Пролог.
Флейта и кларнет
В роддоме номер четыре время измерялось по сво́ему.
До обеда, оно тянулось. Во время обхода, замирало. За дверями родильного зала иногда вовсе не ощущалось и пропадало, а потом начиналось заново — с первого крика человека, который ещё ничего не знал об этом мире.
Или, наоборот, знал слишком много.
В тот день всё шло как обычно.
В коридоре второго этажа пахло влажным линолеумом, яблоками и больничным супом, который ещё никто не видел, но уже все обсуждали. Под плакатом «Грудное вскармливание — это любовь!» стоял фикус. Судя по пыльным листьям, любовь на него не распространялась.
Две женщины у окна негромко ругали мужей. Третья ходила, придерживая поясницу. Четвёртая ела яблоко и смотрела сериал, в котором уже полтора месяца никто не мог установить отцовство.
Мимо пронеслась акушерка Люда с папками под мышкой.
— Люда, а когда обед? — спросила женщина с яблоком.
— Когда родите — тогда и обед!
— Так я, может, назло и не рожу, — сказала женщина вслед.
В палате номер один Марина вязала пинетки.
Одну пару голубых. Другую розовых.
Она не могла объяснить, зачем вяжет две. По последнему заключению, которое удалось разобрать участковому врачу, ребёнок ожидался один. Марина заключению верила, но розовую шерсть всё равно купила.
Ночами ей снилось странное. Будто кто-то внутри перебирал низкие гитарные струны. А другой — нетерпеливый, хозяйственный — вытягивал рулетку.
Вжи-и-ик. Щёлк.
— Инструмент, пять букв, начинается на «ф», — сказала соседка Тамара.
— Флейта.
Тамара посмотрела на клеточки.
— Шесть.
— Значит, не флейта.
— А я уже вписала.
Марина улыбнулась и поправила на тумбочке камертон. Маленькая стальная вилочка лежала рядом с клубком шерсти, как вещь из другого, упорядоченного мира: там существовали уроки, ноты, звонки на перемену и дети, которые хотя бы умели сообщать, что именно у них болит.
— Опять две пары? — Тамара кивнула на пинетки.
— На всякий случай.
— У тебя интересный всякий случай.
Марина хотела ответить, но вдруг замерла.
Спица выскользнула из пальцев.
— Ой.
Тамара отложила кроссворд.
— Что за «ой»?
— Кажется…
Договорить Марина не успела.
Тамара вскочила с такой решительностью, словно всю жизнь ждала именно этой минуты.
— ЛЮДА! У НАС ТУТ ФЛЕЙТА! Тьфу ты, роды!
Потом был коридор, который качался над Мариной белым потолком. Люда торопилась рядом с каталкой. Врач Артём Сергеевич, спокойный усатый мужчина, на ходу что-то спрашивал и ободряюще кивал.
Марина схватила его за рукав.
— Доктор, я справлюсь? Муж в командировке, мама на даче, кот один дома…
— Кот справится.
— А я?
— И вы. Дышим, Марина.
— Я дышу!
— Вот и отлично. Уже многое получается.
За дверями родильного зала время перестало существовать.
А потом раздался крик.
В коридоре Тамара заплакала раньше Марины.
— Мальчик! — донеслось из-за двери.
Кто-то захлопал.
— Артём Сергеевич… — сказала Люда другим голосом. — Здесь, кажется, ещё…
Наступила пауза.
— Я же говорила! — закричала Марина. — Я же говорила!
Второй крик оказался тоньше первого и заметно требовательнее.
Тамара обернулась к собравшимся женщинам.
— Двойня. Флейта и кларнет.
Когда детей положили Марине на грудь, она вдруг перестала бояться.
Не вообще. Впереди ей предстояло бояться температуры, лестниц, школьных собраний, поздних звонков и слишком долгой тишины в детской. Но сейчас страх отступил.
Были две мокрые макушки.
Две крошечные спины.
Два человека, которым она была нужна целиком.
— Привет, — прошептала Марина. — Привет, мои хорошие. Вы меня слышите?
Мальчик сморщился.
Слышу, мать. Ещё как слышу. Только почему холодно и все в масках? Это что, рейв?
