Бесплатный фрагмент - Летучий отряд ФСБ

Сотрудникам ФСБ Российской Федерации,

принимающим на себя ответственность за жизнь мирных граждан, посвящается…

Перед тем, как приступать к чтению, дорогой читатель, тебе следует уяснить, что ФСБ — не канцелярская вывеска и не набор полномочий, расписанных по пунктам. Это структура, работающая на пределе человеческих возможностей. В ее задачи входит борьба с терроризмом, охрана государственной границы, защита морских рубежей и природных богатств, а также обеспечение безопасности в сфере информации. В своей работе сотрудники ФСБ ежедневно рискуют жизнью, защищая граждан днем и ночью. Их преданность долгу, профессионализм и мужество — пример настоящего служения Отечеству…

ПРОЛОГ

— А бога нет?

— Нет, друг. Конечно, нет. Если б он был, разве он допустил бы то, что я видел своими глазами?

Эрнест Хемингуэй

«По ком звонит колокол»

Воздух здесь был другой — к такому почти невозможно привыкнуть. Безбожно-сухой и отвратительно-колючий — он скрипел на зубах и забивался в легкие почти как цемент. Вертолет последней отечественной разработки, напоминающий стрекозу с хищным носом, стоял на самом краю бетонной плиты, раскаленной настолько, что, казалось, еще немного и оплавится резина упругих колес.

Иван, которого за спокойную основательность все давно звали «Дядя Ваня», сидел на корточках в тени винта и покусывал высохшую травинку. Ее он прихватил с собой из дома — не зная зачем, сунул в нагрудный карман комбинезона и до поры, до времени благополучно забыл. Теперь она была единственным отголоском жизни в этом выжженном мире. Ему было тридцать семь. За плечами — тысячи проведенных в небе, катапультирования, фантастические перегрузки, выдавливающие из человека все соки. Он умел слушать тишину, но сейчас она ему почему-то не нравилась. Какая-то слишком звонкая.

— Слышь, дядь Вань, — поджарый, с хищной пластикой бездомного пса Влад присел рядом, бросил на бетон горсть мелких камешков. — А узбеки эти… они как, стрелять-то будут, если что? Или понадеются на «Авось…» и вонючими кизяками закидают?

Иван покосился на него. Владу было около тридцати, он нюхал порох в горячих точках так часто, как другие нюхают табак. Не удивительно — десантура жесткой закваски, а башка варит легко, плюс — умеет хохмить. Эту особенность Иван в нем ценил, потому что тот, кто может шутить перед крутым замесом, реже косячит от страха.

— Будут, — спокойно ответил Иван. — Если увидят, что мы не их проблема, а их шанс выжить, — еще как будут.

— Мне кажется, что все это пустая философия, — хмыкнул Влад. — Максимка, а ты чего скис?

Максим (самый младший) стоял чуть поодаль, вглядываясь в линию горизонта. Там марево дрожало так, что казалось, небо проваривается в огромном котле. Двадцать пять лет, Академия ФСБ с отличием, отец — генерал. Конечно, статусный папаша — тема для вечных подколов, но Максим держался. Зубы стиснуты, в глазах — желание доказать, что он здесь не по блату, а потому что реально может многое сделать собственными руками. На поясе — планшет с электронной начинкой, в ухе — гарнитура спутниковой связи. Отсюда, из этой дыры, он должен был держать связь с «большой землей» и координировать данные с беспилотника, который барражировал высоко-высоко в бледном, выцветшем от жары небе.

— Я не скис, Влад. Я думаю, — не оборачиваясь, ответил Максим.

— О бабах думай, — отрезал Влад. — Здесь работать надо. Ильяс, а ты чего такой хмурый? Родные аулы вспоминаешь?

Сидевший на бронированном ящике с боеприпасами Ильяс медленно поднял голову. Ему было уже тридцать лет. Бывший спецназовец. Чемпион по дзюдо, но сейчас это было неважно. Важно было другое: он родился в тех местах, в которых песок нередко темнеет от крови. Говорил Ильяс он по-русски чисто, — почти без акцента, но в моменты стресса мозг переключался на родную гортанную речь. Сейчас стресс, как таковой, слава богу, отсутствовал. В тоже время, было довольно-таки холодное, а вымороженное ожидание — самое поганое в среде им подобных.

— Я вспоминаю, Влад, как в прошлом году такого же умного, как ты, в горах осколком посекло. Знаешь, почему?

— Ну!

— Потому что он языком работал, а не головой. — Ильяс говорил спокойно, но в глазах улавливалась тяжесть прошлого. — Так что ты своими прибаутками песок не взбалтывай. Воздух береги.

Влад хотел было огрызнуться, но встретился взглядом с Иваном и тут же остыл. Дядя Ваня умел останавливать ссоры без слов. Просто смотрел — обычно этого было достаточно.

— Внимание, — пробубнил сухой голос в наушниках Максима. Принадлежал он Куратору — человеку, которого никто из них никогда не видел в лицо, но голос знали так же хорошо, как свои позывные. — Борт сел на дозаправку. «Кукурузник» стоит в начале полосы. Экипаж жив. По нашим данным, террористов четверо. Один в салоне, двое у машины, еще один — наблюдатель. Его координаты сбросили Максиму. Работаем по схеме «Нейтрино». Влад — ты первый. Максим — закрываешь небо. Ильяс, Иван — подстраховка у цистерны. Вопросы?

— Вопросов нет, — поднимаясь, ответил за всех Иван. Он выплюнул травинку и она бесшумно упала в песок. — Работаем.

***

Заброшенный военный аэродром. Некогда здесь базировались истребители-перехватчики, прикрывающие южные рубежи Советской империи. Теперь бетон взлетно-посадочной полосы весь был в трещинах, из которых лезла сухая, колючая трава. Ангары зияли пустыми глазницами ворот. Нередкими здесь были сумасшедшие ветра — они гуляли тут, сметая назойливый песок в барханы у бетонных плит.

Лайнер «Аэрофлота» сиротливо стоял в самом начале полосы, задрав хвост к выцветшему небу. Рядом с ним, как жук-навозник, виднелась старая узбекская цистерна с топливом. Два человека в камуфляже без опознавательных знаков стояли рядом, лениво перекидываясь фразами — их автоматы болтались на груди стволами вниз. Да, это был неподдельный признак расслабона или дикой безграмотности. Умный стволом в песок даже самое допотопное оружие не сует.

Иван и Ильяс, одетые в форму узбекских дорожных рабочих (потные кепки, засаленные комбинезоны), неспешно катили к самолету бочку с технической водой, которую якобы заказал экипаж.

— У левого крыла — чисто, — не разжимая губ, прошептал Ильяс в крохотный микрофон.

— Вижу, — косясь на лайнер из-под козырька кепки, так же тихо ответил Иван. — Правый нервный. Руку с цевья не убирает.

Террорист у правого крыла был молодым и нервным. Глаза рыскали по сторонам. Такой мог пальнуть от любого шороха.

В это время Влад, как ящерица, прополз под фюзеляжем воздушного судна с противоположной стороны. Десантная выучка — это вам не только умение прыгать с парашютом и орать «Ура!», а еще отработанная до автоматизма способность сливаться с местностью и становиться частью рельефа. Его краповая «Горка» идеально сливался с серо-желтой гаммой бетона и песка. Он замер, вслушиваясь в звуки почти мертвого аэродрома. Сквозь гул работающей вспомогательной силовой установки пробивался приглушенный плач. Женский? Ну, да!

Влад стиснул челюсти до скрежета зубов. Он ненавидел то чувство, когда враг находится где-то внутри, а ты торчишь, как последний идиот, снаружи, и тебя он уродов отделяют какие-то сантиметры. И вот они — эти паскудные сантиметры — кажутся толще бетонной стены.

— Я — первый! — прошептал он в рацию. — У борта. Жду сигнала.

***

Максим лежал на крыше полуразрушенного здания метеослужбы в километре от аэродрома. Здание было старым — еще довоенной постройки — с толстыми стенами из ракушечника. Здесь было полно змей и скорпионов, но Максим старался об этом не думать. Он лежал на разложенном коврике, прильнув к окуляру прицела снайперской платформы. Хотя какой он снайпер? Он же технарь. Но Куратор считал, что каждый должен уметь делать всё. Ему, конечно, виднее…

В оптику было видно, как Иван и Ильяс подкатили бочку к носу лайнера. Нервный террорист подошел к ним, что-то крикнул на ломаном русском, махнул рукой — катитесь, мол, дальше, вода не нужна.

— Работаем, — выдохнул Максим и перевел прицел на точку координат, которую ему скинули — заброшенный аул, находящийся в полукилометре от аэродрома. Смешно сказать, но аулом были три глинобитных сакли без крыш. Неожиданно в оптике что-то мелькнуло. Да, есть! Это четвертый. Он прячется в тени стены, положив рядом с собой автомат и разложив перед собой на какой-то тряпке… еду… Жрет, скотина! Наблюдатель, мать его.

— «Второй» — «Третьему», — прошептал Максим, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Наблюдатель в секторе четыре. Собрался жрать, падла конченная. Автомат справа. Цель вижу.

— «Третий» принял, — ответил Иван. — Работай.

Максим глубоко вздохнул. Тренировки — это одно: там мишени, тир, нормативы. А здесь — живой человек. Пусть и враг, пусть террорист, но он жрет сейчас и, может, думает о чем-то своем — человеческом. Хотя, есть ли в гондоне что-то человеческое? Сомнительно.

Максим выдохнул, плавно нажал на курок. Выстрел прозвучал сухо и негромко — работал хороший, современный глушитель, сводящий звук к звук треснутой под ногой доски.

Наблюдатель дернулся, ткнулся лицом в свою тряпку с едой. Автомат отлетел в сторону. Максим отключился на секунду, перевел дыхание. В голове стучало: «Есть! Сделал этого сучьего потроха!».

— «Третий», у меня чисто, — доложил он.

— Принял, — ответил Иван. — Начали.

Дальше все понеслось как в ускоренном просмотре кинофильма. Влад в три прыжка без единого звука оказался рядом с техническим люком в хвосте самолета. Техник-узбек, возящийся с цистерной, от неожиданности разинул рот, но Влад ткнул ему кулаком под дых — не сильно, просто отодвинуть — и тот мгновенно рухнул без памяти на бетон взлетки.

Ильяс в тот же момент сделал шаг навстречу нервному террористу. Тот вскинул автомат, но его противник уже находился в мертвой зоне. Короткий, почти неуловимый удар ребром ладони в кадык — нервный, оседая и роняя оружие, захрипел. Жить будет, но говорить в ближайшие сутки — вряд ли.

Второй террорист, стоящий рядом с цистерной, было дернулся за автоматом, но Иван уже, как волна, накатил на него сзади. Старый прием — захват головы, резкий рывок на себя и удушающий. Террорист захрипел, забился нервных судорогах, пытаясь достать Ивана локтем, но тот держал его мертвой хваткой. Через десять секунд тело обмякло.

Внутри самолета грохнули два выстрела. Иван похолодел. Влад! А если что-то пошло не так? Но через минуту в наушниках раздался тяжелый, сдавленный, злой голос Влада:

— Двое в салоне — готовы. Командир ранен. Пассажиры пока в панике. Я — наружу.

Иван выдохнул.

***

Через час все было кончено. Террористов обезвредили — двое остались в живых, мертвых положили на в стороне на бетон взлетно-посадочной полосы — в тени цистерны.

К ним уже летел спецборт ФСБ из Москвы. Раненого командира (мужика лет пятидесяти с посеченным осколками лицом) погрузили в допотопную узбекскую «Буханку», которую нашли в гараже аэродрома. Максим сидел рядом с ним и держал за руку. Командир был в сознании, смотрел мутными глазами на молодого парня в форме, совсем не вяжущейся с его профессией.

— Ты… я так понял, с Академии? — прохрипел командир сквозь разбитые губы.

— Ага, -ответил Максим, стараясь не смотреть на рану.

— Я твоего батю знаю… — командир попытался усмехнуться. — Генерал… А ты тут, в этом говне роешься. Короче, ты молодец. Уважаю!

