
ЛИСЬИ СКАЗКИ УЧИТЕЛЬНИЦЫ МИДЗУКИ Трилогия
Лисьи сны · Лисья дорога · Лисьи слёзы
Книга первая Лисьи сны учительницы Мидзуки
Сказка, которую можно читать с детьми
Есть сны, которые снятся не нам, а нашей крови. Они приходят тихо, как туман с реки, и садятся у изголовья, и ждут, пока мы уснём. Их не рассказывают за завтраком. Их носят в себе весь день, как тёплый камешек в кармане, и иногда, среди разговора или посреди урока, вдруг трогают пальцами, чтобы убедиться: он всё ещё здесь.
Это сказка об одном таком сне.
Школа у рисовых полей
В горной деревне Кагэно, где дорога кончается у старого каменного моста, а дальше начинаются только рисовые террасы и лес, стоит маленькая школа. Она деревянная, выкрашенная когда-то в голубой цвет, который выцвел до цвета утреннего неба. На крыше гнездятся ласточки, у крыльца растёт хурма, а в классе всего одиннадцать учеников — от первоклашек до тех, кому через год ехать учиться в город.
Учительницу зовут Мидзуки. Ей двадцать семь лет. Длинные тёмно-каштановые волосы, отливающие на солнце медью, она собирает деревянной шпилькой. Глаза у неё необычного цвета — серо-зелёные, как вода в лесном ручье, когда в ней отражаются мох и пасмурное небо. Когда она смеётся, уголки глаз слегка приподнимаются, и дети говорят, что в эту секунду она похожа на кого-то, но никак не могут вспомнить, на кого.
Дети её обожают.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Но больше всех — маленькая Хината.
Ей семь лет. У неё круглые щёки, щербинка на месте переднего зуба и два хвостика, перевязанные красными ленточками. Хината — младшая из шести детей. Дома у них всегда шумно: старшие братья спорят из-за велосипеда, сёстры делят зеркало, на плите что-то кипит, а в прихожей невозможно найти свою пару обуви. Но каждое утро, посреди всей этой суеты, мама усаживает Хинату на низкую табуретку у окна и заплетает ей волосы — медленно, старательно, будто у неё нет никаких других дел. Эти несколько минут принадлежат только им двоим. Ленточки мама носила сама, когда была девочкой, и Хината очень ими гордится.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
В школу она приходит раньше всех, чтобы первой сказать: «Доброе утро, Мидзуки-сэнсэй!» Она задаёт вопросы без остановки: почему небо синее, куда улетают ласточки, снится ли кошкам что-нибудь и видят ли рыбы сны под водой. Мидзуки отвечает на каждый, даже если на это уходит вся перемена. А иногда, когда класс идёт гуськом к рисовому полю на урок природоведения, Мидзуки чувствует, как маленькие пальцы тихонько берутся за край её рукава. Она ничего не говорит. Просто идёт чуть медленнее.
Есть в классе и другие: Рэн, который рисует всё подряд и носит в холщовой сумке цветные карандаши, молчаливый Сота, внук фермера, который каждое утро кладёт ей на стол что-нибудь с поля — то хурму, то гладкий речной камешек, — близняшки и будущий космонавт в очках. У каждого свой секрет, своя радость и своя обида, которую Мидзуки умеет заметить раньше, чем она превратится в слёзы.
— Сэнсэй, — спросила однажды Хината, забравшись на подоконник, — а вы когда-нибудь бываете грустной?
— Бываю, — ответила Мидзуки.
— А что вы тогда делаете?
Мидзуки посмотрела в окно, туда, где над лесом поднимался вечерний туман.
— Тогда я жду ночи, — сказала она. — Ночью мне снятся очень хорошие сны.
Она не сказала, какие именно.
