Бесплатный фрагмент - Лунная красавица

Дмитрий Кобзарь

«ЛУННАЯ КРАСАВИЦА»

Юрий Валентинович был прекрасным соседом. С ним они часто наслаждались летними вечерами, устраиваясь на маленькой открытой веранде уютного зеленого домика с резными окнами.

Как по будильнику ровно в 19:00 мягкие мокасины направлялись по выложенной кирпичом дорожке к забору, за которым уже ждал немногословный и всегда добродушный Виктор. Тот был на пять лет младше соседа, поэтому Юрий Валентинович, рассказывая ему свои нескончаемые истории, периодически снисходительно вставлял: «Витюша, вы же понимаете — тогда это было совсем другое время».

После обязательного располагающего приветствия «юный» пятидесятивосьмилетний Витюша, конечно же, отзывался на приглашение выпить пару чашек свежезаваренного зелёного чая, и, обогнув забор, они ныряли в засаженный всевозможными цветами сад. Там на веранде, почти весь день залитой солнечным светом, беседы уже лились непрерывным потоком, пока сумерки не окутывали приангарский дачный посёлок густым туманом, поднимающимся с реки Китой.

Юрий Валентинович церемониально погружал «караваевский» молочный сухарь в горячий напиток, а затем делился воспоминаниями о своих студенческих годах:

— И я тебе скажу, мой друг, тогда самое счастливое время было для нас… — Он аккуратно разливал ароматный напиток в обе чашки. — Когда в сентябре мы ездили собирать картошку в наш учхоз в Молодёжном. Мы тогда так уставали-и-и… Как лошади! Но всё равно были счастливы: чумазые сидели у костра, пели под гитару, наедались тушёнкой с хлебом… Какое это было время, Витюшенька! Люди тогда были другие: правильные, чистые. Глаза горели… А сейчас — деньги и пафос, больше ничего!

Иногда он с удивительной для своего возраста живостью вскакивал со скрипучего стула, распахивал дверцу старого коричневого шкафа и погружался в его пыльные недра.

— Ох, где же они? Где же, где… А, вот они!

Затем он бережно извлекал из глубины полированного фанерного ящика лазурную железную коробку с рисунком Кремля на крышке и надписью «С Новым 1959 годом!». С некоторым усилием открыв ее, он высыпал на клеенчатую поверхность стола прямоугольные, пожелтевшие от времени фотографии и с гордостью провозглашал:

«Вот они, мои сокровища!»

Выудив одну из карточек своими тонкими сухими пальцами, старик размахивал ею перед Виктором и, как будто это был козырь «подкидного», бросал на стол, для верности прихлопнув ладонью.

— Молодость, Витюша, не вернешь! Всё, что мы можем, — ловить ее за тонкие ниточки, которые тут же растворяются в руках. Ты только посмотри на эти лица! Светлые, яркие… На какую-то пару мгновений я возвращаюсь в то время и чувствую себя абсолютно счастливым.

Тонкие губы изгибались в задумчивой улыбке, глаза прищуривались, и он погружался в бесконечные размышления о прошлом. Виктор сидел рядом, слушал и время от времени издавал одобрительное мычание. Он был собеседником, которого можно было назвать идеальным. Слушал всегда внимательно и с искренней благодарностью, но о себе говорить не любил. На все вопросы отвечал сдержанно, лаконично: «Да что там рассказывать». Лишь сдержанно махал рукой и слегка хмурился, словно стараясь оградить себя от излишнего внимания.

Первое время после переезда в СНТ «Мечта» наиболее активные одинокие соседки не давали Виктору прохода. Муравьиная тропа из молодух не самой первой свежести тянулась с самого дальнего конца садоводства и неизменно приводила к крыльцу одноэтажного голубого домика, в который заселился крепкий, симпатичный, но не особо общительный мужичок.

«Разве мужик должен болтать, как какая-нибудь баба? Мужик красен не словом, а делом!»

