кровати…

…В избе по лавкам сидели бабы-соседки, тихо переговаривались, вспоминая добрыми словами покойного и утешая мать. Да разве утешишь? Да разве есть такие слова, которыми можно утешить?

В сарае замычала корова.

— Корову подоить надо-тка, — спохватилась Анисья.

— Да пробовали, Аниса, не даётся она. С карахтером корова-то. Как зачала ногами топать, чуть копытом в лоб не ударила, — с досадой сказала бабка Татьяна.

— Я попробую, Яков поможет.

— Попробуй, — согласилась бабка. — Вот что, Аниса… Свезла бы ты Лёшу Константину. Ей теперь одной троих не поднять, а Костя всё ж таки отец родной Лёшеньке.

Мать шевельнулась на кровати и слабо застонала.

— Что ж вы за люди, всё решили за меня… ступайте с богом, мне полегчало… Я сейчас встану…

Бабы переглянулись и потихоньку вышли из избы, наказав Якову смотреть за матерью.

Яшка уложил в горнице заплаканную Полю, а сам с Лёшей умостился на печке. Мать лежала тихо, мерно дышала, укрытая платком, уснула, слава тебе…

— Яша, знаешь что? Я теперь вижу твоего тятьку, — тихо сказал Лёша.

— Как видишь? Врёшь! — похолодел Яшка.

— Он сидит в зеленой рубашке и штанах рядом с мамкой, держит её за руку. Ей стало спокойно, и она уснула.

Яшка свесил голову и уставился на кровать, белевшую в слабом свете лампадки.

— Я боюсь, Лёшка.

— Мама Соня говорит, что живых надо бояться. А это же твой тятя, — по-взрослому ответил Лёша.

— А что ж ты его раньше не видел?

— Не время было, вот и не видел… Если хочешь что-то сказать ему, то подумай молча — он услышит.

Мерцал огонёк лампадки, в доме стола тишина. Яшка лежал с открытыми глазами и думал, ему так много надо было сказать отцу…

***

Яшка проснулся самым первым, едва стало светать. Сладко зевнул, потянулся всем телом… Вдруг ударило его — мамка! Он бесшумно спустился с печки и приблизился к кровати.

Мать спала, прижавшись щекой к подушке. Яшка послушал тихое дыхание, натянул старые штаны с рубахой, растолкал Полю и Лёшу. Они кое-как оделись и вышли во двор, зевая и ёжась от утренней прохлады.

— Тятьку убили, — сказал Яшка, и голос предательски задрожал, а Поля с Лёшкой зашмыгали носами, — я один мужик в доме остался.

— А я? — Губы у Лёши скривились от обиды.

— Ну… и ты, и ты, конечно. Маму надо беречь, по хозяйству подсоблять. Пусть она спит, а мы с Полей корову подоим и отгоним в стадо. А ты, Лёшка, почистишь курятник и соберёшь яйца.

— Она лягаться зачнёт, я не буду доить! — чуть не заревела Полинка.

— Я подою, а ты Зорьке хлебца дашь — она и не будет лягаться. Мы с тёткой Анисьей так вчерась доили…

Лёша отпер курятник, выпустил кур. Первым важно и неторопливо, зная себе цену, вышел рыжий с золотым отливом петух Петька. Разгрёб лапами землю, залопотал, созывая кур-подружек. Закинул голову с малиновым гребешком, раздул шею, собираясь истошно закукарекать. Вот тут Лёша изловчился и сгрёб петуха в охапку.

— Тише, Петька, не буди маму… Спи, Петя-петушок, золотой гребешок, — погладил он рыжие перышки.

Петух покорно позволил унести себя обратно в курятник и посадить на насест. Зацепился лапами за жердь, нахохлился, прикрыл глаза и затих.

Лёша вычистил курятник, собрал в корзину яйца. Может, яишню на молоке Яшка пожарит? Пышную, нежную, чтобы во рту таяла. Надо-тка ему сказать! Оставил корзинку на крыльце и побежал в сарай, где Яшка с Полей доили корову.

Дело продвигалось туго, судя по рассерженной Яшкиной физиономии. Краюху подсоленного хлеба с Полиных рук Зорька съела, даже ладошку языком вылизала, а потом зафыркала, замотала головой и лягнула копытом ведро.

— Вот же скотина рогатая! — Яшка в сердцах поддел его ногой.

— Не даётся? — Лёша подошёл поближе, корова потянулась к нему мордой. — А давай я её уговорю!

Он обнял Зорьку за шею, поглаживал её коричневую мордочку, точёные рожки. Дал обнюхать и облизать руку.

— Зоренька-красавица, кормилица наша! Дай молочка сладкого на сметанку, на простоквашу, деткам на кашу, — говорил Лёша, подражая матери. — Зорьке сенцо мягонько, Зорьке пойло сладенько… У неё телёночек будет.

— Ух ты, это здорово! — обрадовался Яшка. — А кто, бычок или тёлка?

— Не знаю.

— Нам беспременно тёлочку надо, — вмешалась Полина. — Мамка говорила: «Вот бы Зорька тёлочку принесла. Бычка всё одно заберут». Яша, дои скорее, Зорька смирно стоит!

Яшка похлопал-похлопал глазами, потом подставил ведро и стал доить присмиревшую корову.

…В избе было темно из-за закрытых Яшкой ставней. Вернувшаяся с улицы кошка Зайка запрыгнула на постель, хозяйкой прошлась по Вериным ногам и стала терзать коготками старенькое одеяло, урча и прижимая уши.

Вера пошевелилась и, просыпаясь, вздохнула. Сквозь дрёму она слышала приглушённые детские голоса. На крыльце Яшка и Лёша растапливали самовар, шикая друг на друга.

— Куда столько щепок кидаешь? Эвон сколько дыму… Отойди, ты маленький, у тебя не получится! — сердился Яшка.

— Я не маленький, я мужик! Ты сам говорил, что я мужик! — пищал Лёшка.

— Это когда я говорил?

— А сёдня!

Вера улыбнулась, представив ощетинившегося Яшку и маленького Лёшку — мужичка с ноготок.

— По сопатке получишь, — пригрозил Яшка и, видно, оттеснил брата от самовара, потому что Лёшка возмущённо запищал. — Нишкни, мамку разбудишь!

— Я сам хочу трубу поставить.

— Лёшка, не доводи!

— Самовар ставите? Бог в помощь! — послышался голос Анисьи.

— Спасибо, тётенька Анисья.

— Помочь, что ли? А мамка где, небось, лежит?

— Мамка спит, а мы сами решили по хозяйству управляться, — ответил Яшка. — Мы и корову подоили, Поля в стадо погнала.

— Молодцы, мамкины помощники, — одобрила Анисья.

Аниса затопала по деревянному крыльцу, на цыпочках прошла в комнату, стараясь не скрипнуть ни дверью, ни половицей.