— Молчите, папаша, — Максим сжал его руку. — Нам нужно сначала все закончить, а потом лясы точить.

Взревев древним мотором, УАЗик помчался в сторону ближайшего райцентра — там, по слухам, чудом сохранился и до сих пор функционировал военный госпиталь. Иван смотрел вслед, щурясь от Солнца. Поднятая колесами пыль сначала долго висела в воздухе, затем принялась медленно оседать на бетон.

— Нормально сработали, — закуривая, сказал подошедший Влад. — Дядя Ваня, может, в следующий раз мы их просто вежливо попросим? А то я что-то устал в люки лазать. Тесно там. Для десантуры не предусмотрено.

Иван молча кивнул. Хорошо, что живы. Влад, жадно затягиваясь, курил. Ильяс сидел на ящике, перебирал трофейные автоматы, проверял номера, записывал что-то в блокнот. В его лице не было ни облегчения, ни радости — в нем была только та особенная усталость, которая приходит после того, как смерть проковыляла совсем рядом, дыша отвратным перегаром в затылок каждому кандидату на путешествие в Ад.

— Слышь, Ильяс, — Влад выпустил в безветренное небо струю дыма. — Ты когда того, нервного, успокаивал — по-нашему ругался или по-своему? А то я на расстоянии чё-то не разобрал.

— За языком следи и думай, что говоришь, — беззлобно ответил Ильяс.

— Да я что? Я ничего, — Влад осклабился. — Просто интересно: у вас там матом тоже через «а» или как?

Ильяс поднял голову — между ними на секунду сверкнуло что-то нехорошее, но в этот момент ожила рация на поясе у Ивана.

— Внимание всем! — голос Куратора был напряженным, как струна. — На борту (в багажном отсеке) обнаружено взрывное устройство. Вторичное. Террорист-смертник, который сейчас в отключке, перед тем как отрубиться, успел сказать. Ильяс, займись этим! Самолет уже в воздухе, идет на эшелоне. Время — двадцать три минуты. Работай, Ильяс. Работай.

Ильяс вскочил, отшвырнув автомат. В глазах вспыхнул кавказский огонь, который горец так тщательно прятал за маской спокойствия.

— Твою мать! — выдохнул он. — Влад, гони к борту! У меня инструмент в ранце, там, в вертушке! Быстро!

Забыв про извечные шутки, Влад рванул к вертолету. Иван поднялся, посмотрел на небо — там уже скрылась серебристая точка улетающего лайнера. Внутри что-то сжалось. Там, в небе, сейчас решалась судьба сотен людей и одного парня по имени Максим.

***

В пустом ангаре, куда они загнали вертолет, чтобы спрятать от палящего Солнца, Ильяс лихорадочно копался в своем «тревожном» рюкзаке. Миноискатель, щуп, кусачки, специальная смола, РЭБ. Его обычно грубые и мозолистые пальцы сейчас двигались с ювелирной точностью.

— Сколько там? — бросил он через плечо.

— Восемнадцать минут до взлета, — глядя на часы, ответил Иван. Он стоял у входа, вглядываясь в горизонт. Влад, молча, присел рядом с Ильясом. Неужели шуточки закончились?

— Слушай, — тихо сказал Влад. — Если там часовой механизм или еще какая-нибудь хрень? Они же могли таймер на взлет поставить. Нужно бы это предусмотреть. На смену давления, например, или еще на какой фактор.

— Я и сам все знаю, — отрезал Ильяс. — Не учи.

— Да я и не учу. Я… — Влад запнулся.

Ильяс на секунду замер, потом мельком глянул на Влада. В его взгляде не было вражды, но было что-то другое. Может, понимание? Да кто же его знает?

— Спасибо, — бросил он. — Отойди. Буду работать с Куратором напрямую. Максиму пока ничего не говорите. Пусть с командиром ничего не знают.

Он надел гарнитуру, включил связь со спецбортом. В наушниках зашумело и зашипело помехами.

— «Борт», я — «Четвертый», я на земле. Прием. Дайте мне прямой канал салона. Кто там у вас из наших?

— «Четвертый», я — «Борт», — раздался голос сотрудника ФСБ, сопровождающего лайнер. — У нас тут ваш… Ильяс? Он сейчас работает в багажном. Связи с ним нет, говорить могу только через техников. Ждем.

— Передайте ему: пусть ищет «растяжку» от основного заряда. Не главную нить, а ее дубль. Если грамотно ставили, там может быть…

— Понял. Передаю.

Ильяс нервно сжал кулаки. В ангаре стояла духота, пот катился градом, глаза слипались от температуры. Время тянулось очень медленно — одна минута, две, пять минут.

— Есть! — заорал динамик голосом, полным дикого, нечеловеческого напряжения. — Есть контакт! Нашел! Сволочи, в детском чемодане спрятали! Он сейчас обезвреживает! Работает! Молодец!

Ильяс выдохнул. Влад хлопнул ладонью по бетонному полу и откинулся на спину, уставившись глазами в ржавые фермы крыши.

— Суки, — выдохнул он. — В детском чемодане. Ну твари…

Иван ничего не сказал. Он просто снял кепку, вытер пот со лба и посмотрел на песок за ангаром. Солнце уже клонилось к закату и барханы отливали золотым, розовым и алым. Красиво до жути. Смертельно красиво.

***

Ночью они сидели у костра, который развели в стороне от вертолета — в развалинах старого дота. Спецборт с пленными улетел. Лайнер с пассажирами — тоже. Максим вернулся из госпиталя — молчаливый, с каким-то новым выражением лица. Он сел к костру, протянул руки к огню, хотя ночь была теплая.

— Как командир? — спросил Иван.

— Выкарабкается, — коротко ответил Максим. — Глаза целы. Челюсть соберут.

— А ты чего такой странный? — Влад протянул ему флягу. — Глотни. Легче станет.

Максим взял ее — отпил. Водка обожгла горло и разлилась теплом внутри. Он поморщился, но флягу не вернул, зажал в руках.

— Он мне сказал… — Максим замолчал, подбирая слова. — Про родителей. Что не просто так они… не от аварии…

— Максим, — тихо сказал Иван. — Тут каждый со своим багажом прошлого. Думаешь, у меня в биографии всё гладко? Или у Влада? А, может, у Ильяса все чики-пуки? Мы здесь не для того, чтобы свои скелеты из шкафов тащить. Мы здесь для того, чтобы такие твари, как сегодня, больше никогда не прятали взрывчатку в детские чемоданы.

Ильяс поднял голову. В свете костра его лицо казалось вырезанным на старой медной пластине. Он посмотрел на Максима и впервые в его взгляде не было той кавказской настороженности, какая всегда была ему присуща.

— У меня отец погиб, — тихо сказал он. — В девяносто девятом. В Дагестане. Тоже террористы. Я тогда в спецназ и пошел. Не за орденами. За правдой. А правда такая, Максим, что иногда ее лучше ее не знать. Но если уж узнал — отступать уже нельзя. А то все, что мы делаем, будет бессмысленно.

Максим долго молчал. Потом кивнул, вернул флягу товарищу.

— Понял, — сказал он. — Работаем дальше.

Влад усмехнулся, одобрительно хлопнул его по плечу:

— Молодец, Максимка! Будешь жить долго и счастливо. А сейчас все — спать. Завтра домой. Там, говорят, дожди. Представляете? Дожди! Вода с неба! Бесплатно!

Ильяс недовольно фыркнул, Иван покачал головой. Максим посмотрел на звезды. Здесь, в пустыне, они были огромными, яркими, не такими, как в городе.

Где-то далеко, в закрытом госпитале, приходил в себя старый командир экипажа, унося с собой тайну, которая должна была разорвать жизнь Максима на «До» и «После». А в Москве Куратор уже готовил своим подопечным новое задание, перебирая досье, фотографии, координаты.

Здесь же пока, у догорающего костра, сидели четверо. Обычные мужики, которые умели убивать. Которые только что походя заглянули смерти в лицо и победили ее. Но цена этой победы измерялась не наградами и званиями. Ценой было то, что они никогда не смогут жить как окружающие люди, заводить семьи, например, откровенничать и даже плакать, хотя, как говорится: «Мужчины не плачут, мужчины огорчаются…».

Они могли только сидеть у огня, молчать и слушать, как потрескивают сухие ветки в бархатной, густой, как кисель, южной ночи, но завтра уже наступало и их, хотели они того или нет, ждала новая кровь…

***

Ночь обступала их со всех сторон плотной, непроницаемой стеной. Костер жил своей особенной жизнью — потрескивал, стрелял искрами в черное небо, выхватывал из темноты усталые лица, руки, сложенное рядом оружие. Где-то далеко, за барханами, завывал шакал — тоскливо и протяжно, будто чья-то неприкаянная душа никак не могла найти упокоение.

Подбросив в огонь очередную порцию сухих веток, Влад сидел и смотрел, как пламя жадно хватает новую пищу. Молчание затянулось.

— Слышь, мужики, — почесывая небритую щеку, вдруг нарушил тишину Влад. — А я вам историю одну никогда не рассказывал. Из прошлой жизни, можно сказать, из десантуры еще.

Иван повернул голову, взглянул на него поверх огня. В глазах мелькнул интерес. До этого сидевший неподвижно Ильяс шевельнулся и устроился поудобнее. Максим поднял голову, оторвавшись от невеселых мыслей.

— Давай, — сказал Иван. — Время есть.

Влад хмыкнул, достал из кармана помятую пачку сигарет, закурил.

— Это когда я еще в разведроте служил. Вторая чеченская тогда уже заканчивалась…

Он помолчал, собираясь с мыслями. Глаза уставились в прошлое — сквозь огонь, ночь и годы.

— Был у нас в роте старшина. Дядь Петя. Точнее, Петр Ильич. Лет под пятьдесят уже — дядька основательный, как бронетранспортер. Из «старых», которые Афган прошли, Таджикистан и первую чеченскую. Весь в наградах, правда, никогда их не носил. Говорил: «Награда — она для души, а для тела — бронежилет нужнее». Мы, салаги, его поначалу не особо слушались. Ну, старик и старик, чего с него взять? А он не обижался. Только смотрел иногда так, что мурашки по коже. Будто знал про тебя что-то такое, чего ты сам про себя еще не понял.

Влад сделал паузу, поправил ветку в костре.

— И вот как-то раз получили мы задачу — ущелье проверить. По данным разведки, там банда мелкая ошивалась, человек десять. Обычная работа: пришли, пошумели, разогнали. Нам, молодым, все в радость было — героями себя мнили, ордена мысленно уже развесили. А дядь Петя только головой качал и молчал. Собрались, выдвинулись ночью. Он нас, как наседка цыплят, вел. Тропы какие-то знал, места, где нога ступает бесшумно. Мы диву давались — вроде дядька грузный, а идет, словно воздушный призрак. Легче кошки, короче.

Услышав это, Ильяс, понимающе кивнул. Он знал цену таким людям. В горах без них — как без рук.

— Подошли к ущелью, — продолжил Влад. — Рассвет уже занимался. Туман стоял — хоть ножом режь. Тут дядя Петя руку поднял — стоп! Залегли. Смотрим — а там, в тумане, силуэты. Много. Не десять, а, мать их, под сотню, если не больше. Засада, короче. Ждали нас, суки. И мы, идиоты, прямо в пасть к ним и пёрли. Я тогда впервые так близко смерть увидел. Не абстрактную, а конкретную, которая в тебя целится из каждого куста.

Он на мгновение замолчал, втянул сигаретный дым так, что огонек осветил его хищное лицо.

— И тут дядя Петя как заорет: «Разведрота, в атаку! За мной! Ура!» И рванул вперед, прямо на эти силуэты. Один, понимаете? Старый хрен, безбашенный, с автоматом наперевес. Мы, дураки, за ним. А куда деваться? Команда есть команда. Орем, стреляем куда-то, бежим… И вдруг понимаем: силуэты-то эти… они не стреляют. Стоят и не стреляют. А когда туман чуть рассеялся, мы увидели — это ж скалы! Камни, мать их, причудливой формы, туманом подернутые. Никаких боевиков. Пустое ущелье. Ни души.

Максим невольно усмехнулся.

— А банда где была?