Так оправдывали его замкнутость потенциальные невесты сорок пять плюс. А с делом у Виктора было все хорошо — старенький дом быстро преобразился. Всего через пару месяцев он уже подставлял солнцу свой свежевыкрашенный бок, блестел новой крышей и вообще, казалось, расправил плечи.

Местный женсовет давал Виктору много шансов одуматься и выбрать себе жену из широкого разнообразия вдов и разведенок, но потенциальный жених надежды не оправдал. С тех пор женская половина села Виктора недолюбливала. Со временем его замкнутость стала интерпретироваться соседями как скрытность, а скрытность — как потенциальная угроза. Нелюдимый, неразговорчивый, невесть откуда взявшийся мужик без прошлого — не самый дружелюбный образ. К себе на участок, а тем более домой он никого не пускал. Если с ним здоровались — коротко кивал и опускал глаза.

Но с Юрием Валентиновичем они подружились. Он поил его чаем, показывал фотографии, ставил пластинки на стареньком проигрывателе, цитировал Высоцкого и Бродского и ни о чем не расспрашивал.

— Что, понравилась? — Сосед подмигнул и плеснул в чашку Виктора кипятку.

Собеседник неопределенно качнул головой и вернул в общую стопку фотографию молодой девушки с убранными в хвост светлыми волосами.

— Просто кое-кого напомнила, — тихо произнес Виктор.

— О, любовь — это прекрасно, мой дорогой друг! Но что такое любовь?.. Я вас приземлю. Это временное нерациональное изменение сознания под влиянием нарушения баланса нейромедиаторов на сексуальные раздражители. Чувство это на основе безусловных рефлексов, связанных с животным инстинктом размножения… Вот и всё! Здесь ключевое слово — «ВРЕ-МЕ-ННОЕ»! — Он важно откинулся на стуле и поправил очки. — Все чувства к человеку скоротечны и иллюзорны. Но к любимому делу любовь может пылать всю жизнь… Я занимаюсь ботаникой, цветоводством, милый друг, страшно подумать, сорок пять лет! И до сих пор замираю над каждым набухшим бутоном… В них — сама суть жизни. Они и есть любовь!

Юрий Валентинович окинул благоговейным взглядом свой сад. На шести сотках, помимо небольшого домика с чердаком и гаража, в котором томился старенький черный «Фольксваген Гольф», росло невероятное количество цветов. Редко кому удавалось осознать настоящий размах ботанического разнообразия, заключённого в пределах этого частного островка. Ограждённый по периметру высоким крепким забором, он словно оберегал нечто уникальное и чрезвычайно ценное.

Виктор тоже невольно залюбовался этим многообразием красок, сотканных в одно большое лоскутное одеяло с узкой ниточкой дорожки, ведущей к калитке. Летние сумерки постепенно наполнялись особенным тонким ароматом, невесомым вестником ночи. Этот запах служил для Виктора сигналом — ночная фиалка вступила в свои права, а значит, пора прощаться и готовиться ко сну, надеясь, что сегодня кошмары будут благосклонны и не разорвут душу на сотни кусков.

— Я пойду, — проговорил он, поднимаясь. — Доброй ночи, Юрий Валентинович.

— Доброй, Витюша, — кивнул сосед седой коротко стриженной головой.

Проводив приятеля долгим взглядом, пожилой мужчина аккуратно сложил фотографии обратно в жестяную коробку, коробку — в шкаф, а сам направился в глубь дома, повернул ключ в неприметной двери и спустился в подвал.

— ОЛЯ-Я-Я!.. ОЛЬГА! А ну иди сюда, зараза!

С противоположной стороны улицы к Виктору неслись сто пятнадцать килограммов клокочущей ярости. Он выпрямился и застыл. Застыла и щупленькая Оля, с ужасом наблюдая, как с неистовой скоростью к ней приближается разъяренная мать. Она подлетела к дочери, схватила ее тонкую руку с такой силой, что, казалось, переломит ее напополам, и прошипела:

— — Я же тебе что говорила — не подходить к нему!.. А ты, — зыркнула она на Виктора ненавидящим взглядом, — не приближайся к моей дочери, МАНЬЯЧЕЛЛО!