Вера лежала поверх покрывала с закрытыми глазами. Анисье стало страшно, аж сердце упало.

— Спишь, что ли, Веруша? — Она дотронулась до руки и с облегчением почувствовала тепло, тёплые были руки.

— Лежу… усталость какая-то.

— Ну и ладно, лежи-лежи… Я тебе хлеб испекла, на стол положила. Может, пить хочешь? Водицы подать? — Анисья присела на стоявший рядом табурет. — Я это… что хочу сказать-то? Может, деток к себе забрать?.. Нет? Ну ладно.

— Ты поплачь, Веруш, — после молчания снова начала Анисья, — повой, бабам это завсегда помогает. Всё на душе легче будет…

— Не плачется, Аниса. Где же слёзы взять, если пусто во мне, ровно после пожара, — не сразу отозвалась Вера. — Первенца Митеньку бог забрал, теперь Егора.

— Времечко лечит… А может, и жив ещё Егор. Писаря, они такие… не проверят даже фамильи толком! — рассердилась Анисья. — Я же на своего Степана тоже похоронку получила, а он живой, слава тебе. Да что я рассказываю, чай сама знаешь.

Ах, как хочется надеяться, что жив Егор! Что пьяненький писарь, приняв на радостях или с горя шкалик водки, перепутал Егора Сапожникова с каким-нибудь другим солдатом. И Егорушка вернётся, обросший и похудевший, но живой.

В комнату на цыпочках, стараясь не шуметь, прокрался Лёша с лукошком яиц.

— Тётя Анисья, мы хотим яишню пожарить, — шёпотом объяснил он.

— Я не сплю, не шепчи. — Вера приподнялась и села, спустив с кровати ноги. — Я встаю уже, будет вам яишня.

***

Завтрак проходил в молчании. Мать, у которой за ночь появилась морщинка между бровей, пила пустой чай, не прикасаясь к еде. Яшка, Поля и маленький Лёша боялись потревожить её даже громким стуком вилок. Лёшка то и дело поглядывал в зеркало в тяжёлой деревянной раме. Поля проследила взглядом — ничего интересного! Зеркало отражало часть стены, икону Божьей Матери, перед которой подрагивал огонёк лампадки. Полина толкнула ногой под столом Яшку, кивком указала на Лёшу. Яшка пожал плечами.

Как ни была мать погружена в свои мысли, всё же заметила эти перемигивания.

— Что вы там увидели, озорники? — И глянула в зеркало.

Дзинь! Это выпала из рук и раскололась чашка, чай залил лавку и пол. В мутноватом зеркале возникла удивительная картина: снежные сияющие вершины гор, у подножия которых склонили ветви деревья-великаны, над поляной с диковинными цветами струились пёстрые бабочки. Запах травы и цветочный аромат заполнили избу. По поляне шёл босой человек, ворот просторной рубахи расстёгнут, тёмные волосы слегка растрёпаны. Что-то очень знакомое было в его фигуре, глазах, белозубой улыбке… Это же Егор! А на руках у него сидел белоголовый крохотный мальчонка в голубой вышитой рубашечке.

— Митенька, — ахнула мамка. — Егор… Я здесь, Егорушка! — причитала она, стуча ладонью по зеркалу. По лицу заструились лёгкие слёзы.

Полинка испугалась и расплакалась, ей показалось, что мать сошла с ума.

— Митенька, маленький мой… нашёл тебя тятька, — плакала мать и гладила зеркало. — Вот и свиделись…

Картинка постепенно начала блекнуть, чудесная поляна в зеркале растаяла, но запах травы и цветов всё ещё чувствовался в избе.

— Чем так пахнет? — потянул носом Яшка. Он ничего не видел и наблюдал за матерью округлившимися глазами.

— Это рай, они в раю…

Мать плакала, это были лёгкие слёзы, приносящие облегчение, они заменяли чёрную тоску светлой грустью. Если бы сейчас была здесь Анисья, она бы перекрестилась и сказала:

— Слава тебе, Царица Небесная, отверзла ей душеньку!

Кузнец Яшка

Яшка решил осенью не возвращаться в школу. У него появилась мыслишка работать в кузне с Константином. А что? Сначала будет учеником, а потом и всамделишным кузнецом, будет деньги зарабатывать, мамке помогать. Они купят жеребёнка, Яшка сам приучит его к узде. Научится пахать на нём, взрывая плугом влажную чёрную землю, возить сено в сенокос, нагружая полнёхонькие возы… Так Яшке хорошо мечталось, что он уже видел себя кузнецом возле пылающего горна.

Выбрав момент, он заикнулся об этом матери. Мать глянула из-под наглухо повязанного чёрного платка и коротко сказала:

— И не думай.

— Но почему, мамка?

— Отец хотел, чтобы ты был грамотным. Нашу-то школу закончи, а там видно будет.

Яшка насупился, но возражать не стал, решив, что лето длинное, как-нибудь он сможет уговорить мать.

После той похоронки она стала молчаливой, вытащила из комода тёмное платье, повязала наглухо чёрный платок. Работала за двоих, управляясь и в поле, и на огороде, и со скотиной.

Однажды Лёша подошёл к матери, возившейся у печки, подёргал её за юбку:

— Мама, тятя едет.

Она уже не удивилась, сказала привычно:

— Ну и хорошо. Иди ставь самовар.

Гордый поручением Лёшка всё сделал как следует: вытряхнул золу, набрал воды, напихал в самовар сосновых шишек и щепок.

— Мам, разжигай!

Не успел самовар закипеть на крыльце, как скрипнула калитка, во двор, прихрамывая, вошёл Лёшкин отец и остановился, глядя на тёмное платье матери, её белое лицо в чёрной рамочке платка.

— Осиротели мы с тобой, братец Константин…

Тот подошёл и осторожно обнял мать.

— Время лечит, сестрица Вера. Посмотри на Яшку, на Полю — это продолжение Егора, его веточки.

Мать вытерла слёзы передником:

— Что это я… заходи в дом, братец Константин.

Во время чая Лёшка сел рядом с отцом, прижался к нему.

— Вера, я вот что хотел-то… Тебе тяжело будет с троими, может, Лёшка поедет ко мне жить?

Мать глянула на Лёшу, который расширившимися глазёнками смотрел то на неё, то на отца.

— Ну что ты, братец, Лёшенька мне не в тягость, а в радость. Он мне такой же родной, как Яша и Полина… Фенечке с близнятами тяжело.

— Дак она меня и послала за Лёшкой.

— Фенечка хорошая и добрая, но не дело Лёшку туда-сюда кидать, будто мячик, — поправила мать платок на голове.