Вечерами она возвращалась домой по тропинке между рисовыми террасами. В воде полей отражалось небо, и казалось, что она идёт по краю огромного зеркала, разбитого на сотни осколков. Квакали лягушки, где-то далеко лаяла собака, над горой зажигалась первая звезда. Дома Мидзуки заваривала чай, садилась у окна и смотрела, как темнеет лес. На полке стояла фотография бабушки — маленькой женщины с такими же серо-зелёными глазами, — и Мидзуки иногда разговаривала с ней шёпотом, как разговаривают с теми, кто ушёл, но остался в памяти.
Ей не было одиноко. Ей было так, как бывает перед дорогой: тихо, чуть тревожно и светло.
Первый сон. Лес, который проснулся
Ночь приходит к Мидзуки всегда одинаково: сначала гаснет свет, потом стихает сверчок за окном, а потом пол под её ступнями становится мягким и влажным, как мох, — и она понимает, что у неё больше нет ступней. Есть лапы. Четыре лёгкие рыжие лапы с чёрными «чулочками», и хвост, пушистый и тяжёлый, который тянется за ней, словно язык пламени.
Она — лиса.
В ту первую ночь, которую она запомнила, лиса стояла на опушке леса, какого не бывает на свете. Деревья в нём были выше храмовых пагод, стволы — серебристые, как лунный свет, а листва светилась изнутри мягким зелёным светом, будто в каждом листе спал светлячок. Над землёй стелился туман, и в тумане плыли споры папоротников, похожие на крошечные золотые звёзды.
Лиса побежала.
Она бежала легко, почти не касаясь земли, и там, где её хвост задевал траву, трава поднималась и начинала шептать. Лиса удивлённо остановилась и оглянулась: из-под куста, мимо которого она только что пронеслась, выглядывало крошечное существо — полупрозрачное, будто сотканное из утреннего тумана, с двумя точками глаз и листиком мха на макушке. Это был кодама, дух дерева. Он покачивал головой — туда-сюда, туда-сюда, — и от этого покачивания раздавался тихий звук, как от деревянной погремушки.
— Ты меня разбудила, — сказал кодама голосом, похожим на скрип ветки. — Я спал триста лет.
— Прости, — сказала лиса.
— Не извиняйся. Мне понравилось.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
И лиса побежала дальше, нарочно задевая хвостом всё вокруг.
Старый валун у ручья, покрытый лишайником, открыл глаза — два глубоких серых провала — и медленно, с достоинством, зевнул. Это был дух камня, древний и неторопливый, с бородой из мха, спускавшейся до самой воды. Он ничего не сказал, лишь посмотрел на лису так, как дедушка смотрит на внучку, которая слишком громко смеётся в доме, — строго и с любовью одновременно.
Каменный фонарь-торо, заброшенный, наполовину ушедший в землю, вдруг вспыхнул изнутри голубым огнём. Из его окошка высунулся язычок пламени, похожий на крошечную девочку в развевающемся кимоно, и засмеялся: «Сто лет никто не зажигал меня! Сто лет!» Это была хи-но тама, огненная душа, и она полетела вслед за лисой, освещая ей путь.
Корни старой криптомерии зашевелились, как пальцы пианиста. Грибы на пне выстроились в ряд и поклонились. Сломанный зонтик, забытый кем-то на тропе бог знает сколько лет назад, раскрылся, подпрыгнул на единственной ноге и высунул длинный розовый язык — каса-обакэ, зонтичный дух, — и поскакал рядом, радостно шлёпая по лужам.
А на самой высокой ветке сидела сова, и когда лиса пробегала мимо, сова обернулась к ней лицом старухи с глазами-лунами и произнесла:
— Ты знаешь, чья ты дочь?
Лиса не знала. Она остановилась, чтобы спросить, но сова уже снова была просто совой.
К утру весь лес шумел, пел, шуршал и переговаривался. Каждое дерево, каждый камень, каждая капля росы обрели голос. Лиса стояла на вершине холма, слушая этот хор, и чувствовала, как её сердце — маленькое лисье сердце — становится больше самого леса.