Девочка ответила негодующим писком.
Так. Без паники. Помещение небольшое. Освещение избыточное. Рядом посторонний гражданин… Почему я голая?
Мальчик на мгновение затих.
О. Соседка. Тоже переродилась?
Молодой человек, у меня в четверг сдача межевого плана.
Поздравляю. В четверг у тебя сдача подгузника.
Марина услышала лишь два слабых младенческих звука.
— Они уже разговаривают, — сказала она со счастливым изумлением.
Артём Сергеевич поправил усы.
— Рефлексы, мамочка.
Он произнёс это уверенно.
У него был большой опыт.
Но не настолько большой.
Глава первая.
Приёмная комиссия
Для взрослых в детской палате стояла тишина.
Радио возле поста негромко сообщало о погоде. За окном шуршал тополь. Медсестра Зинаида Петровна заполняла журнал, временами поднося ручку к губам.
В действительности в палате шло совещание, близкое к скандалу.
— Я ему объясняю: Вася, у нас договорённость, — говорил самый крупный младенец. — А он мне: кризис, Боря, кризис…
— Боря, третий раз, — отозвался худой белобрысый мальчик. — Слово в слово. У тебя воспоминания на повторе.
— Не перебивай старших.
— Ты старше меня на одиннадцать часов.
— И на три торговых центра.
— Коллеги! — вступил рыжий младенец. — Предлагаю вернуться к температуре смеси. Вчерашнее питание не выдерживало никакой критики.
— Петя, — сказал белобрысый, — тут нет комиссии по питанию. Тут Зинаида Петровна.
— Значит, обращение направим ей.
Из прозрачного кувеза в глубине комнаты раздалось ворчание:
— Потише можно? Человек восстанавливается.
— Аватар проснулся, — обрадовался белобрысый.
— Шумов. Вылезу — получишь.
— Сначала вылези.
Недоношенный мальчик сердито шевельнул ножкой. Монитор пискнул: отклеился датчик. Зинаида Петровна поднялась, подошла к кувезу и всё поправила.
— Ну что ты, маленький. Спокойно.
— Я спокоен, — сказал маленький голосом старого тренера. — Это у вас дисциплина хромает.
Медсестра услышала короткое кряхтенье.
— Вот и умница.
Дверь открылась, и Люда вкатила две кроватки.
— Корнеевы. Двойня. Принимайте.
— Ставь сюда, рядом.
Новые кроватки заняли место недалеко от окна.
Некоторое время все молчали.
Младенцы рассматривали новеньких настолько внимательно, насколько позволяли зрение и ещё непослушные шеи. Они вообще видели мир странно: лица расплывались, дальние предметы терялись в светлых пятнах, зато чужое настроение чувствовалось почти кожей.
Слова друг друга они тоже скорее узнавали, чем слышали.
Позднее Нина пыталась разобраться в механизме, но не успела.
— Так, — сказал крупный. — Представьтесь. Кто, откуда, активы.
Мальчик моргнул.
— Это собеседование? Я думал, чистилище.
— Хуже, — сообщил белобрысый. — Роддом номер четыре.
— Прошу объяснить по пунктам, — вмешалась девочка. — Где мы, что произошло и почему я вынуждена находиться рядом с этим человеком? Он мне всю дорогу коленкой стучал. В четыре четверти.
— Это был блюз.
Черноволосая девочка с удивительно аккуратным личиком вздохнула:
— Двойняшки… Как мило. Вы и раньше были знакомы?
— Нет! — одновременно сказали новенькие.
Затем девочка задумалась.
— Корнеев… Лев Корнеев?
— Допустим.
— Садовое товарищество «Рассвет»? Участок сорок семь?
Мальчик почувствовал тревогу, знакомую ещё по той жизни.
— А что?
— Гараж с выходом на земли общего пользования. Полтора метра.
— Нет.
— Три уведомления.
— Не может быть.
— Нина Валентиновна Межева́я. Кадастровый инженер.
Лёва попытался закрыть лицо руками. Руки не послушались.
— Женщина с рулеткой…
— Закон есть закон.
— Я из-за вас гараж разобрал! У меня там барабанная установка стояла!