— Ну ладно, как знаешь… тогда вот, возьми на Лёшку, не побрезгуй… — Константин вытащил из кармана старенького пиджака потёртый кошелёк на пуговке и достал оттуда несколько мятых бумажек.

Мать посмотрела на деньги, подумала чуть.

— Спасибо, братец, возьму. — Она отпила из чашки и вспомнила: — Господи, что это я, даже про деток не спросила… как они?

— Лизонька здоровенькая стала, поправилась. А Таня… тоже поправилась, но глазик слегка косит, и ножка вывернута осталась.

— Надо-тка Прасковье показать.

— Покажу. Вот что, сестрица Вера, давай я забор поправлю, он в одном месте покосился. Или ещё что сделать надо? Воды принести или в огороде помочь?

— Воды Яша натаскал. А забор поправь, ежели охота есть.

Константин поблагодарил за чай и пошёл искать инструмент в сарае. Он выдернул подгнившие тёмные колья, нашёл в сарае новые дощечки для забора. Лёшка вертелся рядом, подавая то топор, то молоток.

***

Яша возвращался из школы и остановился перед домом, заслышав знакомый стук топора. Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то в живот.

— Тятька! — Яшка опрометью бросился во двор, окрылённый надеждой. — Тятька!

Лёшкин отец повернулся на голос, вытер тыльной стороной ладони лоб. Вспыхнувшая радость на Яшкином лице сменилась горьким разочарованием и болью, он расплакался, рванул назад. Константин отбросил в сторону топор, поймал Яшку, прижал к себе и долго держал в объятиях, похлопывая и поглаживая по спине.

— Ну что ты, Яша… Думал, это тятька?

Яшка кивнул.

— Ну ничего, ничего… Будешь помогать забор править?

— Эге, только переоденусь. — Яшка высморкался, утёр слёзы.

Ему было стыдно, что он разревелся перед Константином, как девчонка, хорошо, что Поля не видела, она убежала куда-то с подружками. А Лёшка понятливый, болтать не станет.

Яшка побрёл в дом, переоделся в будничную одежду, запихал комом школьные штаны и рубаху в ящик буфета.

Константин научил его заострять колья и вкапывать их в землю. За работой Яшка повеселел, вспомнил свою мечту пойти в кузню.

— Дядя Костя, а можно с вами в кузне поработать?

— А школа как же?

— Да чего там школа! Три дня осталось, а потом каникулы.

— Если мамка разрешит, — после раздумий сказал Константин.

— Летом она разрешит, — заверил Яшка, — школу бросать не разрешает, а летом можно.

— Тебе годков-то сколь?

— Тринадцать.

— Ну?! Совсем взрослый, прямо мужик! Забивай кол, до вечера надо управиться. Мне ещё домой возвращаться.

— Мама Соня сказала, чтобы ты сегодня не ходил домой, — подал голос Лёша.

— Это что за новости, почему? — удивился Константин.

— Она сказала, что ты попутку не встретишь, будешь пешком до Андреевки идти. А на дороге может плохое произойти.

— Выдумываешь ты всё, Лёшка, — не поверил Константин.

Лёша надулся:

— Когда я врал?

— Он завсегда точно говорит, — заступился за брата Яшка.

— Ладно, посмотрим, — сделал вид, что согласился Константин.

Но после ужина он засобирался домой.

— Темнеть скоро начнёт, остался бы ночевать, братец Константин, — уговаривала мать.

— Спасибо, Вера, но я Фене обещался вернуться сегодня. Да я одним махом дома буду, попутка подвезёт.

— Ну, как знаешь, — вздохнула мать.

Константин поцеловал Лёшку, сильно тряхнул руку Яшки и вышел за калитку.

Мальчишки стояли возле забора, провожая взглядом Константина, идущего по улице. Вот он дошёл до последнего дома и повернул к тракту.

— Ты чего не уговорил остаться? — Яшка локтем пихнул в бок брата. — Сам говорил, что не надо ему уходить.

— Да он вернётся.

— Мама сказала?

— Я и сам знаю, — ответил Лёшка.

***

Константин вышел на шоссе, посмотрел по сторонам: дорога была пуста, даже вдалеке не пылила повозка. Он почесал затылок и пошёл пешком. Солнце садилось за лес, Константину казалось, что с каждым шагом становилось всё темнее.

Попуток всё не было. Зажглась на небе первая звезда, в сумерках стало плохо видно дорогу, Константин запнулся о кочку или булыжник, которыми был усеян весь тракт, и растянулся во весь рост, больно ударившись ногой и локтем. К несчастью, приложился искалеченной ногой, аж искры из глаз посыпались.

Он посидел на земле, подождал, когда немного утихнет боль. Надежды на попутку уже не было, а пешком до своей Андреевки ему не дойти.

Константин медленно поковылял назад, ругая себя, что не заночевал у своих, как предлагали. Со стороны леса послышался протяжный волчий вой, ему вторил ещё один.

— Волки!

Константину враз стало жарко, он вспотел под тоненьким пиджачком. Хорошо, что не так далеко ушёл, успеет вернуться в Василёвку. Он побежал, сильно хромая, ему всё время чудился волчий вой.

Вот и деревня! Константин только тогда перевёл дух и оглянулся. Вдалеке маячил волчий силуэт, а может, и почудилось: у страха-то глаза велики.

В окнах дома горел свет, Константин стукнул в окно.

— Извиняй, сестрица Вера, — сказал он, запинаясь, — пришлось вернуться. Попуток не было, ногу ушиб… болит теперь, анафема.

— Я постелю тебе на печке, братец Константин. Там тепло, вся хворь пройдёт. Али чаю хочешь? Самовар ещё тёплый. Нет?.. Ну тогда давай укладываться. Сейчас подушку взобью, она пуховая, мягонькая. Ложись, братец Константин.

Тот полез на печь. Долго ворочался, не мог уснуть. Позвал громким шёпотом:

— Лёшк, а Лёшк!

Лёша в рубашонке прошлёпал босыми ногами на полу, забрался на печь, устроился рядом. Следом запрыгнула Зайка.

— Я тебе не поверил, думал, что ты выдумываешь про мамку, — начал Константин.

— Я не выдумываю.

— Волки мне встретились на дороге, ты в лес больше не ходи и другим скажи, чтобы не ходили.

Лёша поднял головёнку, его глаза блеснули в темноте.

— Они хорошие, они тебя нарочно прогнали назад.

— Почему? Как это — «нарочно»?

— Мама Соня сказала, что на дороге были плохие люди, которые отнимают деньги. Они могли даже убить, — прошептал Лёша.

Константин промолчал. У него с собой были деньги: Феня просила купить в станционном магазине крупы, постного масла и керосину. Каждая копейка доставалась непросто, Константин не отдал бы добровольно кошелёк, хоть режь. Троих детей надо поднимать. Нет, не отдал бы.