— А банда, — Влад криво дернул бровями, — в соседнем ущелье была, километрах в пяти от нас. Мы бы туда как раз к обеду вышли, прямехонько под их пулеметы. А дядя Петя нас в другую сторону увел. Своим этим «Ура!» он нас просто развернул, понимаешь? Чтобы мы не туда не пошли, откуда они нас ждали, а обратно — в безопасное место. Потом, когда все закончилось, я его спросил: «Дядь Петь, а как ты понял, что там камни, а не люди?» А он смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Я, Влад, не понял. Я просто знал. Три войны за спиной. Там, где я сейчас стою, ошибок не прощают. Либо ты чуешь смерть за версту, либо ты уже труп. Иди, учись, пока я живой».

Влад докурил, затушил бычок о подошву ботинка, швырнул в огонь.

— Через месяц дядю Петю убили. В другой разведке. Мина прилетела прямо в БТР. Даже понять ничего не успел. Хоронили всей дивизией. А я до сих пор, когда в заднице полной оказываюсь, его голос слышу: «Либо чуешь, либо труп…». Так и живу.

Тишина повисла над костром немыслимая. Слышно было, как где-то далеко — на краю аэродрома — шелестит по взлетке песок, гонимый легким ветерком. Вот снова шакал завыл, но теперь ближе — будто подбирался к людям в надежде полакомиться глупой плотью.

— Хороший был мужик, — сказал вдруг Ильяс. Голос его прозвучал глухо, но в нем послышалось уважение. — Такие не уходят. Они в нас остаются. В крови, в памяти. У меня тоже такой был командир группы.

Он замолчал, собираясь с духом. Видно было, что история, которую он тоже готов был рассказать, дастся ему нелегко.

— В две тысячи первом это было. Я тогда еще зеленый совсем был, только после учебки. Попал в спецназ — в Чечню. А командиром у нас был подполковник Саблин. Сабля, мы его за глаза звали. Хотя в глаза тоже могли — не обижался. Суровый был мужик, но справедливый. За каждого бойца, как за родного сына, душой болел. Но и спрашивал по полной.

Ильяс подбросил ветку в огонь, пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо, на котором застыло выражение давней, незаживающей боли.

— Пошел я с ним в первый раз на задание. Нужно было языка взять. Был в нашем районе один полевой командир — сволочь редкостная. На его счету десятки наших ребят. Ну, Саблин и разработал операцию. Ночью, по горам, в обход основных постов. Шли долго, тяжело. Снег уже выпал, хряпнул мороз. Снаряжение на себе — по сорок кило. Молодой я был, горячий. Все вперед рвался, себя показать хотел.

Он невесело усмехнулся.

— И чего было дальше?

— Саблин меня быстро осадил. «Ты, — говорит, — Ильяс, запомни: геройство — оно для дураков. Умный воюет головой, а не жопой. Геройство — это когда по-другому никак нельзя. А если можно по-другому, но ты лезешь на рожон — ты не герой, ты самоубийца-придурок, товарищей своих подставляющий». Запомнил я эти слова. На всю жизнь запомнил.

Максим слушал его, затаив дыхание. Иван сидел неподвижно — в глазах читалось понимание. Он сам был летчиком-испытателем, войну видел не с земли, а с неба. Суть от этого не меняется…

— Так вот, подобрались мы к аулу, в котором этот командир прятался, — продолжал Ильяс. — Залегли. Ждем. А он, гад, чуйку имел звериную. Выставил посты, сам не выходит. Сидим вторые сутки, жрем снег, чтоб жажду унять. Мерзнем. И тут Саблин принимает решение: сам пойдет. Один. Потому что только он знает, как к этому дому подобраться незаметно. А нас оставляет в прикрытии. Я тогда чуть не взорвался: «Как так, товарищ подполковник? Мы все пойдем! Мы ж одна группа!» А он смотрит на меня и говорит: «Группа, Ильяс, это не количество стволов. Группа — это когда каждый делает то, что должен, и доверяет командиру. Я сказал — ждать. Значит, ждать».

Он замолчал. Кадык на его горле дернулся, будто он сглатывал комок, который никак не хотел откатывать прочь.

— Он ушел вечером. Вернулся под утро. Приволок этого командира — связанного, с кляпом во рту. Живого. Сам весь в крови — тоже живой. А когда мы уходили, напоролись на засаду. Прорвались, конечно, но Саблина зацепило. Пуля в живот прошла навылет. Он истекал кровью, но терпел, как не закончивший харакири самурай. Зубы сцепил так, что желваки ходуном ходили. Я ему говорю: «Товарищ подполковник, держитесь!» А он мне: «Молчи, Ильяс. Тишина — лучший друг разведчика. Иди и веди группу. Ты теперь старший».

Ильяс поднял глаза к усыпанному звездами небу.

— Я его нес на себе по горам двадцать километров. Думал, сердце лопнет. Но вынес. В госпитале его спасли. А через полгода, когда я уже в другую часть уходил, он мне на прощание сказал: «Ты, Ильяс, не смотри, что с Кавказа. Ты русский солдат. Я горжусь, что служил с тобой». Я ему тогда не поверил, думал — так, слова. А сейчас, через годы, понимаю — правду он тогда мне сказал. Потому что война национальностей не различает, но она делит людей на своих и чужих. Своих она забирает без разбора. Саблина через три года убили — в засаде под Грозным. Вся группа полегла. Он последний гранатой себя подорвал — чтобы в плен к диким чехам не взяли.

Ильяс замолчал. Влад опустил голову. Максим смотрел на рассказчика с незнакомым выражением, в котором смешались уважение и щемящая жалость. Иван тяжело вздохнул.

— Хорошие люди уходят быстро и часто, — тихо сказал он. — А мы остаемся. И дело их делаем.

Он поднялся, подошел к вертолету, достал из кабины початую бутылку. Вернулся к костру, плеснул в кружки Владу, Ильясу и Максиму. Себе налил в крышку от фляги.

— Давайте, мужики, — негромко сказал он. — За тех, кто нас учил. За дядю Петю. За подполковника Саблина. За всех, кто остался там, чтобы мы здесь сидели и дышали этим чертовым воздухом.

— За тех, кто не вернулся… — эхом отозвался Влад.

— За память, — кивнул Ильяс.

Максим ничего не сказал, только поднес кружку к губам и выпил, зажмурившись от жжения, до дна. Внутри тотчас разлилось приятное тепло.

Костер догорал. Угли светились алым, звезды над головой казались огромными, близкими и почти осязаемыми.

— Ладно, мужики, — первым пришел в себя Иван. — Завтра ранний вылет. Надо поспать хоть пару часиков. Влад, ты первый на дежурстве. Буди меня через два.

— Есть, дядя Ваня, — шутливо козырнул Влад.

Они расходились. Ильяс долго еще сидел у костра — глядел на угли и шептал про себя «Отче наш…». Наверное, за упокой вспомнил он эту молитву или за здравие сейчас произносил ее. А, может, просто так — по привычке шептал, которую привила с детства бабушка и которую не вытравила война.

Максим залез в спальник, укрылся с головой, но долго не мог уснуть. Перед глазами стояло лицо командира экипажа, его разбитые губы, мутные глаза и странные слова: «Не просто так они погибли… не от аварии…» Что он хотел сказать? Что знал? Максим сжал зубы, зажмурился. Завтра он обо всем попробует узнать. А сейчас все — пора спать. Потому что послезавтра может не быть времени даже на то, чтобы вздохнуть.

Влад сидел у потухающего костра, положив автомат на колени, и слушал ночь. Ее наполнили шорохи, далекие крики шакалов, шелест песка. Сквозь эти звуки он слышал другое… и смотрел на спящих товарищей. Иван — скала, Ильяс — огонь, Максимка — молодой, но с стержнем внутри. Хорошая команда. Надежная.

— Спите, пацаны, — шепнул Влад в темноту. — Я постерегу вас.

Ветер донес до костра запах горький и терпкий запах полыни. Влад вдыхал его полной грудью — потому что это был запах жизни, той самой, за которую они здесь бились насмерть.

Небо над пустыней медленно светлело с Востока. Скоро должно было взойти Солнце и принести с собой новый день. Но это будет завтра, а пока все еще была ночь, трещал костер, рядом с которым спала четверка отважных героев…

***

Они улетали на рассвете. Поднимаясь в бледное, только начинающее розоветь небо, вертолет оторвался от бетона, который уже начал нагреваться под первыми лучами восходящего светила. Внизу оставался аэродром — трещины, барханы и зловещая тень цистерны, рядом с которой еще вчера лежали мертвецы. Все это уменьшалось, таяло и превращалось в точку.

— Красиво, — сказал Максим, глядя в иллюминатор.

— Ага, — отозвался Влад. — Сверху все красиво.

Иван уверенно вел машину. Рядом с ним сидел Ильяс, он по въевшейся в кровь привычке проверял снаряжение. В динамике затрещало — ожил голос Куратора:

— «Квартет», прием! Поздравляю с успешным завершением операции. Жду на базе. Есть новые вводные.

— Принял, — ответил Иван. — Будем через четыре часа.

Он обернулся, взглянул на своих. Влад дремал, откинув голову на бронеспинку. Ильяс возился с автоматом. Максим смотрел в иллюминатор.

— Отдыхайте, орлы, — сказал Иван. — Скоро снова в бой.

Никто не ответил. Да и что тут скажешь? Они знали, на что шли. Знали, что покой им только снится. Знали и принимали это, потому что Родина — она как мать, ее не выбирают. А платят за ее любовь тем, что есть, иногда жизнью.

Вертолет уходил на север — в сторону дома. Под брюхом проплывала бескрайняя пустыня.

ПЕСОК И КРОВЬ

Рука Сергея не дрогнула. Он знает, что он будет ещё убивать, он, Сергей, умеющий так нежно любить, так крепко хранить дружбу. Он парень не злой, не жестокий, но он знает, что в звериной ненависти двинулись на республику родную эти посланные мировыми паразитами, обманутые и злобно натравленные солдаты. И он, Сергей, убивает для того, чтобы приблизить день, когда на земле убивать друг друга не будут.

Николай Алексеевич Островский

«Как закалялась сталь»

Утро на заброшенном аэродроме встретило их тяжелым, свинцовым зноем, который выползал из-за барханов вместе с Солнцем. Воздух, еще час назад прохладный и даже свежий, стремительно наливался жаром, становясь густым, как кисель. Остывший за ночь песок начинал нагреваться и тонкие струйки горячего воздуха уже поднимались над бетоном, искажая очертания предметов.

Иван стоял у вертолета, прислонившись спиной к еще теплому борту и жадно пил воду из фляги. Вода была теплой, отдавала резиной, но другого источника влаги, увы, здесь не было. Он смотрел на взлетно-посадочную полосу — там до сих пор сиротливо стоял захваченный накануне лайнер. Теперь он был пуст. Пассажиров эвакуировали ночью спецбортом, прилетевшим за пленными террористами. Обычные люди еще вчера мечтавшие об отпуске или возвращении домой, сейчас, наверное, отходили от шока в каком-нибудь в Ташкенте, в обнимку со стаканом зеленого чая и суетящимися вокруг врачами.

Иван представил лица этих бедолаг, на которых отражались страх, облегчение и слезы. Он видел подобное это много раз.

— Дядь Вань, — подошел Максим — лицо у парня было серым, под глазами залегли глубокие тени. Ночь в госпитале, рядом с раненым командиром экипажа, не прошла даром. — Там наши запросили информацию. Куратор на связи. Говорит, что второй эпизод еще не закончен.

Иван медленно обернулся, сунув флягу в подсумок.

— Что значит не закончен? Террористы обезврежены. Пассажиры в безопасности. Самолет цел.

— Он говорит, — Максим запнулся, — что один из тех двоих, которых Влад в салоне уделал, перед тем как отрубиться, успел сказать про бомбу в багажном отсеке.

Иван выругался сквозь зубы, потом взглянул на небо — туда, где час назад скрылся лайнер, уносящий на борту сослуживца и освобожденных заложников.

— Связь с Ильясом есть?