Потом взошло солнце, и Мидзуки проснулась в своей комнате с мокрыми от росы ступнями.
Она долго лежала, не открывая глаз, и слушала. За окном пели обычные утренние птицы, шумел обычный ветер, и всё это было прекрасно — но немного бледно, как акварель, которую слишком сильно развели водой. А внутри у неё ещё шумел тот, другой лес, и кодама всё качал своей круглой головой, и маленький голубой огонёк летел впереди, освещая дорогу.
Весь тот день она улыбалась без причины. Дети спрашивали, что случилось, и она отвечала: «Ничего. Просто мне снился хороший сон». И это была правда — только не вся.
касаюсь хвостом —
и старый камень во мху
вспоминает сны
фонарь у тропы
сто лет ждал одной искры.
утро. я — лиса
Храм на горе
Храм Сэйрин-дзи — «Храм Чистого Леса» — стоит на склоне горы над деревней, и к нему ведут триста двенадцать каменных ступеней. Мидзуки пересчитывала их в детстве, когда бабушка водила её сюда на праздник фонарей, и каждый раз сбивалась где-то на двухсотой.
Ступени старые, стёртые посередине тысячами ног. По обеим сторонам растут клёны и криптомерии, такие высокие, что их верхушки теряются в облаках, а у подножия стволов лежат пятна солнечного света, похожие на рассыпанные золотые монеты. Воздух здесь пахнет хвоей, влажным камнем и ладаном, который доносится сверху.
На середине пути стоят алые ворота-тории, а за ними — крошечное святилище Инари: две каменные лисы по бокам, в выцветших красных нагрудниках. У одной в зубах ключ, у другой — шар. Мидзуки всегда кланялась им, проходя мимо. В тот день, поднимаясь с тяжестью на сердце, она заметила, что поклонилась чуть ниже, чем обычно, — и что каменные лисы, кажется, смотрят ей вслед.
Сам храм открывается внезапно, как будто лес раздвигается, чтобы показать его. Первой видна трёхъярусная пагода: её загнутые карнизы один над другим поднимаются к небу, а золотой шпиль с девятью кольцами светится даже в пасмурный день. Главный зал — хондо — стоит на каменном основании, его тёмные деревянные колонны почернели от времени, а изогнутая крыша, крытая серой черепицей, поднимается к небу плавными крыльями, будто журавль, который вот-вот взлетит. На концах конька сидят керамические рыбы-сятихоко, охраняющие от пожара. Под карнизом висит огромный бронзовый колокол, покрытый зелёной патиной, а рядом — бревно на верёвках, которым в него бьют.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Перед залом — сад камней. Белый гравий расчёсан граблями в ровные волны, огибающие три тёмных валуна, поросших мхом, — как море огибает острова. В углу сада — пруд с карпами: красными, белыми, золотыми, пятнистыми. Они медленно ходят кругами под мостиком, и их спины вспыхивают на солнце, как лакированные шкатулки. Над прудом склонился старый клён, и его листья, уже тронутые осенью, падают на воду и плывут, словно маленькие красные лодки.
Сёдзи — раздвижные двери из рисовой бумаги — светятся мягким матовым светом. Деревянные полы в галереях отполированы так, что в них отражается небо. И тишина — такая глубокая, что в ней слышно, как падает кленовый лист.
Монаха звали Кэйсин.
Он был стар — так стар, что никто в деревне не помнил его молодым. Даже дедушка Соты говорил, что Кэйсин уже был стариком, когда сам он ходил в школу. Лицо монаха было смуглым и сухим, как кора старого дерева, изрезанным сотней тонких морщин, а бритая голова блестела, как полированный камень. Он носил простое тёмно-серое одеяние и чётки из сандалового дерева, от которых пахло чем-то сладким и древним.