— Ладно, давай спать, Лексей…

Лёша вскоре засопел, а Константин долго смотрел на затепленную лампадку перед образами, пока сон не сморил его.

***

Мать на удивление легко согласилась, чтобы Яшка пожил у Константина месяц и помогал ему в кузнице. Собрала кое-какую одежонку в школьную сумку, сговорилась с Антипом, чтобы подвёз Яшку до Андреевки, как будет по пути.

Фенечка встретила его приветливо.

— Здравствуй, братец Яков, — сказала она и покраснела до корней волос.

Глаза на лоб полезли у Яшки: он — братец Яков! Глянул удивлённо, но подыграл, назвав Феню сестрицей Аграфеной.

— Проходи, братец Яков, милости прошу.

Он бросил сумку на лавку, достал материны гостинцы: кринку сметаны, домашний творог и десяток варёных яиц. Переоделся за перегородкой в старые штаны и рубаху и сказал, что пойдёт в кузню к Константину.

Кузня находилась на краю деревни. Почти все встречные мальчишки и девчонки были Яшке знакомы, некоторые учились с ним в одной школе. Разговаривать с девчонками он считал ниже своего достоинства, а с мальчишками останавливался почесать языком. После первых приветствий Яшка сообщал, что приехал к своему дяде Константину работать в кузнице, мол, дядька без него как без рук. Сам, слышь, приехал к матери и уговорил отпустить Яшку хоть на месяц в Андреевку.

Мальчишки умолкали, смотрели с завистью и просились в кузню, посмотреть хоть одним глазком. Яшка милостиво разрешал.

Под кузню был приспособлен небольшой домик в одну комнату. Яшка с трудом открыл тяжёлую дверь, протиснулся в щель, шаря глазами по закопчённым стенам.

Чего здесь только не было! Посреди земляного пола стояла большая наковальня, напоминающая челнок на подставке, у окна — верстак, заваленный свёрлами, напильниками, зубилами, плоскогубцами. В углу были свалены разные железяки, куски проволоки, гайки, болты — милый мальчишескому сердцу хлам. У стены — тяжеленный молот и клещи.

Возле пылающего горна стоял Константин в длинном кожаном фартуке. Его испачканное ржавчиной и сажей лицо побагровело; от горна шёл такой жар и свет, что болели и слезились глаза. Кузнечные мехи — что твоя гармошка, дядя Костя качал их ногой, и в горне сильнее разгорались угли.

Наконец Константин заметил Яшку:

— Приехал?

— Эге, приехал, — ответил тот, не отрывая глаз от огня.

— В аккурат вовремя, мне подручный вот так нужен, качай мехи!

Константин дал кожаный фартук — не беда, что до почти до пола, — и поставил к мехам. Яшка рад стараться: качал ногой гармошку, пламя в горне так и полыхало. Кусок железа стал белым, Константин выхватил его и бросил на наковальню, стучал молотом, и искры летели во все стороны.

Яшка тоже стучал, высекая искры, и чувствовал себя почти счастливым.

Кто не обрадовался Яшке, так это Матрёна. Она пришла, по обыкновению, проведать дочь и внучек и помочь по хозяйству.

— Мало тебе, Фенька, своих забот, так ещё и Веркиного сына привечаешь, — ворчала Матрёна, перемывая посуду.

Феня постелила на полу одеяло, посадила на него дочек в одинаковых холстинковых рубашечках, обложила подушками. Бросила рядом игрушки: тряпичных куколок, собачек, резиновую курочку, подаренную Полинкой.

Девочки были очень похожи: рыжеватые мягкие волосики, как у Фени, голубые глаза. Только Лизутка казалась здоровее и крупнее своей хилой сестрички. У Танюшки оставалась вывернутой ножка и косил глаз.

— Феньк, слышь чё говорю-то? Веркин сын зачем приехал? — снова завела Матрёна.

— Косте в кузне помогать… Да ты, маменька, не беспокойся, он нам не помешает.

— Лишний рот-то не помешает? Столько не наработает, сколько за обедом слопает!

Матрёна посмотрела на Танюшку, поморщилась и подумала: «Хоть бы прибрал Господь убогую, Феньке и одной дочки хватит. А можно и помочь Господу-то: посадить Таньку на сквознячок, чтоб прохватило. Много ли надо-тка ей, убогонькой?»

Танюшка перестала мусолить курочку, потянулась ручкой к Фениным волосам и стала хватать что-то у неё над головой.

Феня засмеялась:

— Ах ты, моя красавица! Маменька, что она всё время ручками машет, будто ловит что-то? И у Кости тоже.

— Дак муху небось.

— Нет, не муху, — засомневалась Феня, — другое что-то.

— Не знай, — вытерла руки Матрёна. — Дитя болезное, убогое… мерещится разное.

— У неё глазки умные. Маменька, не называй Таню убогой, а то больше не пущу в дом, ей-богу.

— Мать у тебя завсегда плохая, чуть что — не пущу, выгоню… Зять чуть топором не зарубил, ирод голоштанный! Слушалась бы меня — жила бы в Питере, в шелках ходила. Кофий с шоколадом пила, пирожным закусывала, — снова начала зудеть Матрёна.

— Хватит, маменька, я Лизутку и Таню спать буду укладывать.

Феня по совету доктора постелила в две плетёные корзины по одеяльцу, уложила дочек и вынесла во двор. Лизутка сразу уснула, насосавшись молока, а Танюшка таращила голубые глазёнки в небо, словно видела ангелов. Феня присела на завалинку, прикрыла веки.

Щенячье тявканье заставило её встрепенуться. Рыжий щенок с тёмной подпалиной на морде прополз в щель под калиткой и теперь сидел в пыли, виляя хвостиком-коротышкой. Феня удивилась: она не слышала, чтобы у кого-то из соседей щенилась сука.

— Кутя-кутя, — позвала Феня, — откуда ты взялся? Хлебца хочешь?

Щенок подошёл, но не к Фене, а к плетюхе, где лежала Танечка, сунул мокрый чёрный нос в корзину. Хвостик мотался туда-сюда, как заведённый.

— Фу, фу, пошёл вон! — замахала руками Феня, боясь, что щенок укусит дочку.

Таня радостно взвизгнула, залилась смехом, загулила, пуская пузыри, стала хватать ручками мягкие щенячьи уши. Щёчки у неё порозовели, глазки заблестели. Такой счастливой Феня Танюшку ещё никогда не видела.

«Пусть тешится, щенок смирный как будто», — подумала Феня и снова присела на завалинку. Пёсик лёг на тёплую землю, положил мордочку на край корзины. Танюшка смотрела, улыбалась, так и уснула со щенячьим ухом в ручонке.

Стал накрапывать мелкий дождик. Лизутка закряхтела, захныкала: капли дождя потревожили её. Феня по очереди занесла дочек в дом, сняла развешанное во дворе бельё. Она закрутилась с домашними делами и думать позабыла о щенке.