Она выкрикнула последнее слово мужчине прямо в лицо и с силой потащила дочку прочь. Её решительные движения были настолько стремительными, что белокурые локоны девочки метались из стороны в сторону, словно лёгкие пёрышки, подхваченные порывом ветра. Но, несмотря на грядущие неприятности, Оля ощущала лёгкую радость — в её маленькой ладошке уютно устроилась шоколадная конфета набитая до предела жаренным арахисом. Её уже далеко не в первый раз подарил ей добрый дядя Витя.

Она часто слышала, как мама, беседуя с соседками, употребляла в адрес этого человека странные для неё слова — «маньяк» или «маньячелло». Оля не понимала их смысла, но мама произносила их, словно процеживая каждый слог между зубов. В этот момент она как будто откусывала огромный кусок мороженого, и её лицо тут же становилось холодным, как лёд.

Новое слово манило и завораживало. Оно казалось одновременно нежным и острым, как игла. Оля с любопытством пробовала его на вкус, перекатывая во рту. Пытаясь повторить интонацию мамы, она сжала зубы и, забавно вытянув пухлые губки, вполголоса, чтобы никто не услышал, дразнила злющего пса, живущего во дворе напротив.

— У-у-у, маньячелло! — крикнула она, тряся маленьким кулачком в сторону собаки, и, заслышав раздражённый лай, поспешно ретировалась.

Девочка мчалась по залитой солнцем улице, поднимая клубы красной пыли и наслаждаясь каждым мгновением своей головокружительной свободы. Пять минут назад мать, опустошив вторую тарелку наваристого борща и жадно собрав остатки жидкости куском свежего черного хлеба, откинулась на спинку старой кушетки и захрапела. И Оля, воспользовавшись такой прекрасной возможностью, сразу юркнула в приоткрытую дверь веранды.

Впереди её ждали по меньшей мере два часа свободы от постоянного надзора и упрёков. Не теряя ни секунды, она отправилась на противоположный край деревни к двухэтажному уютному домику с недавно обновлённой крышей. Туда на лето приезжал её друг и надёжный соратник во всех начинаниях Димка.

Свистеть Оля не умела, поэтому, уцепившись за забор, она вытянула губы трубочкой и издала протяжный волчий вой. Этот нехитрый звук был их с Димкой секретным сигналом, известным лишь им двоим, чтобы никто из взрослых не смог его разгадать.

Ответного сигнала не поступало. Оля, прищурившись и прислонив ладонь козырьком, попыталась увидеть в окне комнаты на втором этаже хоть малейшие признаки активности. Но ничего не смогла разглядеть. Она еще немного повыла, а затем, даже на всякий случай, пару раз тявкнула.

— У-у-у, маньячелло! — разочарованно бросила она в сторону Димкиного дома и побрела обратно. Правильно мама говорила: все мужчины рано или поздно разочаровывают.

Оля настроила столько прекрасных планов и навоображала столько удивительных приключений на эти два часа, пока мама, захлебнувшись собственным храпом, не подскочит на кушетке и понесется искать ее, оглушая криком сидящих на заборах ворон.

Она нашла крепкую, почти гладкую палку и с энтузиазмом принялась бить ею по крапиве. В ее воображении уже рисовалась картина, как она покажет свою замечательную находку Димке. Однако она вовсе не собиралась делиться с ним — он должен испытать всю глубину ее обиды и разочарования. Чтобы раз и навсегда утвердить свои права на эту драгоценность, Оля бережно сняла с волос сиреневую резинку с изящным бантиком и аккуратно надела её на деревяшку. Она уже представляла, как глаза Димки загорятся от зависти, когда он увидит её находку.

Превратив заросли крапивы вдоль дороги в салат, Оля подошла к забору, за которым раскинулся самый красивый сад в деревне.