— Пытаюсь пробиться. Там глушилки на борту, наверное, — их по инструкции включили. Но Куратор сказал, что Ильяс уже работает в багажном отсеке.

Иван кивнул. Ильяс был лучшим, кого он знал, в этом деле. Если кто и мог найти и обезвредить взрывчатку, спрятанную в детском чемодане, так это он. Но сердце все равно сжалось в нехорошем предчувствии. Слишком часто в его жизни специалисты экстра-класса погибали на, казалось бы, простых заданиях.

Из развалин дота, в котором они ночевали, показался Влад. Шел он вразвалочку, было видно, что десант ура не выспалась. Под глазами мешки, движения чуть замедленные. Первое дежурство у костра, потом остатки ночи вполглаза. Война не отпускает даже во сне.

— Чего такие хмурые? — приблизившись, спросил Влад. — Кофе нет, баб нет, одни верблюды вон за барханами орут. Красота-то какая…

— Ильяс на борту с бомбой разбирается, — нервно бросил Максим.

Улыбка мгновенно сползла с лица Влада. Прищурившись, он посмотрел на небо.

— Суки, — выдохнул он. — В детском чемодане? Ну твари! Как они вообще до такого додумались?

— До такого додумываются те, для кого чужая жизнь — пустой звук, — ответил Иван. — Готовьтесь. Если у Ильяса не получится, нам придется работать с последствиями.

— А что мы можем сделать? — Влад развел руками. — Самолет уже в воздухе. Если рванет…

— Не каркай, — оборвал его Иван. — Ильяс свое дело знает.

Они замолчали. Трое мужчин посреди выжженной пустыни, ждали известия о товарище, который сейчас, возможно, балансировал между жизнью и смертью там, под хмурыми облаками.

Максим присел на ящик, включил планшет и попытался поймать хоть какой-то сигнал. Влад закурил, хотя врач давно запретил ему прикладываться к сигаретам на пустой желудок. Иван стоял неподвижно, как скала, — только желваки на его мощных скулах ходили ходуном.

— Есть связь! — наконец, вскрикнул Максим. — Это наш благоверный Ильяс!

В наушниках затрещало, зашипело, потом пробился тяжелый и сбивающийся голос сослуживца:

— «Квартет», я — «Четвертый». Работа сделана. Нашел это говно в детском розовом чемоданчике с картинками. Если бы я на пять минут опоздал…

Он замолчал, переводя дыхание. В эфире слышно было, как гудит двигатель самолета, как кто-то рядом переговаривается.

— Ильяс, ты сам-то как? — спросил Иван.

— Я? Да я нормально. Руки немного трясутся, но это пройдет. Вы там держитесь. Я скоро буду.

Связь прервалась. Максим откинулся назад и закрыл глаза. Влад выдохнул так, будто сам только что разминировал бомбу. Иван позволил себе почти незаметную улыбку.

— Живой, — сказал он. — Молодец.

Дорога в никуда

Солнце поднялось уже высоко и жгло немилосердно. Оставленный в тени ангара вертолет нагрелся так, что внутри невозможно было не только сидеть, но и дышать. Иван, Влад и Максим перебрались в развалины дота — толстые стены не пропускали жару.

— Долго еще нам здесь торчать? — спросил Влад, развалившись на куске бетонной плиты. — Лично я уже соскучился по нормальной еде. Не по этим узбекским лепешкам, а по горячим пельмешкам со сметаной.

— Скоро за пленными прилетит борт, — ответил Иван. — Заберем их и улетим. Потерпи.

— А я не умею терпеть, — вздохнул Влад. — У меня натура деятельная. Мне б подраться или с бабами пофлиртовать. А тут — песок… песок… песок…

— В нем тоже можно найти развлечения, — усмехнулся Максим. — Вон, скорпионы ползают. Поймай, приручи хотя бы одного.

— Скорпионы? Нет, это не моё, — отмахнулся Влад. — У меня дома кот. Рыжий, толстый, наглый. Вот это зверь! А скорпион… что с него взять? Ни тебе мурлыканья, ни тебе ласки.

Иван слушал их перепалку вполуха, думая о своем. А именно о том, что через несколько часов они снова будут в Москве, сдадут оружие, напишут отчеты и тихо-мирно разойдутся по домам. Потом будет новый сбор, новое задание, риск. И так по кругу, пока не убьют или пока не сломаешься.

Он видел многих парней, которые запросто ломались. Одни начинали пить и уходили в запой, другие просто исчезали, почти незаметно растворяясь в гражданской жизни. Но были и такие, которые пускали пулю в лоб, не выдержав житейской тишины. Все потому, что она после войны — она самая страшная тварь, которую только мог придумать Господь. В ней все звуки кажутся громче, все мысли — острее, все тени — живее.

— Дядь Вань, — Максим прервал его размышления. — А вы как в летчики попали? Я имею в виду, в испытатели?

Иван посмотрел на спросившего. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел на него с любопытством. Влад тоже повернул голову — видимо, история самого опытного из команды была ему небезынтересна.

— Я с самого детства мечтал о небе, когда мы под Курском в Халино жили, — нехотя начал Иван. — Отец у меня был военным летчиком. Полковник… Погиб, когда я в школе учился. Машина у него отказала на взлете. Катапультироваться не успел.

Он замолчал, вспоминая лицо отца, которое уже почти стерлось из памяти, оставив вместо себя только смутное очертание короткой стрижки и острых скул.

— Я тогда решил, что буду лучше, чем он. Что доведу полет машины до идеала. Чтобы больше такие, как отец, не гибли из-за техники. Поступил в училище, потом двинул в испытатели. Двадцать лет в небе. А теперь — здесь, с вами.

— Судьба — забавная штука, — философски заметил Влад. — Она, знаешь, как змея — ползет, куда хочет, а ты только оглядываешься потом и думаешь: как же меня сюда занесло?

— А ты как в десантуру попал? — спросил Максим.

Влад усмехнулся, достал еще одну сигарету, закурил, выпустив облако сизого дыма в низкий потолок дота.

— А я с детства драться любил. Во дворе всех постоянно строил, в школе — тоже. Полиция неоднократно приходила домой — родители, чё уж, краснели. А потом увидел фильм про ВДВ — и все, заболел тельником и беретом. Красота! Пошел в армию, попал в разведроту. Там меня быстро отучили от романтики. Зато теперь я умею стрелять, убивать и выживать.

Он засмеялся, но смех получился каким-то невеселым.

— Философ, блин, — фыркнул Максим.

— А ты, Максимка, молчи, — отрезал Влад. — Ты у нас маменькин сынок, генеральский детеныш. Тебе бы в айтишники пойти, сайты клепать, а ты с нами по сусекам шаришься.

Максим было вскочил, но Иван положил тяжелую руку ему на плечо и усадил обратно.

— Хватит, — сказал он таким тоном, что Влад сразу притих. — Мы одна команда. Или забыл, как вчера друг друга прикрывали? Влад, без Максима ты бы того наблюдателя не прошел. Он его снял, между прочим.

Влад виновато отвел глаза.

— Ладно, погорячился. Макс, извини.

Максим кивнул. Обида еще тлела в его глазах, но он умел ее гасить.

Пленники

Борт ФСБ прилетел ближе к обеду. Тяжелый транспортник сел на полосу, подняв тучи пыли, которая долго висела в воздухе, оседая на всем вокруг. Из него выскочило несколько человек в черной форме — группа захвата, готовая к любым неожиданностям.

Но ничего подобного даже не было. Двое оставшихся в живых террористов лежали связанные в тени цистерны. Самый нервный, которому Ильяс въехал в кадык, — уже пришел в себя и смотрел на всех волчьим взглядом. Второй, которого Иван взял удушающим, был еще слаб, но тоже в сознании.

— Какие же они красивые, — прокомментировал Влад, разглядывая пленников. — Морды бандитские. Сразу видно — нехорошие люди.

— Заткнись, — прохрипел нервный на чистейшем русском языке. — Ты ничего не знаешь.

— О, а тварь-то, оказывается, еще и говорящая! — съязвил Влад. — А я думал, вы только по-своему блеять умеете.

Иван подошел ближе, присел на корточки перед пленником. Тот посмотрел на него с ненавистью, но в глазах плескался страх перед тем, что его ждет. Лефортово? Скорее всего! Допросы? А как же! А, может быть, ждет обмен? Или пуля в затылок, если не очень повезет?

— Как зовут? — спросил Иван.

— Да пошел ты…

— Я спросил, как зовут, — повторил Иван тем же тоном, но что-то в его голосе заставило пленника сглотнуть подступивший к горлу ком.

— Ахмад, — нехотя выдавил он.

— Слушай сюда, Ахмад. Ты сейчас улетишь в Москву. Там с тобой будут разговаривать серьезные люди. Если будешь сотрудничать — может, останешься жив. Если нет — сам понимаешь. У нас тут закон простой: террористов не любят.

Ахмад сплюнул на песок.

— Я не террорист! Я борец за свободу!

— Ах ты ж… — Влад шагнул вперед, но Иван остановил его движением руки.

— За свободу он, видите ли, сражается, падла, — произнес Иван. — Детей в самолетах взрывать — это у них теперь свободой называется. Ладно, ребята, загружайте эту свободу в борт.

Спецназовцы подхватили пленников и поволокли к трапу. Ахмад что-то кричал на своем языке, брыкался, но его быстро успокоили одним ударом под дых.

Вечер в пустыне

Солнце медленно катилось к закату, окрашивая барханы в золотисто-розовые тона. Становилось прохладнее — воздух наполнялся той особенной вечерней негой, которую видно далеко-далеко, там, где небо сливается с землей.

Ильяс вернулся на узбекский аэродром только к вечеру. Его привезли на попутном вертолете, забиравшем технический персонал с лайнера. Он вышел из машины, чуть пошатываясь от усталости.

— Привет, смертник, — Влад первым подошел к нему, хлопнул по плечу. — Рассказывай, как там, в небесах?

Ильяс усмехнулся:

— Холодно и местами страшно. Знаешь, когда ты на высоте десять тысяч метров, а под тобой чемодан с взрывчаткой, как-то неуютно становится.

— А ты не трусь, — Влад подмигнул ему. — Мы тут за тебя переживали. Максимка даже молиться пытался, да, видно, имя бога забыл, к которому обращаться.

— Я не молился, — буркнул Максим. — Я просто думал.

— Думал он… — фыркнул Влад. — Думалка у него работает. Давай, Ильяс, садись, рассказывай, как ты этого гаденыша обезвреживал.

Они расположились у костра, который Влад развел у развалин старого дота. Ильяс долго молчал, глядя на огонь, потом заговорил:

— Когда я спустился в багажное отделение, там темно было, хоть глаз выколи. Фонариком светил. Багаж весь свален в кучу — чемоданы… сумки… коробки… Пиздец, короче! Искать бомбу в такой обстановке все равно, что как иголку в стоге сена. А время идет. Я уже думал, все, не успею. Потом смотрю — стоит детский чемоданчик. Розовый такой, с Микки Маусом. Стоит чуть в сторонке, будто специально там оставили. Я сразу к нему. Осторожно открываю — а там внутри кукла. Большая, красивая. А глаза у нее… блестят как-то странно.

Собираясь с мыслями, он замолчал.

— Я сразу понял — в глазах камеры. Смотрим, значит. Я медленно так куклу поднимаю, а под ней — чемоданчик поменьше, приклеенный к дну. В нем — взрывчатка и детонатор. Если бы кто-то просто открыл чемодан, чтобы достать куклу, — все, никого бы не осталось на борту.

— А ты как ее обезвредил? — спросил Максим.

— Аккуратно. Как еще-то? — усмехнулся Ильяс. — Перерезал провода, заблокировал детонатор. Потом еще полчаса проверял, нет ли какого-нибудь дублирующего говна. Не было. Сделали, сволочи, качественно, но без фантазии. Стандартная схема. Я такие в Чечне видел. Только там в куклы гранаты засовывали, а тут — заряд на весь самолет.

— Твари, — выдохнул Влад. — В куклы… в детские игрушки… Как у них только рука поднялась?

— У них все прекрасно поднимается, — ответил Иван. — Для них дети — не люди, а расходный материал. Так же, как и мы с вами.