Но главное — глаза. Узкие, почти скрытые под седыми бровями, они были удивительно ясными и тёмными, как вода в глубоком колодце. Когда Кэйсин смотрел на человека, казалось, что он видит не лицо, а то, что за ним, — как будто человек был сёдзи, а монах видел свет, горящий за бумагой.
Он встретил Мидзуки на галерее, словно ждал её.
Они сели на татами в маленькой комнате с видом на сад. Кэйсин молча заварил чай — медленно, точными движениями, взбивая зелёный порошок бамбуковым венчиком, пока не поднялась нежная пена. Протянул ей чашу. И стал слушать.
Тишина в комнате была особенной — не пустой, а наполненной, как чаша, в которую налили до краёв. В ней было слышно, как в саду падают листья, как вздыхает старое дерево стен, как бьётся её собственное сердце. Мидзуки вдруг подумала, что никогда в жизни её так не слушали: не перебивая, не торопя, не ища в её словах ошибок. Так, наверное, слушают лес.
Мидзуки рассказала всё. Про лапы, про хвост, про лес, в котором просыпаются духи. Про сову с лицом старухи и её вопрос. Она говорила долго, сбиваясь, иногда смеясь над собой — ведь это всего лишь сны, разве нет? — а Кэйсин не произнёс ни слова. Он только смотрел на неё своими колодезными глазами, и в какой-то момент Мидзуки показалось, что он смотрит не на неё, а чуть выше и позади неё, туда, где у человека ничего нет, а у лисы был бы хвост.
Когда она замолчала, монах поставил чашу, встал и жестом позвал её за собой.
Библиотека под храмом
Они прошли через главный зал, мимо позолоченной статуи Каннон, чьё лицо в полумраке казалось живым и печальным, мимо курильниц, из которых тонкими нитями поднимался дым. За алтарём, в стене, обнаружилась низкая дверь, которую Мидзуки никогда раньше не замечала, хотя бывала в храме десятки раз.
За дверью вниз уходила каменная лестница.
Кэйсин зажёг свечу в бумажном фонаре и пошёл первым. Ступени были влажными и холодными, стены сложены из тёсаного камня, кое-где на них проступали вырезанные символы — санскритские буквы, лисьи головы, волны. Лестница спускалась так долго, что Мидзуки перестала считать повороты.
А потом стены разошлись, и она ахнула.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Это был огромный зал, вырубленный в самом сердце горы. Своды его терялись во тьме, а вдоль стен до самого потолка поднимались стеллажи из тёмного кедра — ряды за рядами, полки за полками. На них лежали свитки в шёлковых чехлах, перевязанные шнурами, книги в деревянных переплётах, стопки рисовой бумаги, шкатулки из чёрного лака с перламутровыми лисами на крышках. Между стеллажами висели фонари, и когда Кэйсин поднёс свечу, они зажглись сами собой, один за другим, мягким янтарным светом, уходя вглубь зала, как огоньки деревни, увиденной ночью с горы.
Пахло старой бумагой, тушью, кедром и чем-то ещё — диким, лесным, похожим на запах мокрой лисьей шерсти.
Посреди зала стоял низкий стол, на нём — тушечница, кисти и одна-единственная раскрытая книга. На её странице тонкой кистью была нарисована белая лиса, сидящая у ручья, а рядом — женщина с ребёнком на руках. Мидзуки узнала сюжет: Кудзуноха, лиса-мать великого мага Абэ-но Сэймэя. Бабушка рассказывала ей эту историю, когда она была маленькой.
Кэйсин положил ладонь на книгу, посмотрел на Мидзуки, чуть наклонил голову — и ушёл вверх по лестнице, оставив её одну.
Он так ничего и не сказал.
Второй сон. Огонь и река
В ту ночь лес горел.