Как бы усердно ни старались соседские тётушки создать модные альпийские горки, никому из них не удалось даже отдалённо приблизиться к величественной красоте, которая царила на этом участке. Правда, истинные масштабы царившего там великолепия оставались тайной. Высокий забор почти полностью скрывал цветущий сад, и чтобы хоть мельком увидеть его чарующую красоту, приходилось прижиматься лицом к шершавым доскам, пытаясь уловить её проблески сквозь узкие, едва заметные щели между ними.

Бережно, будто самое хрупкое сокровище, Оля уложила палку на мягкую траву. Затем она долго устраивалась, выбирая наиболее удобный угол обзора. Потом она ещё минуту перетаптывалась в поиске наиболее удобного угла обзора, морщила нос и щурила то один, то другой глаз.

— Нравятся цветочки?

Оля вздрогнула от неожиданности и едва не упала, споткнувшись о безмятежно лежащую в траве палку. В шаге от неё, у открытой калитки, стоял хозяин сада.

— Угу, — смущённо пробормотала девочка, пытаясь собраться с мыслями.

— А хочешь, я поделюсь с тобой семенами, чтобы ты смогла вырастить такие же у себя?

Седовласый мужчина с теплотой смотрел на нее, слегка наклонив голову вперед. Его добрые глаза, скрытые за небольшими очками, излучали искреннюю улыбку.

— Не-е-е! — протянула Оля и смущенно поджала губу. — У меня не получится.

— Это почему же?

— Мама говорит, единственное, что у меня хорошо получается — это есть шоколад… У вас есть шоколад?

Юрий Валентинович добродушно рассмеялся и, скрестив руки на груди, произнес с лукавой ноткой:

— Увы, шоколада у меня нет. Однако, если хорошенько поискать…

Но в этот момент соседняя калитка тихо скрипнула, и внимание Оли моментально переключилось на другой объект. Из тени большой яблони, чьи ветви уже давно перешагнули через забор, появился знакомый мужской силуэт.

— Дядя Ви-и-итя! — звонко воскликнула девочка и от переполняющих её чувств поднялась на цыпочки, словно собачка, которая с нетерпением ждёт своего хозяина, предвкушая долгожданное угощение. Если бы у Оли был хвост, она в этот момент непременно бы им виляла, выражая всю свою радость и восторг.

— Вы, вы куда? — с любопытством подпрыгивала она, не сводя с обожаемого ею взрослого восхищённых глаз.

Виктор улыбнулся и легонько потряс удочкой и ведром, которые держал в правой руке. Там что-то брякнуло, и Оля в мгновение ока оказалась рядом.

— А это что? — спросила принцесса, слегка оттянув жестяной край маленькими пальчиками. Её большие голубые глаза с любопытством изучали находящуюся на дне ярко-красную квадратную банку. — Шоколадка?

Виктор хотел рассмеяться, но тут же оборвал себя. Смех редко посещал его лицо за последние годы, словно мышцы, ответственные за эту эмоцию, давно ослабли и утратили свою силу.

— Ну да, почти. Хочешь покажу?

Оля энергично закивала и облизнула губки-бантики. Виктор вынул коробочку, положил на траву удочку и ведро и с сосредоточенной неспешностью, словно фокусник, открыл крышку. В её железном чреве, в комочках чёрной земли, копошились жирные розовые черви.

— Фу-у-у, червяки! — выдохнула Оля, но не с отвращением, а скорее с неподдельным восторгом. Её голубые глаза с прозрачными ресницами максимально распахнулись и с любопытством приблизились к живой массе. — Какие забавные… Можно я пойду с вами?

— Боюсь, это плохая идея, — смущённо произнёс Виктор. — Ты же знаешь, что твоя мама против нашего общения. Она снова панику поднимет… Нет-нет!

— Моя мама всегда против всего. Против кошечек, собак, против папы… Она сейчас объелась супа и спит. Она долго храпеть будет — я точно знаю… Мой Димка уехал и мне скучно, Д-ЯЯ-ВИТЯ-Я-Я-Я!

Юная актриса сделала умоляющее лицо и, сложив руки, запрыгала на одном месте:

— Ну пожалуйста-а-а-а!