— А что за кобель сидит у нас во дворе? — спросил во время ужина Константин.

— Как? Всё сидит?

Яшка выглянул в окно и заметил:

— Мокрый весь, а не уходит.

Феня вышла в сени и выглянула наружу. Мокрый щенок с несчастным видом так и сидел во дворе, шерсть у него торчала сосульками. Фене стало жаль его.

— Кутя-кутя, иди сюда!

Кобелёк только этого и ждал. Забежал в сени, стал подпрыгивать и пританцовывать вокруг Фени, преданно заглядывал в глаза. Она постелила чистую тряпку в сенцах, налила миску молока. Щенок стал лакать, торопясь и чавкая, хвостик мотался туда-сюда.

— Оставайся, коли так… В нашу породу, смотрю, такой же рыжий, — погладила его по холке Феня.

***

Рыжик прочно обосновался у них во дворе. Константин сделал добротную будку, застелил пол соломой.

— Рыжий, вот тебе изба готова!

С самой первой минуты Рыжик всей собачьей душой полюбил Танюшку, был предан ей от носа до кончика хвоста. Он бросал играть с Яшкой, если Феня выносила во двор Таню. Когда она спала, Рыжик ложился рядом с корзинкой и ворчанием отгонял воробьёв и сорок. Забавлял Танюшку, позволяя хватать за уши и нос. А вот Матрёну не любил, не спускал настороженных глаз, если та появлялась во дворе. Ей под этим взглядом становилось неуютно и как-то зябко, потому что глаза у щенка были умные, почти человеческие.

Один раз, выбрав момент, когда Феня понесла обед в кузню, Матрёна распахнула настежь окна, сквозняк загулял по полу.

Она вытащила из зыбки спящую Танюшку и проворчала:

— Много ли тебе, убогой, надо… Феньке всё легче будет. Господь примет тебя на свои пречистые рученьки.

Греха Матрёна совсем не боялась. Господь высоко, царь далеко, да и где он теперь, этот царь?

Она вздрогнула от собачьего тявканья. Рыжик, свободно гуляющий по двору без цепи, сидел на пороге в дом и заливался лаем.

— Тихо, анафема! Принесло тебя! — шикнула Матрёна.

Она положила Танюшку обратно в зыбку и замахнулась на Рыжика тряпкой. Щенка это только раззадорило: он бросался на Матрёнины ноги, кусал лодыжки острыми, как иголки, зубами.

Матрёна охнула и со злостью огрела Рыжика несколько раз тряпкой. Тот завизжал, но не отступился.

«Такой визг и в кузне слышно! — с досадой подумала Мотря. — Принесло чёрта рыжего! В другой раз ужо теперь…»

***

Чёрт рыжий, как назвала щенка Матрёна, всякий раз лаял и бесновался, когда она появлялась во дворе, норовил за пятку хватануть.

— Рыженький, что такое с тобой? — не понимала Феня. Она ласкала и успокаивала пёсика, а тот скулил и косил тёмно-карим глазом на Матрёну.

— Ишшо один ирод, — шипела Матрёна. — Феньк, ты б его на цепь посадила, видишь, чё делает?

— Что ты, маменька, он же маленький совсем… И что это на него нашло, не могу в толк взять. Такой смирный щенок.

— Смирный, поди-ка! Чуть не до смерти искусал. Сажай на цепь, а то и не приду вовсе.

На цепь Феня сажать Рыжика не стала. Нашла кусок кожи, сделала из него ремешок и привязывала щенка на верёвку, когда приходила Матрёна. Рыжик лаял и натягивал привязь, но куснуть не мог.

Но всё-таки засела у Фени в голове мысль занозой, что неспроста Рыжик не любит мать. Щенок и мухи не обидит: Танюшка с Лизуткой ему в пасть пальчиками лезут, а он не закрывает рот-то, чтоб не прикусить ненароком; а ежели за ушко дёрнут сильно, то Рыжик поскуливает тихонько, косит глазом на Феню, выручай, мол, но ни разу не огрызнулся и не зарычал.

«Мать, она, конечно, не сахар. Эвон, котят потопила тогда, — думала Феня, — может, Рыжик чует, что она его пристукнуть поленом была бы рада?»

Прошёл месяц, истёк незаметно, как вода через худую бочку. Вроде только была полнёхонька — теперь на донышке. Засобирался Яшка домой, мол, мамке помогать надо, одна с сенокосом не управится. Он уехал с денежкой в кармане и был страшно собой доволен. Почин на жеребёнка сделан!

***

А Феня наблюдала за Танюшкой и всё больше тревожилась: Танечка плохо сидела, так и норовила завалиться на бок, а Лизутка сидела уверенно. Таня и не пыталась ползать, а Лиза уже ползала по избе, отставив задок.

Феня напросилась с конюхом Антипом на станцию, тот довёз её с дочками прямёхонько до больницы.

Пожилой седенький доктор осмотрел Танины глаза, поводил туда-сюда перед личиком блестящими часами-луковицей на цепочке. Уложил её на кушетку, ножку стал поворачивать и так и эдак. Танюшка захныкала, а потом закатилась в крике.

— Ну что, всё хорошо с ребёночком, — успокоил доктор. — Что косенькая и ножка вывернута — так это последствие недоношенности, как я и раньше говорил.

— А она что, такой и останется? — Феня сглотнула слюну.

— Миленькая моя! — посмотрел доктор поверх очков. — Они у вас обе чуть не умерли, это чудо, что они вообще живы!

— А как же она будет ходить? Лизутка ползает уже, а Танюшка — нет, — волновалась Фенечка.

— Этого никто знать не может, будем надеяться… Хроменькой останется, конечно.

Фене слышать такое было тяжело, но она не плакала, крепилась.

На обратном пути она решила навестить своих — Сапожниковых. Феня сняла с плеч наброшенный ради красоты павлопосадский «кобеднишный» платок из приданого, прошитый золотыми нитями, с яркими, почти всамделишными георгинами, связала узлом концы, перебросила через плечо. В эту «люльку» уложила Танюшку — идти стало куда легче.

День был знойный, воздух раскалился совсем как в бане. Деревенские, поработав в поле до жары, отдыхали в горницах с закрытыми ставнями, пили кислый квас, утоляющий жажду.

Во дворе у Сапожниковых было тихо и безлюдно. Белая кошка дремала под навесом, лениво приоткрыла один глаз, зевнула и отвернулась.

Феня постучала и открыла дверь в дом.

— Здравствуйте, тётенька Вера и братец Яков!

Вера обрадовалась, усадила Феню обедать, а Таню посадила на кровать, обложив подушками.

— А ты как здесь оказалась-то?

— В больницу Танюшку носила.