Лиса проснулась от запаха дыма — едкого, чёрного, чужого. Небо над деревьями было красным, как изнанка раны, и оттуда доносился рёв, похожий на дыхание огромного зверя. Огонь шёл с юга, пожирая криптомерии, как сухую траву. Кодама метались среди корней, качая туманными головами, и их тихий деревянный стук превратился в отчаянную дробь. Старый дух камня пытался закрыть мхом своих маленьких соседей-грибов. Огненная девочка из фонаря плакала, потому что этот огонь не был её огнём — он был злым и голодным.
Лиса поняла: остановить его может только вода.
Она побежала к реке.
Река в этом лесу была широкой и тёмной, с медленным течением и глубокими омутами, в которых отражались звёзды. Лиса вбежала на плоский камень посреди потока и позвала — не голосом, а чем-то внутри себя, тем, что звенит, когда смотришь на полную луну.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
И река ответила.
Вода вздыбилась, закрутилась воронкой, и из неё поднялся дух реки. Он был высок, как молодая сосна, и соткан из текучей воды, сквозь которую просвечивали луна и звёзды. Его длинные волосы были из речных водорослей и тростника, в них запутались светлячки и маленькие серебристые рыбки. Кожа переливалась, как чешуя форели, — то голубым, то зелёным, то жемчужным. А глаза — два гладких речных камня, чёрных, мокрых, бездонных — смотрели на лису с любопытством существа, которое тысячу лет видит один и тот же берег и вдруг заметило на нём что-то новое.
Когда он говорил, его голос звучал как перекат воды по камням — низко, мягко, с тихим плеском в конце каждого слова.
— Лисица, — сказал он. — Давно ко мне не приходили лисицы.
— Лес горит, — сказала она. — Помоги.
— Лес горит часто. Потом растёт снова. Такова его природа.
— Там духи, которых я разбудила. Они погибнут, потому что я вернула их к жизни. Это моя вина.
Дух реки долго молчал. Вода стекала с его плеч и снова поднималась вверх, как дыхание.
— Всё имеет цену, — сказал он наконец. — Я поднимусь из берегов и потушу огонь. А ты останешься со мной до рассвета. Одну ночь. Я очень давно один.
Лиса посмотрела на красное небо. Потом — в его глаза-камни. В них не было хитрости, только одиночество, древнее, как само русло.
— Хорошо, — сказала она.
И река поднялась.
Она вышла из берегов огромной серебряной волной, которая покатилась в лес, шипя и рокоча, сбивая пламя, заливая угли, окутывая горящие стволы облаками белого пара. Лес наполнился туманом, и в этом тумане огонь умирал, ворча и огрызаясь, пока не затих совсем.
А лиса, стоя на камне, почувствовала, как её тело меняется — лапы становятся руками, рыжая шерсть — тёмно-каштановыми волосами, падающими на плечи. Дух реки протянул к ней ладонь, прохладную и текучую, и она вложила в неё свою.
Что было дальше, знали только луна и река. Вода была тёплой, как летний вечер. Светлячки из его волос кружились над ними, как медленный снег. Он пел ей что-то без слов — песню, которую поют камни, когда по ним тысячу лет течёт вода, — и она слушала, положив голову ему на грудь, где вместо сердца билось течение. Это была нежность без обещаний, долг, который оказался подарком.
Она думала о том, как долго он был один. Тысячу лет течь мимо одних и тех же берегов, видеть, как рождаются и умирают деревья, как люди приходят к воде и уходят, ни разу не обернувшись. Носить в себе отражения звёзд — и ни одной не удержать. И она поняла, что пришла сюда не только ради леса. Иногда спасти кого-то — значит просто остаться рядом до рассвета.
Луна медленно шла над рекой, и её свет дрожал на воде серебряной дорожкой, как будто кто-то проложил мост из этого мира в другой.
Перед рассветом он поцеловал её в лоб — губы пахли дождём и речной мятой — и сказал:
— Теперь, когда ты будешь плакать, я буду знать.
И растворился в реке.
Мидзуки проснулась с влажными волосами. На подушке лежал маленький гладкий речной камешек — чёрный, как глаз. Точно такой же Сота принёс ей когда-то на урок.