Они замолчали. Костер потрескивал, выстреливая искрами в темнеющее небо. Где-то далеко завыл шакал — тоскливо так, протяжно, будто оплакивал кого-то.

— А знаете, — вдруг сказал Максим, — я ведь в детстве тоже в куклы играл.

Кто-то громко заржал.

— Ну, не в куклы, а в солдатиков. У меня была целая армия. Пластмассовые, маленькие и большие. Я их строил, в бой водил. И никогда не думал, что война — это вот так, не понарошку.

— А она всегда не понарошку, — отозвался Ильяс. — Особенно для тех, кто в нее играет по-крупному. Мы с вами сейчас в такую игру играем, в которой главная ставка — жизнь. Причем, даже не наша, а тех, кого мы защищаем. Пассажиров этих, детей в самолете. Они ж не знают, что мы тут сидим и о них думаем о них. Они просто живут. А мы за них умираем.

— Ты сегодня не умер, — заметил Влад. — Ты сегодня победил.

— Сегодня — да, — кивнул Ильяс. — А завтра? А послезавтра? Никто не знает финал. Поэтому и надо жить сегодняшним днем. Каждую минуту чувствовать, каждую секунду.

Он посмотрел на усыпанное звездами небо. Здесь, в пустыне, они были огромными, яркими и очень близкими.

— У нас в горах говорят: «Смерть приходит не тогда, когда ты стар, а тогда, когда ты готов к встрече с ней». Я сегодня был готов. А завтра, может, не буду. Но это не важно. Важно, что мы все сделали правильно.

Иван поднялся, подошел к вертолету, достал флягу, вернулся к костру, плеснул всем.

— Давайте, мужики. За тех, кто сегодня не умер! За нас! И за тех, кто остался там, в небе!

Они молча выпили, глядя друг на друга через огонь — четверо не похожих друг на друга людей, четверо мужчин, четверо солдат. У каждого за плечами была своя война, свои потери и свои демоны.

— Слушайте, — вдруг сказал Влад, — а ведь у меня сегодня день рождения. Представляете? Тридцать один год стукнуло. А я тут, с вами террористов ловлю.

— С днем рождения! — Максим улыбнулся. — А мы и не знали.

— А я никому из вас и не говорил, — отмахнулся Влад. — Не люблю я эти праздники. День рождения — лишний повод вспомнить, сколько лет уже прошло, а ты топчешься на одном и том ж месте. Все воюешь, стреляешь и бегаешь от пуль.

— А ты бы чем-то другим смог бы заниматься? — спросил Ильяс.

Влад задумался. Долго молчал, глядя в огонь. Потом ответил:

— Не знаю. Наверное, ничем. Я другой жизни не представляю. Мне без нашего бардака скучно. Дома сидеть, телевизор смотреть, на работу ходить… — не мое. Я привык, что завтра может не наступить. Что каждое утро может быть последним. Это… как наркотик.

Ночной разговор

Ночь опустилась на пустыню плотным бархатным одеялом. Звезды горели ярко, холодно и равнодушно. В темноте перекликались шакалы, появился тушканчик — остановившись, он посмотрел на людей блестящими глазами и скрылся в ночи.

Максим не спал — сидел чуть поодаль от костра, прислонившись спиной к стене дота, и смотрел на небо. Мысли в голове крутились тяжелые, липкие. Кто убил его отца и мать? Зачем? И почему он ничего об этом не знал? Все говорили говорил, что они погибли в автокатастрофе — пьяный водитель, скользкая дорога, лобовое столкновение. Стандартная история, каких тысячи. Но по факту получается, что не стандартная?

— Не спишь? — тихо спросил подошедший Ильяс.

Максим вздрогнул, обернулся. Спросивший стоял рядом и тоже смотрел на небо.

— Да вот не спится.

— Бывает, — присаживаясь рядом, кивнул Ильяс. — Я тоже не могу уснуть после таких дел. Адреналин еще в крови. Но пройдет пару часов — отпустит.

Он помолчал, потом спросил:

— Что тебе сказал командир экипажа в госпитале?

Максим удивился — откуда он-то знает? Но потом вспомнил: в отряде все всё видят и все всё слышат. Это закон выживания в диких армейских условиях.

— Сказал, что мои родители не просто погибли. Что это было не случайно.

Будто ожидая этого, Ильяс кивнул.

— И что ты думаешь делать?

— Даже не знаю, — признался Максим. — С чего начать, ума не приложу. Отец… генерал… он никогда не говорил об этом. Может, он сам не знал? Или знал, но молчал?

— У каждого свои секреты, — вздохнул Ильяс. — У нас, у военных, их особенно много. Мы привыкли молчать. Привыкли нести груз, который другим не поднять. Может, твой отец хотел тебя от чего-то сберечь?

— От чего? От правды?

— От боли, — поправил Ильяс. — Правда иногда бывает такой, что лучше о ней не знать. Особенно про родителей. Особенно если они не просто погибли, а…

Максим молчал, переваривая сказанное. Ильяс говорил спокойно, без назиданий, но каждое слово ложилось на сердце тяжелым грузом.

— У меня отец тоже погиб, — продолжал Ильяс. — Я тебе говорил. В Дагестане. Его убили террористы. Я тогда поклялся, что найду каждого, кто это сделал. Искал десять лет. Нашел троих. Один умер своей смертью, второго убили свои же, третьего я догнал в Сирии. Прилетел, нашел, посмотрел в глаза. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что его смерть уже ничего не изменит. Что отец не воскреснет. Что боль останется ос мной навсегда. А месть — это пустое. Она не лечит, она только сильнее жжет. Он повернулся к Максиму, посмотрел ему прямо в глаза:

— Я говорю — подумай, зачем тебе это. Что ты хочешь найти? Правду?

— Я хочу знать, какими были мои родители. Что они любили, о чем мечтали, почему погибли. Я имею право знать.

— Имеешь, — согласился Ильяс. — Только будь готов к тому, что узнаешь не то, что ждешь. Правда она, знаешь, как минное поле. Шагнешь — рванет.

Он поднялся, отряхнул комбинезон.

— Ладно, пойду спать. Ты тоже ложись. Завтра ранний вылет. В Москве разберешься со своим прошлым.

Максим кивнул. Он смотрел на звезды и думал о родителях, командире и словах Ильяса. В голове вращался калейдоскоп мыслей, образов, обрывков фраз. Ничего целого ней не было — только боль и недоумение.

За тысячу километров отсюда, в закрытом госпитале, приходил в себя старый командир экипажа. Он знал все, что должен был узнать Максим.

Рассвет

Солнце взошло над пустыней внезапно. Еще минуту назад было темно и вот уже горизонт вспыхнул оранжевым, золотым, алым и свет хлынул потоком, заливая барханы, бетон развалин дота и вертолет.

Иван стоял у машины, проверяя готовность к вылету. Двигатель уже прогревался, лопасти, разгоняя воздух, медленно вращались. Внутри сидели Влад, Ильяс и Максим — уставшие, не выспавшиеся, но готовые к дороге домой.

— Ну что, орлы, — забираясь в кресло пилота, сказал Иван. — Полетели до дома, до хаты?

Вертолет оторвался от земли, поднялся над аэродромом, над развалинами и барханами. Внизу оставалась чужая, враждебная, но уже ставшая немного своей пустыня.

— Красиво-то как… — глядя в иллюминатор, сказал Максим.

— Ага, — отозвался Влад. — Сверху всегда красиво.

Ильяс молчал, глядя на уходящую вниз землю. Он думал о том, что ждет их в Москве. А там все было по старому — новые задания, опасности и потери. Война никогда не заканчивается — она просто переезжает с места на место. Иван уверенно вел машину.

— Дядь Вань, — позвал Максим. — А как думаете, мы правильно сделали, что двоих оставили в живых?

— Правильно. Они нам нужны. Точнее, нужна информация: кто заказчик, кто организатор, кто платил. Без этого мы будем только латать дыры, а не закрывать их.

— А если они ничего не скажут?

— Скажут, как миленькие, — усмехнулся Влад. — В Лефортово такие специалисты работают — любые расколются. Им только дай повод и колотушку в руки.

Разрезая утреннее небо вертолет летел на север. Внизу проплывали барханы, потом появились оазисы, реки и города. Пустыня оставалась позади, уступая место жизни.

Максим смотрел вниз и думал о том, что скоро начнется новая жизнь. Или старая, но с новым знаниями о том, что его родителей убили. Теперь он, кровь из носа, должен узнать, кто и зачем пошел на это.

Влад дремал, положив голову на бронежилет. Во сне он улыбался — наверное, снилось что-то хорошее. Ильяс сидел неподвижно, глядя перед собой.

Вертолет таял в небе, становясь точкой, потом исчез совсем. Пустыня оставалась внизу — безмолвная, вечная и равнодушная ко всему. Ей не было дела до людей, их войн, побед и поражений. Она просто лежала под Солнцем и ждала…

***

В Москве их встречал Куратор. Не лично, конечно, а как всегда дистанционно. Потом нужно было сдать оружие, написать отчеты, только после этого — отдыхать трое суток до получения нового задания.

Они разошлись по домам. Иван уехал в квартиру на проспекте Мира — там его ждала жена и двое детей. Влад — в свою холостяцкую берлогу в спальном районе — к толстому рыжему и невероятно усатому коту. Ильяс отправился в общежитие для сотрудников ФСБ — маленькая комната с видом на стройку его вполне устраивала.

Максим же направился в квартиру, доставшуюся от родителей, где было всегда тихо, пусто и пыльно. Он долго сидел в темноте, не включая свет, и смотрел в окно, за которым виднелись огни ночного города. Москва гудела, жила своей жизнью, не желая знать о том, что где-то там, в пустыне, четверо мужчин рисковали жизнью ради того, чтобы этот город мог спокойно спать.

— Я узнаю, — сказал Максим вслух. — Я обязательно узнаю.

Ему никто не ответил. Только ветер предательски шумел за окном, да где-то далеко, за тысячи километров от Москвы, шакалы выли в пустыне, оплакивая ушедший день.

ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Принцип «око за око» сделает весь мир слепым…

Махатма Ганди

Москва встретила их мокрым снегом и серым, низким небом, невыносимо давящем на плечи. После узбекского пекла, выжженной пустыни, в которой воздух звенел от сухости, родной город казался огромным сырым подвалом. Они получили трое суток отдыха. Трое суток, которые каждый провел по-своему.

***

Иван был на даче — с женой и детьми. Топил баню, колол дрова, возился с вечно требующей ремонта старенькой «Нивой». Жена смотрела на него с той особенной женской тревогой, которая не проходит даже после двадцати лет совместной жизни. Она знала, чем он занимается, знала и молчала. Скорее всего, потому что разговоры об этом могли спугнуть удачу. А она в их деле — не последний фактор успеха.

— Пап, а ты скоро опять уедешь? — спросил младший (семилетний пацаненок), глядя, как отец проверяет свечи зажигания.

— Скоро, сынок, — ответил Иван, не оборачиваясь. — Но сначала мы с тобой на рыбалку сходим. Обещал ведь.

Ребенок засветился радостью и убежал в дом собирать снасти. Иван смотрел на его удаляющуюся спину и думал о том, что каждое обещание, каждый план — это роскошь, которую они не могут себе позволить. Но дети не должны этого знать. Для них отец должен быть вечным.

***

Влад свои трое суток провалялся на диване перед телевизором, периодически вставая для того, чтобы накормить рыжего кота Барсика и взять новую бутылку пива из холодильника. Шерстяной смотрел на него с укоризной, как смотрят только коты на нерадивых хозяев и старые сержанты на пополнение.

— Чего вылупился? — спросил Влад. — Думаешь, легко быть героем? Герои, они, знаешь, тоже пить хотят и в туалет ходят.

Кот презрительно отвернулся, демонстрируя пушистую спину. На третий день Владу позвонила бывшая, с которой они разбежались года три назад. Случилось это потому, что он не мог объяснить, куда и зачем периодически пропадает на месяц-другой.

— Привет, — сказала она в трубку голосом, от которого у Влада всегда сосало под ложечкой. — Как ты?

— Пока жив-здоров, — ответил он коротко. — А ты?