Феня сбивчиво пересказала слова доктора и поделилась своими страхами: вдруг дочка не сможет ходить?

Вера выслушала и ласково утешила:

— Бог даст — будет и ходить, и бегать твоя Таня… Молись, материнская молитва чудеса творит… Да ты кушай, кушай… окрошка холодненькая, в жару хорошо хлебать.

Феня взяла ложку, начала есть. За своими тревогами она забыла про дядю Егора, а сейчас, заметив тёмную одежду Веры, поругала себя за чёрствость, виновато поглядывала, но не знала, как можно половчее сказать…

Любопытные Полина с Лёшей подошли к Танюшке. Та радостно заворковала, потянула ручки к Лёшиной голове, восхищённо пуская пузыри.

— А почему у неё нога такая? — шёпотом спросила Полина.

— Такая родилась.

Танюшка хватала ручонками воздух над головой Лёши, потом запустила пальчики в волосы. Мальчуган зашипел от боли.

— Да что же она всё ловит над головами? — удивилась Феня и освободила от цепких ручонок Лёшкины кудри.

— Она ещё глупенькая, — сказал Лёша, и в его голосе послышались Яшкины интонации, — не понимает. Она сияние видит и хочет его поймать.

— Какое сияние?

— Как от драгоценных каменьев. Над головой оно сильнее всего.

Феня с Полинкой старательно таращили глаза, но ничегошеньки не видели. Феня недоверчиво улыбнулась — не поверила.

Вечером она вернулась в Андреевку и зашла за дочкой к Матрёне.

— Ну, что доктор сказал? Денег много содрал, поди? — набросилась с расспросами та.

Феня села на лавку и стала подробно рассказывать. Матрёна слушала и мрачнела всё больше и больше, нижняя губа отвисла, лоб хмурился. Из всего рассказа она поняла только то, что Танюшка никогда не будет ходить.

— Охо-хо-о… — застонала Мотря, — вот обуза тебе, Фенька! Будешь её на закорках таскать. Может, в богадельню сдашь? Там, сказывают, принимают таких вот убогоньких.

— Маменька! — У Фени потемнели глаза от гнева. — На порог не пущу, коли ещё услышу про убогую и про богадельню! Все соседи мне говорят, что дочки у нас пригожие и умненькие, а от тебя только и слышно: убогая да уродка! И Костю колченогим за глаза кличешь!

Матрёна вытаращила глаза: никогда ещё Феня с ней так не говорила.

— Да ты… да ты дура! Я, что ль, худого тебе когда желала?

— А по совести, так и худого.

— Ирод голоштанный чуть топором на куски не изрубил, чуть рученьки белые не отсёк… И пса завела такого же, чуть ноженьки не пооткусывал… И ты, дочь родная, с ними заодно, змеюка подколодная… — запричитала Матрёна. — Ой судьбинушка моя горькая, ой жизня моя загубленная!

Феня молча забрала Лизутку и ушла. Вслед ей неслись причитания и проклятия.

Уже давно Феня собиралась показать дочку Прасковье Михайловне, теперь решила не медлить.

— Косой глазик исправить можно, — сказала знахарка, вглядываясь в Таню и перебирая иерусалимские камешки в виде пальцев и уха, — несколько раз принесёшь дочку, я полечу. А вот ножке помочь не смогу.

У Фени на глаза навернулись слёзы.

— Да ты не плачь… Ходить Танюшка сможет, хромать будет только.

Прасковья как в воду глядела: Танюшке стало лучше, она начала ползать. Случилось это в тот день, когда Константин принёс с ярмарки глиняную птичку-свистульку. Игрушка казалась почти настоящей птичкой с красным хохолком и клювиком, длинным хвостиком-трубочкой и коричневыми крылышками. Казалось, она сейчас оттолкнётся от скамейки лапками и вспорхнёт, закружит по избе.

Танюшка не сводила с птички восхищённого взгляда. Протянула ручку — далеко до игрушки, не достать. Таня принялась кукситься, хныкать и требовательно поглядывать на мать. Феня накрывала на стол и не замечала дочкиных страданий. Кряхтя от напряжения, Таня с трудом поползла к лавке, глядя на пёструю птичку.

— Костя, смотри, Танюшка ползёт! — Феня тронула мужа за рукав.

Она схватила дочку и зацеловала на радостях. Таня заполучила свистульку и, нежно воркуя, смотрела на неё прямым взглядом, совсем без косинки.

***

На столе посвистывал носиком пузатый самовар, увенчанный сверху белым заварным чайничком, в котором томились вишнёвые веточки. Козлиха угощала Матрёну чаем.

— … и она с ним заодно, мне сказала, что на порог не пустит, — плакала Матрёна, — а чё я такого сделала-то? Дожила-а-а… дочь родную мать выгнала!

Козлиха была третьей соседкой, к которой Матрёна пришла жаловаться на Феню. Соседки осторожно поддакивали:

— Как же так, ай-ай-ай… родную мать… Пригрела ты, Мотря, змейку на шейке!

Козлиха разлила по чашкам чай, села за стол, подперев щёку ладонью:

— А чем тебе зять не по нраву? Смирный, непьющий, деньгу зарабатывает.

— Не для него ягодку растила. Была бы Фенька в Питере сейчас барыней, прислугой помыкала. Кофий с сахаром пила, жульены да блеманже разные ела.

— «Блеманже»! Царя турнули, князькам жрать нечего, а ты — «блеманже»! Революция в Питере, ты что, Мотря, не слыхала? Вернулась бы твоя Феня кашу да щи хлебать. Забудь про энтот Питер… бока повытер.

Матрёна заёрзала на месте, запыхтела, глазки её забегали.

— Спасибо за чай, пойду я.

— Иди, что ж… И с Феней помирись, одна дочка-то у тебя, не десять.

Вишенка

Эх, жеребёночек! Каурой масти, с быстрыми точёными ножками, с узкой мордочкой и звездой на лбу, с острыми ушками и развевающейся гривой… А звать его… как же его будут звать? Во! Ветер! А если кобылка — Мерседес. Яшка недавно прочёл «Графа Монте-Кристо», ему очень понравилось это имя — Мерседес.

Яшка видит себя на подросшем жеребчике, чувствует босыми ногами его бока. Летит во весь опор, только ветер свистит в ушах.

Он полез в ящик буфета, достал жестяную банку из-под монпансье, которая ещё пахла вишней и рябиной, высыпал на стол деньги. Денег всего ничего, Яшка пересчитал и вздохнул: мало…

Лёшка вертелся рядом, заглянул через плечо:

— Не хватает на жеребёночка?

— «Не хватает»! Эва, сказанул! Долго ещё, брат, копить придётся.

Лёшка задумался. Страсть как охота жеребчика, но денег нет, только бумажные двадцать копеек. Лёша порылся в кармане и прибавил их к кучке бумажек на столе.