красное небо.
за одну ночь до рассвета —
целая река
в волосах светлячки.
камень у сердца поёт
песню теченья
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Дни в библиотеке
С тех пор Мидзуки поднималась к храму почти каждый день после уроков.
Кэйсин встречал её молча, заваривал чай, потом открывал низкую дверь за алтарём, и она спускалась в подземную библиотеку одна. Монах никогда не говорил, что читать. Но каждый раз на столе лежала раскрытой новая книга — как будто кто-то знал, что ей нужно.
Она читала о лисах Инари, посланницах бога риса, которые охраняют урожай. О лисьих огнях — кицунэби, — что зажигаются на болотах в холодные ночи. О хоси-но тама, жемчужине, в которой лиса хранит свою душу. О лисьих свадьбах, что играют, когда идёт дождь при ясном солнце. О том, что лиса получает новый хвост каждые сто лет, а на девятом хвосте её шерсть становится белой или золотой, и она начинает видеть всё, что происходит в мире.
Она читала старые рукописи, написанные дрожащей кистью, где тушь выцвела до цвета ржавчины. Родословные, в которых напротив некоторых имён стоял маленький знак — лисья голова. Стихи, записанные женщинами, которые ушли в лес и не вернулись. И письмо — одно, на тонкой бумаге, — написанное, судя по почерку, женской рукой:
«Если захочешь найти меня, приходи в лес Синода. Я буду ждать тебя там, где цветут хризантемы».
Иногда, поднимая глаза от книги, Мидзуки видела, что на соседней полке сидит маленький кодама из её сна и качает головой. Или что фонарь горит голубым светом вместо жёлтого. Она моргала — и всё становилось как прежде.
А в школе дети начали замечать перемены.
— Сэнсэй, вы стали пахнуть лесом, — сказала однажды Хината, уткнувшись носом в рукав её кофты.
— Сэнсэй, — прошептал Рэн, показывая новый рисунок, — мне приснилось, что вы бежите по лесу. Вот.
На рисунке была рыжая лиса с серо-зелёными глазами — Рэн старательно смешал для них серый и зелёный карандаши, — а за ней — хоровод маленьких туманных существ с листиками на макушках.
Мидзуки долго смотрела на рисунок. Потом погладила Рэна по голове и попросила разрешения оставить его себе.
Сота ничего не сказал. Он просто положил на её стол ещё один речной камешек и посмотрел на неё так, будто всё понимал.
Осень шла над деревней неторопливо, как старая женщина с корзиной. Клёны на склонах вспыхнули алым, потом медью, потом облетели. Рис убрали, и снопы сушились на деревянных вешалах вдоль полей, золотые, пахнущие солнцем. По вечерам Мидзуки спускалась с горы, когда в деревне уже зажигались окна, и каждое окно казалось ей маленьким фонарём, поставленным кем-то специально для неё — чтобы она не заблудилась на пути домой.
Иногда ей было страшно. Не от снов — от того, как хорошо ей в них. От того, что граница между ночью и днём становится всё тоньше, как рисовая бумага, сквозь которую уже проступает свет. Но потом утром она входила в класс, и Хината бросалась ей на шею, и страх уходил, как туман с полей.
Третий сон. Голодный год
В третьем сне была зима — долгая, серая, бесснежная и голодная.
Лиса была уже не юной и не одна. В норе под корнями старого дуба, выстланной сухой листвой и её собственной шерстью, спали трое лисят.
Старший, Акэ, был самым рыжим — ярко-медным, с белым пятном на груди в форме полумесяца. Смелый до безрассудства, он первым высовывал нос из норы, первым лаял на тени и уже пытался охотиться на мышей, хотя пока ловил только собственный хвост.