— Я замуж выхожу, — выпалила она. — За нормального человека. Который по ночам дома спит и ни в кого не стреляет.

Влад задумчиво ответил:

— Поздравляю. Счастья тебе.

— Влад…

— Чего?

— Береги себя… дурак…

На том динамик мобильного телефона замолчал. Влад долго сидел, глядя на экран, потом выключил его совсем и плеснул себе водки. Кот запрыгнул на колени, ткнулся мордой в ладонь.

— Вот так, Барсик, — сказал хозяин. — Мы с тобой теперь два холостяка. До гробовой доски.

***

Ильяс на два дня уехал в Дагестан проведать мать. Маршрут был витиеватым: самолет, потом такси, потом старая отцовская «Нива», которая еще помнила хозяина и, наконец, родной сердцу уголок. Мать встретила его во дворе — прижалась к накачанному плечу, заплакала.

— Ильяс, сынок, — шептала она. — Когда это кончится? Когда ты вернешься домой?

— Скоро, мама, — врал он, гладя ее по седой голове. — Вот закончу одно дело и вернусь.

Она знала, что он врет, а он знал, что она знает об этом. Так и жили. На могилу отца Ильяс сходил на рассвете один. Вокруг стояли величественные и равнодушные, как сама вечность, горы. Он сидел у камня, курил и долго молчал. Потом сказал:

— Я на днях бомбу обезвредил, отец. В детском чемодане лежала. Сволочи. Но я их достал. Ты там держись. Я скоро.

Слова были глупыми, нет, они были наивными — детскими. Но кому еще говорить такие слова, если не отцу?

***

Максим эти три дня почти не спал. Он сидел в квартире родителей, перебирал старые фотографии, документы, письма. Искал хоть какую-то зацепку. Командир экипажа, старый друг по детдому, сказал ему правду — его родители не просто погибли, их убили. Но кто? Зачем?

Отец — военный, мать — учительница. Обычные люди. Казалось бы… Но чем больше Максим вглядывался в старые снимки, тем больше понимал: он ничего о них не знает. Кем были их друзья? Где они работали до его рождения? Почему в альбоме так много изрезанных ножницами фотографий?

На третью ночь он уснул прямо за столом, уронив голову на папку с документами. Во сне к нему пришла мать — молодая, красивая, какой он ее почти не помнил. Она улыбалась и гладила его по голове.

— Не ищи, сынок, — шептала она. — Не надо.

— Почему, мама?

— Потому что правда иногда убивает.

Он проснулся в холодном поту с колотящимся в бешенном ритме сердцем. За окном светало. Москва просыпалась, наливалась шумом, движением, жизнью. А он сидел и смотрел на фотографию, на которой отец в военной форме обнимал мать, и думал: какими же вы были?

Телефон зазвонил ровно в восемь утра.

— «Квартет», сбор через час, — голос Куратора был сухим, как узбекский песок. — Явка вам известна.

Максим выдохнул. Слава богу, работа — это лучше, чем сидеть и думать о чем-то совершенно непонятном.

Странное задание

Комната координации спецопераций находилась в подвале неприметного здания на окраине Москвы. Туда вела единственная дверь, за которой располагались три КПП, система распознавания лиц и вечно хмурый прапорщик, проверявший документы прибывших в святая святых так, будто каждый из них мог оказаться засланным казачком.

Иван, Влад, Ильяс и Максим сидели за столом, на котором была разложена карта города, лежали несколько фотографий и ноутбук. Куратор вошел, как всегда, бесшумно — высокий, сухой, с лицом человека, видевшего слишком много, чтобы чему-либо удивляться. Лет ему было примерно чуть больше пятидесяти, седина на висках и особо запоминающиеся серые, холодные, немигающие глаза. Форму он не носил — ходил в штатском, но выправка с головой выдавала в нем старого военного.

— Значит так, — начал он без предисловий. — Задание необычное. Не наше, скажем так. Просьба коллег.

Он включил проектор — на стене появилось лицо сорокалетнего мужчины интеллигентной внешности в очках.

— Шейнерман, — многозначительно сказал Куратор. — Представитель израильской разведки Моссад. Работает в Москве под дипломатическим прикрытием.

— Еврей, значит, — хмыкнул Влад. — А мы с ними вроде как…

— Да, нужно признать, что мы с ними, — перебил Куратор, — в сложных отношениях. Но сейчас не до политики. У них проблема и они попросили помощи. Неофициально.

Он переключил слайд. На экране появился другой человек — арабского типа, с жестким, волевым лицом, в дорогом костюме, с уверенным взглядом.

— Бизнесмен, известный под прозвищем Алвайс. Очень богатый. Очень влиятельный. И очень опасный. Под прикрытием легальной деятельности он координирует убийства агентов Моссада по всему миру. У него есть полный список агентов, работающих в арабских странах. Если данные из него попадут к тем, кто охотится за нашими… за израильскими коллегами, десятки людей погибнут.

Куратор сделал паузу, давая возможность бойцам усвоить информацию.

— Список хранится в надежно охраняемом банке. В сейфе Алвайса. Наша задача — этот список выкрасть и передать Шейнерману.

В комнате повисла тишина. Влад присвистнул.

— То есть мы сейчас должны будем банки грабить, так что ли? Для израильской разведки? А ведь нас за это по головке не погладят!

— Не погладят, — отрезал Куратор. — Но операция санкционирована на самом верху. У нас с Моссадом есть определенные договоренности. Им нужен этот список, чтобы спасти своих людей. Нам нужны они, потому что завтра, возможно, мы будем просить помощи у них. Разведка — это не война, Влад. Это бизнес. Чаще — очень грязный бизнес.

До сих пор молчавший Иван подал голос:

— А мы-то здесь при чем? Мы боевая группа, а не взломщики сейфов.

— Взломщика мы нашли, — усмехнулся Куратор. — Специалист экстра-класса. Кличка Робинзон. Работает в одиночку, берет дорого, в картотеках особо не засвечен. Но есть проблема.

— Какая?

— Он находится СИЗО. Ждет суда за прошлые дела. если мы его не вытащим оттуда легально, он сядет лет на десять. А нам он нужен здесь и сейчас.

— Что вы предлагаете? — Ильяс поднял бровь. — Устроить побег из СИЗО?

— Нет, — Куратор покачал головой. — Проще. Мы его завербуем прямо в камере. Иван и Ильяс, вы завтра едете в СИЗО под видом следователей. Беседуете с ним. Предлагаете сделку: он работает на нас, мы закрываем все его прошлые дела. Отказывается — идет на нары. Выбор небогатый.

— А если все-таки откажется? — уточнил Максим.

— Не откажется, — уверенно ответил Куратор. — У него есть десятилетняя дочь. Он ее растит один, мать умерла. За не Робинзоне любую грязную работу сделает, а наша работа, между прочим, не такая уж и грязная. Список мы выкрадем — людей спасем. Разве плохо?

Иван посмотрел на фотографию Алвайса, потом на Шейнермана. Два мира — две правды и две войны. А они — русские спецназовцы — оказались посередине этого бедлама.

— Когда начинаем? — спросил он.

— Завтра утром. Банк в Подмосковье. Робинзон покажет, как вскрыть сейф. Ваша задача — обеспечить прикрытие и эвакуацию. Влад и Максим — техническая поддержка. Максим, ты отвечаешь за электронику — отключаешь сигнализацию и камеры. Влад — страхуешь группу снаружи. Иван и Ильяс — работаете с Робинзоном внутри. Вопросы?

— Есть, — поднял руку Максим. — А если список там не один? Если Алвайс хранит еще что-то? Оружие, деньги, компромат?

— Остальное нас не касается от слова «совсем», — отрезал Куратор. — Нам нужен только список для Моссада. Все остальное — мимо кассы. Ясно?

— Ясно, — нестройно ответили четверо.

— Все, работаем, — Куратор выключил проектор. — Время пошло.

Он вышел так же бесшумно, как и вошел. В комнате повисла тишина, которую первым нарушил Влад:

— Мужики, а я никогда банки не грабил. Это ж какой опыт! Десантура идет на дело!

— Заткнись, — беззлобно произнес Ильяс. — Дело серьезное. Если спалимся, мало не покажется. Нас свои же и закопают — чтобы концы в воду.

— Не каркай, — ответил Иван. — Работать будем аккуратно.

Он посмотрел на задумчивого Максима.

— Ало, Макс, ты с нами?

Максим вздрогнул и обернулся.

— Да, дядь Вань. Я в норме. Просто… мыслями накрыло…

— Мысли оставь на потом, — посоветовал Иван. — Сейчас важнее работа.

— Понял, — кивнул Максим. — Я в порядке. Честно.

Иван посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом кивнул:

— Верю. Пошли, орлы. Готовиться надо.

Они вышли на улицу. Москва встретила их мелким, противным дождем перемешанным со снегом. Небо над городом висело низко, серое и абсолютно безнадежное. Влад поднял воротник куртки, выругался:

— Вот же погода… Хоть вешайся. В пустыне было лучше. Там хоть Солнце. А здесь — слякоть, сырость и зеленая тоска.

— Привыкай, — усмехнулся Ильяс. — Это Россия. Здесь всегда так. Полгода зима, полгода — говна и слякоти. А между ними — две недели лета, когда можно погреться.

Робинзон

СИЗО «Матросская Тишина» встретило Ивана и Ильяса запахом казенной еды, человеческого горя, бесконечными коридорами, решетками и конвойными с равнодушными лицами, для которых каждый новый арестант был привычной единицей учета.

Их провели в комнату для свиданий — небольшую, с бетонными стенами, выкрашенными зеленой краской, с решеткой на окне и столом посередине. Через пять минут привели Робинзона.

Невысокий, худощавый, с умными, цепкими глазами и руками, выдававшими в нем человека тонкой работы — длинные пальцы, аккуратные ногти и никаких намеков на мозоли. Он сел на стул, посмотрел на Ивана, потом на Ильяса, усмехнулся:

— Следователи? Не похожи. У следователей глаза другие. У вас — волчьи. Из конторы что ли?

— Из конторы, — не стал отпираться Иван. — Разговор есть.

— Смешные вы, граждане начальники, — Робинзон вальяжно откинулся на спинку стула, демонстрируя полное спокойствие. — Мне все равно спешить некуда. Ближайшие лет десять — точно.

— А, может, и не десять, — подал голос Ильяс. — Если договоримся.

— Договоримся? С вами? — Робинзон поднял бровь. — Интересно, о чем?

Иван положил на стол фотографию улыбающейся девочки лет десяти, с косичками, в школьной форме.

— Узнаешь?

Робинзон нервно дернулся. Глаза налились кровью, руки сжались в кулаки.

— Вы чё, совсем берега попутали? Угрожаете ребенку?

— Мы не угрожаем, — спокойно сказал Иван. — Мы предлагаем сделку: ты работаешь на нас в одном щепетильном деле и твои прошлые грехи закрываются. Выходишь на свободу и растишь дочь. Живешь нормальной жизнью. Отказываешься — идешь на нары. Дочь отправляют в детдом. Выбирай.

Робинзон долго молчал, глядя на фотографию, потом он перевел взгляд на Ивана и вновь уставился на фотографию. В глазах закостенелого взломщика сейфов метались тени страх, надежды, злости и горького отчаяния.

— Что от меня требуется? — севшим голосом спросил он, наконец.

— Нужно вскрыть банковский сейф, — ответил Ильяс. — Из него забрать список. Больше ничего не трогать. Гарантия — твоя свобода.

— А если спалимся?

— Не спалимся, — твердо сказал Иван. — Мы-то на что? Все будет чисто, не переживай.

Робинзон истерично засмеялся.

— Чисто… в нашем деле чисто не бывает. Всегда есть риск и шанс, что что-то пойдет не так.

— Ну, да — есть, — согласился Иван. — Но если что-то пойдет не так, мы тебя вытащим. У нас возможности есть и полномочия. А если откажешься — пойдешь на нары. О нас никто даже не узнает. Сечешь?

Робинзон снова замолчал — он долго смотрел в одну точку, затем одобрительно кивнул:

— Я согласен, но при одном условии.

— Каком?