— Постой, Яша, вот ещё возьми… А как можно денег на жеребчика добыть?

— Я ещё год отучусь в школе, а потом пойду в кузню работать — деньги будут, — ответил Яшка.

— А ещё как?

— Если наша Зорька тёлочку принесёт, то можно её продать.

— А ещё?

— Всё, больше никак. Ну если кошелёк найти… или клад, — пошутил Яшка.

Лёша много чего знал о кладах. В Яшкиной книге он видел картинку: сундук, полнёхонький золотых монет с горкой, ажно вываливаются. Интересно, сколько таких монет надо на жеребёнка?

— Яша, а давай найдём клад! — предложил Лёша.

Яшка захохотал, нарочито свалился с лавки на половичок и задрыгал босыми ногами. Клады зарывают в песок пираты где-нибудь на необитаемом острове в Тихом океане. А какие клады в их Василёвке? У них и пиратов-то нет, не повезло.

— Кабы он был, так мы бы поискали. А наугад копать — только мозоли набьёшь.

— Можно сначала поискать, а потом — копать.

Яшка снова развеселился:

— Это как? Сначала копать надо-тка, а потом смотреть в оба: вдруг попадётся сундук… или горшок с сокровищами.

— Я могу в земле увидеть сундук или горшок.

— Как это? Глазами?

— Нет, просто я чую, где надо искать. — Лёша прикрыл глаза ладонями, дурачась.

— Ух ты! А что ж раньше не сказал, балда? — Яшка сразу оживился. — Посиди тут, я сейчас.

Чтобы проверить Лёшку, он зарыл свою жестянку из-под монпансье возле курятника, завалил хламом.

— Теперь можно искать!

Лёша кружил по двору, вперив взгляд в землю.

— Слабо тебе, слабо! — подзадоривал Яшка.

— Ничего не слабо, — пыхтел мальчуган и безошибочно пошёл к курятнику.

Отбросил рогожу и поленья, которыми Яшка завалил угол, повозился там, раскапывая землю, и достал банку.

— Здорово! — восхитился Яшка. — А ну ещё!

Во второй раз Лёша нашёл жестянку за поленницей.

— Да ты так любой клад найдёшь, — одобрил Яшка и похлопал брата по плечу.

***

На другое утро они с краюхой хлеба в кармане, с лопатами на плечах (Лёшкина лопата так и норовила заехать по голове) и блеском в глазах направились в лес. Миновали поле гречихи и овса, поглазели на рожь. Прошли выгон, сразу за которым начинался лес.

— Клады в лесу завсегда ищут. Ты смотри не зевай… почуешь клад — сразу говори.

Они петляли по лесу три с лишним часа, останавливаясь возле самых толстых сосен, но Лёшка так ничего и не почувствовал, мотал головой.

Когда подошли к ручью, на Лёшу одновременно напали жажда и голод.

— Яша, давай отдохнём, а?

Яшка согласился. Братья сели возле ручья, напились из ладошек студёной чистой воды, разделили пополам горбушку хлеба.

Лёшка перестал жевать и сказал:

— Мама Соня говорит, чтобы не искали в лесу, потому что клада здесь нет.

— Я так и знал! Только зря ходили! — Яшка плюнул с досады.

— Она сказала: надо искать возле кузни, где мой тятя работает.

— Возле кузни? — Яшка поскрёб голову. — А это точно?

Он целый месяц работал в кузне с дядей Костей, и меньше всего она напоминала скрытую сокровищницу. А с другой стороны посмотреть: домик этот был много лет заброшен, пока один смекалистый мужик не открыл кузню. Может, какой-нибудь залётный пират или разбойник попал случайно в Андреевку, проездом, когда добирался на необитаемый остров в Тихом океане. А сундучок с деньгами тяжёлый — не потаскаешь в руках-то. Взял да и закопал в безлюдном месте свои сокровища. А забрать назад не успел, разбойники зарезали, к примеру. И лежат себе денежки под землёй, никто о них не знает.

— А когда мы поедем туда? — спросил Лёша.

— Завтра, если мамка отпустит. Клад нас ждать не будет, вдруг его кто-нибудь ненароком найдёт? — Яшка встал с земли, отряхнул штаны.

Подняли лопаты, ставшие почему-то тяжелее в два раза, взвалили на плечи и пошли друг за дружкой по узкой тропе.

— Купим жеребчика… ого какого красивого, — мечтал вслух Лёшка, — коричневого, со звездой, как у Жозефины… Я буду на нём кататься?

— Да, когда он подрастёт, — великодушно разрешил Яшка.

— Я его буду любить. Я его уже люблю.

Яшка рассмеялся:

— Эва! Жеребёнка ещё нет!

— Так будет…

Вечером они пристали к матери, чтобы она отпустила их погостить в Андреевку.

Мать заколебалась:

— Мне недосуг вас провожать, а везти некому.

— А мы с дядей Антипом попросимся, — настаивал Лёша, — он каждый день за сеном для лошадей на луг едет, вот и нас возьмёт.

— Ну… поезжайте. По тятьке и сестрёнкам соскучился?

— Эге… — Лёшка покраснел, но тут же утешил себя мыслью, что он и впрямь хотел увидеть отца и близняшек.

Дождаться утра теперь было невтерпёж. За ужином братья переглядывались, перемигивались и пинали друг друга под столом. Случайно задели Полинку, та запищала… Что с неё взять — девчонка!

Лёшка с Яшей ушли во двор и там зашептались, сблизив головы:

— Мы скажем, что для рыбалки червей накопать надо… А то будут спрашивать: зачем копаем, чего копаем… будто и покопать нельзя.

— Эге. Надо мешок взять, — вспомнил Лёшка, — для сокровищ.

— Верно, возьму.

Яшка покосился на Полину, которой было страсть как любопытно, о чём шепчутся мальчишки. Она ходила кругами и слушала в оба уха. Хитрые братья тотчас замолчали и напустили на себя скучающий и равнодушный вид.

Утром Яшка взял из чулана удочки и мешок. Мамка собрала гостинцев для Фенечки и Константина, достала из-под лавки ботинки и дала Лёшке новую белую рубашку из домотканого полотна — он же не босяк какой-нибудь! Лёшка с сожалением посмотрел на новую рубаху: как в такой копать-то?

— Я ещё и старую возьму, мы на рыбалку с Яшей пойдём. — Он запихнул рубаху в мешок, и Яшка сделал то же самое.

Какой увлекательной и приятной показалась им дорога до Андреевки! Зноя ещё не было, лёгкий ветерок ерошил волосы. Лёшке в тесных башмаках стало жарко, он снял их и сидел, болтая босыми ногами.