Средняя, Нэму, — пушистый сонный комочек светло-песочного цвета. Она могла уснуть где угодно: на спине брата, в луже солнечного света, посреди игры. Во сне она смешно дёргала лапками и тихо скулила, и лиса знала, что ей снятся бабочки.
Здесь есть иллюстрация
Зарегистрируйтесь или войдите, чтобы увидеть ее и другие изображения
Младший, Сиро, был самым маленьким и самым тихим. У него был белоснежный кончик хвоста — как будто его окунули в молоко, — и странные глаза: не карие, как у всех лис, а светло-голубые, как утренний лёд на реке. Он редко играл с братом и сестрой, а подолгу сидел у входа в нору и смотрел на лес, склонив голову набок, будто слушал что-то, чего не слышали другие. Лиса иногда думала, что Сиро видит духов.
По ночам, когда лисята засыпали, сбившись в один тёплый клубок, лиса не спала. Она лежала, обернув их хвостом, и слушала, как они дышат, — три маленьких дыхания, три разных ритма: торопливое у Акэ, сладкое и медленное у Нэму, едва слышное у Сиро. Она считала эти вдохи, как считают звёзды, и думала, что никогда ещё не держала в себе столько нежности сразу. Нежность была тяжёлой и тёплой, как спящий детёныш на груди.
Но в тот год лес был пуст. Мыши ушли глубоко под землю, птицы улетели, ягоды высохли ещё летом. Лисята плакали от голода по ночам, прижимаясь к матери, и Нэму больше не видела во сне бабочек.
Тогда лиса пошла в деревню.
Деревня внизу, у подножия горы, была похожа на Кагэно — те же рисовые террасы, только пустые и потрескавшиеся от засухи, те же деревянные дома с соломенными крышами, та же дорога, кончающаяся у каменного моста. Люди здесь тоже голодали. Но у них ещё оставался рис в амбарах — немного, на самый крайний случай.
У края поля лиса встряхнулась, и её шерсть превратилась в простое рабочее кимоно цвета осенних листьев, а хвост — в длинную тёмно-каштановую косу. Только глаза остались прежними: серо-зелёными, как лесной ручей в тени.
Она постучала в первый дом.
Там жил старый фермер Гэндзо — сгорбленный, с руками, узловатыми, как корни, и лицом, выдубленным солнцем и ветром. Он чем-то напоминал дедушку Соты. Его жена давно умерла, сыновья уехали в город, и он один пытался спасти то, что осталось от поля. Колодец во дворе пересох, соседи разводили руками.
— Я могу помочь, — сказала лиса-женщина. — За еду для моих детей.
Гэндзо долго смотрел на неё из-под седых бровей. Потом кивнул.
Она работала три ночи подряд, пока деревня спала. Люди потом говорили, что видели на полях огоньки — голубые, мерцающие, будто кто-то шёл с фонарём. Лиса отыскала старое русло подземного ручья, в котором ещё текла вода: она услышала его, как слышат лисы, прижав ухо к земле. Она показала Гэндзо, где копать. Она прогнала из амбара крыс, которые съедали последние запасы. Она нашла в лесу, за тремя горами, тайные поляны, где ещё росли съедобные корни и грибы, — и отвела туда деревенских женщин.
А ещё она попросила о помощи духа реки. Она не видела его с той огненной ночи, но когда пришла к берегу и позвала, вода отозвалась тихим плеском. «Я знал, что ты плачешь», — сказал он. И под деревней, в пересохшем колодце Гэндзо, снова зажурчала вода.
На четвёртое утро Гэндзо ждал её у ворот. В руках у него был свёрток: рис, завёрнутый в лист лопуха, сушёная рыба и — неожиданно — несколько кусочков жареного тофу.
— Для детей, — сказал старик. И добавил, глядя ей прямо в глаза: — И передай им: если голод придёт снова, пусть приходят. Лисам в этом доме всегда рады.
Он знал. Конечно, он знал.
Лиса поклонилась ему — глубоко, по-человечески, — и побежала в лес.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.