— Если со мной что-то случится… вы присмотрите за моей дочерью? Не сдадите в детдом?

Иван и Ильяс переглянулись.

— Договорились!

Робинзон выдохнул, расслабился — казалось, он сбросил с плеч неподъемный груз.

— Тогда рассказывайте, что за сейф. Мне нужно знать все. Марку, модель, тип замка, систему сигнализации. Если это швейцарский банк, могут быть сюрпризы.

— Не швейцарский, — ответил Ильяс. — Подмосковный. Алвайсу принадлежит. Слышал о таком?

Робинзон присвистнул:

— Алвайс? Серьезный коммерсант. Я о нем слышал. Его сейфы хорошо охраняются — датчики движения, тепловизоры, ловушки и прочая хрень…

— Справишься?

— Если техника не подведет, — Робинзон усмехнулся. — Я, знаете ли, не пальцем деланный. Тридцать лет стажа. Вскрывал такие замки, что мама не горюй.

— Посмотрим, — Иван поднялся. — Завтра тебя переведут в другую камеру. Потом — этапируют. Все будет под контролем.

— Я не боюсь, — ответил Робинзон. — Я уже все давно всего перебоялся. Просто… Алвайс — не тот человек, которого можно легко наебать.

— Мы тоже ребята, будь здоров, — сказал Ильяс.

Они вышли из СИЗО под мелкий, противный дождь. Иван закурил, чего почти никогда не делал. Ильяс посмотрел на него с удивлением.

— Нервы, дядь Вань?

— Нет, — ответил Иван. — Предчувствие. Что-то здесь нечисто. Слишком легко согласился старый прохвост и слишком быстро.

— А что ему еще оставалось делать? Дочь же, ну! За нее он пойдет на все.

— Это-то я понимаю, — кивнул Иван. — Потому и предчувствие у меня поганое. Когда человек идет на все — он непредсказуем. А непредсказуемость в нашем деле — дерьмо, в которое лучше не вляпываться.

Он затушил окурок, бросил в урну.

— Ладно, поехали.

Подготовка

Банк, в котором Алвайс хранил свои секреты, находился в тридцати километрах от Москвы — в старом парке, окруженный вековыми липами. Трехэтажное здание из красного кирпича, бывшая усадьба какого-то князя, переоборудованная под современное хранилище. Охрана была круглосуточной, вооруженной и даже со -служебно-сторожевыми собаками. Сигнализация выходила напрямую в отделение полиции и частное охранное агентство.

Максим провел весь день за компьютером, взламывая базы данных, собирая информацию о банке, охране и системе безопасности. Это была его стихия. Здесь, в мире цифр, кодов и паролей, он чувствовал себя уверенно — почти, как рыба в воде.

— Смотрите, — сказал он вечером на совещании. — У них три уровня защиты. Первый — наружный периметр. Там камеры, датчики движения, инфракрасные лучи. Это я отключу. Второй — внутренний. Это холл с охранником за пультом. Если что-то пойдет не так, он нажимает тревожную кнопку. Это — проблема. Его надо или нейтрализовать, или обмануть.

— Обмануть, конечно, — решил Иван. — Кровь в родной гавани нам, как говорится, не нужна.

— Третий уровень — сам сейф, — продолжил Максим. — Это отдельное помещение в подвале. Дверь — бронированная, с электронным замком и механическим дублером. Плюс — датчики вибрации, температуры и влажности. Робинзону вообще нельзя ошибаться.

— Ты что-то предлагаешь? — спросил Ильяс.

— Я предлагаю не сверлить сейф, например, — улыбнулся Максим. — У меня есть одна идея насчет кода.

Он развернул схему.

— Алвайс — человек современный. Он доверяет технике. Код от сейфа он вводит сам, но хранит его… где бы вы думали?

— Ну!

— Не тяни кота за сам знаешь, что.

— Да в своем мобильном. В защищенном приложении. Если мы получим доступ к его телефону…

— Как? — перебил Влад. — Он с телефоном не расстается. У него охрана, телохранители, везде свои люди.

— А мы и не будем красть у него телефон, — ответил Максим. — Мы его скопируем дистанционно. Через уязвимость в приложении. Мне нужно всего пять минут, чтобы он был рядом со мной. В радиусе ста метров.

— Где бы его еще поймать? — произнес Иван.

— Там, где он кушает, — усмехнулся Максим. — В ресторане. Алвайс каждый вечер ужинает в «Метрополе». С семи до девяти. Любимый столик находится у окна. Охрана — два человека, оба сидят рядом со своим боссом. Телефон наша цель всегда кладет на стол. Привычка-с.

Иван задумался. План был дерзким, но вполне реальным.

— А если не получится?

— Тогда перейдем к плану «Б», — ответил Максим. — Робинзон вскрывает сейф путем высверливания замка. Но это дольше и опаснее.

— Дедовский метод!

— Ага и слишком рискованно, — подал голос Ильяс. — Если Алвайс что-то заподозрит — все, операция провалена.

— А если не рисковать, то вообще лучше сидеть дома и вязать шарфы с варежками, — возразил Максим. — Лично я уверен в своих силах.

Иван посмотрел на него долгим взглядом. В этом молодом парне было что-то такое, что вызывало уважение. Несмотря на генеральского папу, несмотря на академическое прошлое, он умел брать на себя ответственность.

— Ну, раз так, то добро, — сказал Иван. — Работаем по твоему плану. Но страховка должна быть железной. Влад, ты сидишь рядом, прикрываешь. Если что-то пойдет не так — вытаскиваешь Максима любой ценой.

— Понял, — кивнул Влад. — Не впервой.

— Ильяс и Робинзон — на подстраховке возле банка. Если код не сработает, идете внутрь. Но только по моей команде.

— А ты? — спросил Ильяс.

— А я буду координировать, — усмехнулся Иван. — Если что — прикрою отход.

Они разошлись. А Максим еще долго сидел за компьютером, проверяя программы и данные. Где-то в глубине души шевелился червячок сомнения. Слишком гладко все складывалось. Слишком легко. А легких путей в их работе не бывает.

Вечер в «Метрополе»

«Метрополь» сверкал огнями, как новогодняя елка. Золото, хрусталь, белые скатерти, дорогие костюмы, красивые женщины. В этом мире Максим чувствовал себя чужим, так как вырос среди казарм, полигонов и учебных классов. Ресторанная роскошь казалась ему приторной и бутафорской.

Он сидел за столиком в углу, потягивая минералку и наблюдая за главным входом. Влад устроился за стойкой бара, делая вид, что ухаживает за симпатичной блондинкой. На самом деле он сканировал зал, отмечая каждый потенциально опасный взгляд и каждое подозрительное движение.

Алвайс появился ровно в семь. Да, это существо было из другого мира — дорогой костюм, не менее дорогие часы и уверенная походка человека, привыкшего, что мир крутится вокруг него. В придачу два телохранителя — квадратные, с мутными глазами, в которых читалась готовность убивать. В отличие от босса они сели за соседний столик и заказали минералку.

Алвайс положил телефон на стол прямо перед собой, как и предполагал Максим.

— Есть контакт, — прошептал технарь в микрофон, спрятанный в воротнике рубашки. — Начинаю.

Он достал свой телефон, сделал вид, что проверяет сообщения. На самом деле уже была запущена программа — экран моргнул и пошла загрузка. Три процента… семь… двенадцать…

Официант подошел к Алвайсу, тот сделал заказ, даже не удосужившись заглянуть в меню. Телохранители напоминали каменные изваяния.

— Макс, у тебя сколько? — спросил Влад.

— Сорок процентов. Еще минута.

— Торопись. У меня нехорошее предчувствие.

Пятьдесят три… шестьдесят семь… восемьдесят два…

Внезапно Алвайс поднял голову и посмотрел прямо на Максима. Их взгляды на мгновение встретились. Неужели заметил? Неужели ысе понял?

Алвайс отвернулся, поднес телефон к уху — кому-то позвонил. Разговаривал минуту — не больше, жестикулируя, явно обсуждая какие-то дела. Потом положил телефон обратно на стол.

— Черт, — выдохнул Максим. — Прервалось. Надо качать заново.

— Рискованно, — ответил Влад. — Он на тебя посмотрел.

— Еще раз. Быстро.

Программа запустилась снова. Девяносто один… девяносто пять… сто.

— Есть! — выдохнул Максим. — Код у меня!

Он спокойно допил минералку, положил на стол купюру, поднялся. Влад распрощался с блондинкой, двинулся к выходу. На улице, в тени старых лип они, наконец, встретились..

— Получилось? — спросил Влад.

— Ага, — кивнул Максим. — Теперь дело за малым — вскрыть сейф.

— Ну, да… ну, да… — хмыкнул Влад. — Слышал я подобные байки. Ладно, поехали к нашим. Дядя Ваня ждет.

Они сели в машину, уехали в ночь. В ресторане Алвайс вдруг снова поднял голову, посмотрел на пустой столик в углу, нахмурился. Что-то его сильно беспокоило.

— Проверь, — сказал он телохранителю, кивнув в сторону столика. — Кто там сидел?

Быкастый громила подошел, понюхал воздух и внимательно осмотрел стул. Вернулся, пожал плечами:

— Обычный посетитель.

— Ладно, — Алвайс отогнал неприятное чувство. — Забудь.

Но оно не забылось, а осталось где-то в подсознании, чтобы вынырнуть в самый неподходящий момент.

Ночная работа

Банк ночью выглядел иначе, чем днем. Он казался больше, мрачнее, таинственнее. Огромный старый дом посреди парка, освещенный Луной и редкими фонарями. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

— Первый периметр чист, — доложил Максим, сидя в машине. — Камеры я отключил. У вас есть пятнадцать минут, пока охранник не заметит.

Иван, Ильяс и Робинзон двигались по парку бесшумно. Взломщик, несмотря на свой возраст, шел легко, почти не издавая звуков. Профессионал старой школы.

— Второй этап, — прошептал Ильяс. — Вход через черный ход. Там охранник на пульте.

— Я его беру на себя, — ответил Иван. — Ильяс, страхуешь. Робинзон — за нами.

Черный ход был заперт на обычный электронный замок. Для взломщика это задача не представляла особого труда — три минуты и дверь совершенно бесшумно открылась.

***

Они двинулись по коридору к комнате охраны. Сквозь стекло было видно, как охранник сидит в кресле, пьет кофе, смотрит телевизор и явно скучает. Иван постучал в дверь, тот сразу обернулся, удивленно поднял бровь — посторонних в это время здесь быть не могло. Вскоре он открыл дверь, открыл рот, чтобы спросить…

Иван шагнул внутрь. Один точный, выверенный годами удар и охранник обмяк. Боец аккуратно подхватил его, усадил обратно в кресло.

— Спит? Надолго? — спросил Ильяс.

— Минут двадцать гарантированно будет в отключке, — ответил Иван.

— Больше не надо. Пошли.

Подвал встретил их холодом и сыростью. Массивная дверь сейфа занимала всю стену. Робинзон присвистнул:

— Красавец этот ваш Алвайс! Швейцарский «Вельзер». Тридцать сантиметров брони, электронный замок с динамическим кодом, механический дублер на случай отказа электроники.

— Справишься? — спросил Ильяс.

— Посмотрим, — Робинзон достал инструмент. — Мне нужен код.

Сидевший в машине Максим ввел скачанные с телефона Алвайса данные. На экране высветилась комбинация.

— Два-семь-пять-три-девять-ноль-четыре, — продиктовал он.

Робинзон ввел все цифры. На табло загорелся зеленый свет, послышался щелчок — замок открылся.

— Есть! — выдохнул он.

Дверь открылась с глухим скрипом. Внутри сейфа находились полки с папками, коробками и различными конвертами. Робинзон быстро нашел нужную папку — на ней было написано «Список. Арабы».

— Вот оно, — сказал он. — Беру?

— Бери, конечно, и побыстрее давай, — поторопил Иван. — Время на исходе.

Они было собрались уходить, когда в коридоре послышались шаги. Ильяс мгновенно выхватил пистолет, прижался к стене. Это был второй охранник.

— Стоять! — крикнул он, увидев незваных гостей — рука потянулась к кобуре.