— Знаю. Всё товарищество знало.
Лёва смотрел на неё в ужасе.
— И теперь вы моя сестра?
Белобрысый довольно засопел.
— Ставлю три соски: подерутся до вечера.
— Принимаю, — сказал рыжий. — Ставлю на мирное урегулирование.
Крупный младенец дождался тишины.
— Я Борис Аркадьевич. Можно Борис. Раньше владел строительным холдингом.
— Теперь владеет четырьмя килограммами восьмьюстами граммами, — пояснил белобрысый. — Я Стас Шумов. Гонки, картинг, чемпионаты. Здесь Шумик.
— Анжелика, — сказала черноволосая девочка. — «Анжелик Бьюти». Может, слышали?
Нина отрицательно пискнула.
— Зря. У нас были очень красивые баночки.
— Пётр Ильич Горлов, — представился рыжий. — Областное собрание.
— Бывшее, — уточнил Шумик.
— Здесь у всех всё бывшее.
Из кувеза донеслось:
— Геннадий Михайлович. Тренер. Для нормальных людей Михалыч.
— А для остальных?
— Остальные допрыгаются.
Лёва впервые за день захотел рассмеяться.
Получилась икота.
Глава вторая.
Срок хранения
Главное правило объяснил Борис Аркадьевич.
Память держалась около трёх дней.
Не ровно семьдесят два часа, не по больничным часам над дверью — у каждого по-своему. Сначала исчезали мелочи. Потом имена. Затем сами воспоминания становились похожи на чужой фильм, который когда-то смотрел, но уже не помнишь зачем.
И наконец взрослый голос умолкал.
— Откуда информация? — сразу спросила Нина.
— До вас тут профессор лежала.
— Профессор чего?
— Философии. Девочка маленькая, а спорила так, что Петя притворялся спящим.
— Я обдумывал аргументы, — возразил Пётр Ильич.
— Она сказала, что память не помещается. Новый человек должен жить сам, а не донашивать старого.
— А откуда она знала?
Борис помолчал.
— Не успели уточнить. Она забыла.
Нину такой ответ не удовлетворил.
Но других источников не было.
Она лежала, глядя в потолок, и пыталась представить исчезновение собственного сознания. Получалось плохо. Прошлая смерть тоже вспоминалась не событием, а разрывом: была кухня, горела лампа, за окном шёл снег — и вдруг здесь потолок, пелёнка, Корнеев.
— А взрослые нас совсем не понимают? — спросил Лёва.
— Совсем! — возмутился Пётр Ильич. — Я вчера двадцать минут объяснял право на свободу передвижения. Зинаида Петровна сказала: «Газики».
— У тебя и были газики.
— Это не отменяло смысла выступления.
Оказалось, у первых дней имелась и ещё одна странность.
Пока старая память держалась, тело иногда вспоминало движения, которым ещё не могло быть обучено. Не всегда. Недолго. Преимущественно ночью, когда привычный взрослый мир отворачивался.
Можно было вывернуться из пелёнки. Подтянуться. Перекатиться гораздо дальше, чем полагалось новорождённому.
— Как это объясняется? — спросила Нина.
— Никак, — сказал Шумик. — Зато вчера я до раковины дошёл за четыре минуты двадцать секунд.
— Дополз, — уточнил Михалыч.
— Доехал.
— А потом плакал оттуда, пока не нашли.
— Это был пит-стоп.
Лёва посмотрел на свои руки.
Когда-то этими руками — другими, большими — он мог сыграть сложную басовую партию, не глядя на гриф. Сейчас пальцы сами сжимались в кулачок, словно держали что-то невидимое и боялись выпустить.
Три дня.
Он ещё не успел толком удивиться новой жизни, а уже получил срок прощания со старой.
Глава третья.
Очная ставка
К вечеру Зинаида Петровна попыталась запеленать Бориса.
Пелёнка не сходилась.
— Богатырь, — вздохнула она. — Мешок картошки, а не мальчик.
— Учредитель холдинга, — поправил Борис. — Между прочим, три торговых центра и яхта.
— Кряхти, кряхти.
Она всё-таки завернула его, оставив одну ножку снаружи.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.