С Антипом обсудили все лошадиные породы, стати и характеры. Конюх охотно и обстоятельно рассказывал про бабки, проточины, гривы, копыта…

Яшка поинтересовался ценами на лошадей.

— Купить хочешь? — засмеялся Антип. — А то покупай. У хозяев хорошая кобылка есть!

Конюх довёз братьев до развилки, дальше они добирались пешком.

— Ну вот, пришли… — Яшка просунул руку и отбросил крючок, на который запиралась калитка.

В густой тени берёзы на траве стояли две большие плетёные корзины. Раскинув ручки и присасывая губками, в них крепко спали Лизутка и Таня. Тут же развалился рыжий кобелёк, который при появлении братьев немедленно поднял голову, словно говоря: эй, я тут!

Лёша позволил себя обнюхать, даже подставил ладони, чтобы псу было ловчее изучить новый запах.

— Он очень умный. Близнята его и за уши, и за хвост, и за нос, а он даже не гур-гур, — похвалил Яшка. — Ведь он — собака, а понимает, что девчонки маленькие!

— Это сторож, — сказал Лёша и засмотрелся в умные собачьи глаза. — Его ангелы сюда послали, чтобы с Таней ничего плохого не случилось.

— Да он сам пришёл, — возразил Яшка, вспомнив мокрого щенка под дождём.

Приоткрылась дверь, выглянула Феня, увидела гостей и просияла улыбкой:

— Братец Яков! Лёшенька! А я и не знала, что вы приедете. Пожалуйте в дом!

Яшка степенно поздоровался, назвав Феню сестрицей. Братья согласились выпить чаю с ватрушкой, съесть по крутому яйцу и свежему огурчику. Лёша наскоро, обжигаясь, выпил чашку чая и стал бросать на Яшку нетерпеливые взгляды, мол, сколько можно сидеть?

Тот понял, поднялся из-за стола:

— Мы в кузню пойдём. Поздороваться с дядей Костей надо, червей накопать для рыбалки.

Братья шагали по улице, останавливаясь лишь на чуть-чуть, чтобы поболтать со встречными ребятами. Лёшка переминался с ноги на ногу и вздыхал: ну и болтун же этот Яшка! Так и к утру они не дойдут до кузни.

Ну вот, слава богу, дошли.

— Что-нибудь чуешь? — шёпотом спросил Яшка.

— Нет пока, — так же тихо ответил Лёша, — мне подумать надо.

Возле горна колдовал Константин, поворачивал щипцами раскалённый прут. В кузне было так жарко, что веник в руки — и можно париться.

— Тятька!

— Лёша?! Ты как тут? — удивился Константин. — А-а-а, и племяш с тобой!

Он обнял сына, запачкав его рубашку пятнами сажи, крепко стиснул Яшкину руку. Вот так радость!

— Ну, кто будет раздувать мехи? — подмигнул Константин.

Лёшка бросился к мехам, стал качать ногой гармошку. Яшка заметил на полу тяжёленькую гайку и засунул на всякий случай в карман: пойдёт для грузила.

— Тять, нам червей копать надо, мы лопату возьмём? — вспомнил Лёша.

— В углу стоит, — мотнул головой Константин. — На рыбалку собрались?

— Эге.

Лёша медленно обошёл кузню вокруг, уставившись в землю, дольше всего он задерживался возле углов.

— Ну, чуешь что-нибудь? — не утерпел Яшка.

— Должно быть, не здесь — не вижу ничего!

Лёшка прищурился, подумал минутку и вдруг направился к деревянной щелястой уборной, стоящей метрах в двадцати от кузни. Яшка с недоумением посмотрел на эту жалкую постройку и побежал следом.

— Лёш, но мы же не будем прямо в дырке искать? Это ведь противно… и заляпаемся все. — Он поморщился, брезгливо поглядывая на тёмные доски уборной.

— Эва! В дырке искать не хочешь, а жеребёночка хочешь? — съехидничал Лёшка.

Яшке нечем было крыть: ради жеребёночка не только в нужнике будешь искать.

— Ишь какой! Маленький, а уже ехидный.

Лёша кругом обошёл уборную и остановился в аршине позади неё, всмотрелся в землю, заросшую сорняками.

— Здесь, — твёрдо сказал он.

— А травы-то сколько! — присвистнул Яшка.

Братья стали выдёргивать и отбрасывать к упавшему забору высокий и очень пыльный бурьян, расчистили место. Яша вытер краем рубахи потное лицо, перекрестился, поплевал на ладони и вонзил лопату в землю. Но не успел копнуть и несколько раз, как ему помешали.

— Сюда идут! — громким шёпотом предупредил Лёша.

Яшка обернулся и увидел, как со стороны дороги к ним направлялись двое знакомых ребят: белобрысый Мишка, который частенько приходил к Яшке в кузню, и его младший брат Петька в короткой старой рубашонке. Увидели-таки!

— Вот принесло! Нишкни, делай вид, что червей собираешь! — тоже шёпотом ответил Яша.

— Чё копаете? Червей, что ли? — прищурился Мишка, что должно было означать: «Доброе утро, милейшие! В такой чудесный денёк изволите собираться на рыбалку?»

— Эге, — ответили Лёша с Яшкой.

У Мишки была куча свободного времени и огромное желание поболтать. Он присел на корточки (Петя последовал примеру) и стал обстоятельно рассказывать все деревенские новости. У Яшки лицо стало таким кислым, будто он поел клюквы без сахара. И рад бы спровадить как-нибудь болтуна, да ничего путного в голову не приходит.

— Вы это… ну… хотите с нами на рыбалку? — наконец нашёлся Яшка. — Тогда идите копать червей… да пожирнее! Не-не, не тут, к речке идите — там черви завсегда лучше.

Мишка обрадовался, посетовал на плохую удочку и обещал принести отцовскую, на которую завсегда крупнющих окуней и щук ловил.

Яшка проводил приятелей взглядом и мрачно сказал:

— Работать не дают… Ладно, копаем дальше, пока опять кого-нибудь не принесло.

Но тут, как на грех, принесло хозяина кузницы. Он остановил щёгольскую пролётку у дороги и, не обращая на ребят внимания, прошёл прямо в кузню к Константину, должно быть, отдать какое-то распоряжение или заказ. При нём братья не рискнули копать — побоялись, спрятались в бурьяне. Медленно тянулись минуты, но вот хозяин вышел из кузни и сел в пролётку. Чмокнул лошади и покатил по дороге.

Только Яшка взялся за лопату, как появились какие-то маленькие девчонки, уселись у дороги в тени деревьев.

— Гадство какое! — Яшка чуть не заплакал. — У-у-у, анафемы…

«Анафемы» расстелили на траве одеяло, усадили на него тряпочных кукол и устроили игру в дочки-матери.

— Надо вечером приходить, когда стемнеет, — сообразил Лёша, — днём здесь всегда люди ходят.