Ильяс выстрелил первым. Глушитель почти полностью погасил звук. Охранник упал, схватившись за ногу.

— Не убивайте его, — крикнул Иван.

— Я что, идиот? — ответил Ильяс. — Просто задержал его.

Они побежали к выходу. За спиной завыла сирена — кто-то все-таки нажал тревожную кнопку.

— Уходим! — произнес Иван в рацию. — Влад, встречай!

Машина рванула с места, вскоре они запрыгнули внутрь. Влад управлял железным конем, как бешеный, лавируя между деревьев и выжимая максимум из старого, но надежного двигателя.

— Есть! — выдохнул Робинзон, прижимая к груди папку. — Мы это сделали! Надеюсь, Добби теперь свободен?

— Рано радуешься, — ответил Иван, глядя назад. — Нас уже ищут.

В небе показался полицейский вертолет. Прожектор шарил по дороге, выхватывая из темноты кусты, деревья, столбы.

— Влад, гони в лес! — скомандовал Иван. — Машину бросим, дальше валим пешком.

Влад крутанул руль — машина съехала с дороги и запрыгала по кочкам и зашуршала кустами. Наконец, они выскочили наружу, побежали, утопая в мокром снегу, и продираясь сквозь замерзшие ветки. Сзади слышались нарастающие человеческие голоса и утробный лай собак. Началась погоня…

— Разделимся, — предложил Иван. — Влад, Робинзон — налево, к оврагу. Ильяс, Максим — направо, к шоссе. Я — прямо, отвлекаю. Встречаемся на точке эвакуации.

— Дядь Вань, — начал Максим.

— Выполнять!

Они разбежались в разные стороны. Иван передвигался медленно, стараясь оставлять заметные следы, громко шумя и всячески привлекая внимание. Собаки взяли его след. Остальные бойцы, включая Робинзона, растворялись в лесу, как призраки.

***

Через час они встретились в условленном месте — старой лесопилке в пяти километрах от банка. Иван пришел последним, тяжело дыша, с расцарапанным лицом.

— Живой? — спросил Ильяс.

— А то! — кивнул он. — Список у нас?

Робинзон протянул папку. Иван открыл ее, пробежал глазами по страницам. Имена, фамилии, клички, явки. Сотни людей. Сотни висящих на волоске жизней.

— Молодцы, — сказал он. — Передаем это Куратору и забываем обо всем, как о страшном сне.

— А со мной что? — спросил Робинзон. — Обещали же…

— Завтра будешь на свободе, — ответил Ильяс. — Свое слово сдержим.

Взломщик выдохнул, устало прислонился к стене и сомкнул глаза — он не спал вторые сутки, сейчас адреналин, державший его в тонусе, наконец сошел на нет.

— Спасибо, мужики, — прошептал он. — Если бы не вы…

— Если бы не мы, ты бы сидел, — перебил Влад. — Так что не благодари. Мы не по доброй воле решили тебе помочь.

— Все равно спасибо, — Робинзон покачал головой. — Вы мне жизнь спасли. Теперь увижу дочку.

Утро в Москве

Шейнерман ждал их на конспиративной квартире в центре Москвы. Место было обычным — старый жилой фонд, высокие потолки, лепнина и казенная, безликая. мебель Он сидел за столом, пил кофе, нервно постукивал пальцами по столешнице. Увидев папку, представитель Моссада вскочил, схватил ее и принялся истово листать. Глаза его бегали по строчкам, губы шевелились.

— Они… — прошептал он. — Они все здесь. Все до одного. Боже мой…

Шейнерман поднял глаза на Ивана — в них стояли слезы.

— Спасибо, — сказал он просто. — Вы не представляете, что вы сделали. Скольких людей спасли.

— Представляем, еще как представляем, — ответил Иван. — Мы для этого здесь.

Моссадник, как подобные ему в шутку называют себя, подошел к сейфу, достал оттуда конверт.

— Здесь ваше вознаграждение. Как договаривались.

— А вот этого нам не надо, — отрезал Иван. — Мы не за деньги работаем.

Шейнерман удивился, но спорить не стал — с быстро спрятал конверт обратно.

— Тогда… может, хоть кофе вемсте тяпнем?

— Кофе можно, — улыбнулся Влад. — С коньяком.

Коньяк нашелся. Они сидели за столом, пили кофе ароматное пойло по-моссадовски, молчали. Каждый думал о своем. Шейнерман — о спасенных агентах, о тех, кого успеют предупредить, и о тех, кого уже не спасти. Иван — о том, что задание выполнено, можно возвращаться к обычной жизни, если это слово вообще применимо к существованию таких бойцов, как этот квартет. Влад — о бывшей, которая выходит замуж за «нормального» человека. Ильяс — о горах, матери и могиле отца. Максим — о родителях, тайне их гибели, о том, что правда нередко убивает.

— Знаете, — вдруг сказал Шейнерман, — я ведь тоже когда-то был таким, как вы. Молодым, горячим, уверенным, что делаю правильное дело. А потом… жизнь научила меня тому, что правильных дел не бывает. Бывает только выбор. И каждый — это цена, которую платишь.

— Философия, — хмыкнул Влад. — Не люблю я это дело. Философы, они, знаете, как дети, играют словами, а жизни даже не нюхали.

— А вы знаете? — Шейнерман с интересом посмотрел на него.

— Знаю, — ответил Влад. — Жизнь — это когда сегодня ты жив, а завтра — нет. И никакая философия этого не изменит.

Агент Моссада кивнул:

— Пожалуй, вы правы.

Они допили кофе, на прощание Шейнерман сказал:

— Если что-то понадобится — обращайтесь. Я в долгу не останусь.

— А вот это пригодится, — ответил Иван. — У нас, знаете ли, работа такая — постоянно что-то нужно.

Они вышли на улицу. Москва встречала их серым небом, мокрым снегом и суетливыми людьми. Обычный день.

— Ну что, мужики, — сказал Иван. — По домам?

— По домам, — кивнул Ильяс.

— А может, в баньку? — предложил Влад. — Я знаю одно место. Парная — закачаешься, водка — ледяная, девушки…

— Хватит, — оборвал его Иван. — Домой.

Влад вздохнул, развел руками:

— Ну, как знаете. Меня кот заждался.

Они разошлись в растворились в утренней толпе. Четыре человека, четыре судьбы, четыре не знающих покоя солдата. Через час Куратор уже докладывал наверх:

— Операция завершена. Список передан. Потерь нет. Группа готова к новым заданиям.

Люди в дорогих костюмах ставили галочки в отчетах, даже не подозревая, какой ценой досталась эта победа.

***

Робинзон вышел на свободу через два дня. Его встретила маленькая девочка с косичками, которая бросилась ему на шею и заплакала. Он обнял ее, прижал к себе и поклялся, что больше никогда не вернется в тюрьму.

— Папа, куда же ты пропадал? — спросила она.

— Работал, дочка, — ответил он.

— А теперь?

— А теперь мы будем жить вместе и не будем думать о плохом.

Они пошли по заснеженной улице, держась за руки. За ними из окна машины наблюдал Ильяс.

— Все чисто, — сказал он в рацию. — Ушли.

— Принял, — ответил Иван. — Возвращайся.

Ильяс завел мотор и уехал. На память о той ночи осталась только папка, содержимое которого Шейнерман уже уничтожил в специальном устройстве. Но как же имена? А они навсегда стерлись из памяти, кроме… одного… Максим успел заметить его, когда листал список.

В списке агентов, был человек с фамилией, которую он видел в старых отцовских документах. Совпадение? Или…

— Не думай об этом, — сказал он себе. — Не сейчас по крайней мере.

Все бы ничего, но шальная мысль уже засела глубоко, как заноза. Он знал, что рано или поздно ему придется вытащить ее. Правда убивает? Но и жить с неправдой тоже невмоготу…

Тени прошлого

Максим не поехал домой. Вместо этого он взял такси и отправился в госпиталь, в котором лежал командир экипажа, спасенный ими в Узбекистане. Это он сказал ему про родителей.

Госпиталь был ведомственным — с суровой охраной на входе и вечно спешащими медсестрами в белых халатах. Максим показал удостоверение, прошел через КПП, поднялся на третий этаж. В палате пахло лекарствами. Командир сидел на кровати, перебирая четки. Лицо его было иссечено шрамами, под глазами темнели синяки, но взгляд оставался ясным.

— Слава тебе, господи, пришел, — сказал он, увидев Максима. — А я уж думал, не дождусь.

— Здравствуйте, — Максим присел на стул рядом с койкой. — Как вы?

— Пока тяну лямку жизни, — усмехнулся командир. — Это главное. А ты чего такой хмурый? Случилось что?

— Расскажите, — Максим посмотрел ему прямо в глаза. — Про родителей. Вы обещали.

Командир вздохнул, отложил четки в сторону. Долго молчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:

— Это было давно. Лет двадцать пять назад. Твой отец служил в одном очень серьезном месте. Я с ним вместе начинал, еще в училище. Дружили мы — это чтобы ты понимал. Потом наши пути разошлись, но связь не теряли. Позже…

Он замолчал, налил воды из графина, выпил.

— Потом его убили. Твою мать тоже. Это была не авария, Максим. Это была профессиональная операция, без свидетелей. Не сработали тормоза на спуске, на большой скорости. Никто не выжил.

— Кто это сделал? — голос у Максима сел до хрипоты.

— Я не знаю, — ответил командир. — Я пытался узнать. Долгие годы пытался. Но дело засекретили так, что черт ногу сломает. Твой отец знал что-то такое, чего не должен был знать. Или видел что-то, чего не должен был видеть. Его убрали.

— А мой… — Максим запнулся. — Мой приемный отец генерал? Он лю этом знал?

Командир посмотрел на него пронзительным взглядом:

— Думаешь, он тебя просто так усыновил? Думаешь, просто так ты оказался в семье генерала ФСБ? По моим предположениям тебя использовали, как заложника обстоятельств. Как гарантию, что твой настоящий отец никогда не заговорит, даже если выживет.

Максим вскочил и заметался по палате.

— Вы врете! — выкрикнул он. — Он вырастил меня! Он заботился обо мне! Он…

— Он делал то, что ему приказали, — спокойно ответил командир. — А приказали ему — присматривать за сыном врага.

Максим остановился, прижался лбом к холодной стене. Дышать стало трудно.

— У вас есть доказательства? — выдавил он.

— Были, — командир развел руками. — Но после того, как я попал в этот самолет… после того, как меня хотели убить… Я понимаю, что они за мной охотятся. Те, кто не хочет, чтобы правда всплыла. Доказательства я спрятал в надежном месте. Но если со мной что-то случится…

Он замолчал и посмотрел на Максима.

— Ты должен знать, Максим. Твои родители были хорошими людьми. Честными. Они погибли за то, во что верили. Теперь ты должен решить: ты с теми, кто их убил или с ними?

Максим посмотрел на командира.

— Где ваши доказательства?

— В моей квартире. В тайнике. Я скажу, где искать. Но будь осторожен. За мной следят. За тобой, наверное, тоже.

— Плевать, — отрезал Максим. — Я должен знать.

Командир продиктовал адрес, код, место тайника. Максим запомнил, кивнул на прощание и вышел. В коридоре столкнулся с медсестрой, извинился, пошел к лифту. Командир долго смотрел на дверь, потом достал четки, снова начал их перебирать.

— Прости, Максим, — прошептал он. — Но правда должна иметь право на существование…

Охота

Максим вышел из госпиталя и сразу почувствовал, что было что-то не так. На улице, несмотря на поздний час, люди сновали, как днем. Трое мужчин в одинаковых куртках курили у входа — казалось, они делали вид, что греются. Еще двое сидели в припаркованной машине с работающим двигателем. Слежка? Или паранойя?

Он свернул в переулок и ускорил шаг. Сзади послышались шаги — кто-то упорно шел за ним. Максим свернул во дворы — побежал. За ним тоже бежали. Это была игра в кошки-мышки, знакомая каждому, кто хоть раз бывал в оперативных разработках. Только сейчас мышкой был он сам, а кошки были профессиональными, злыми и голодными. Максим выскочил на проспект, поймал такси, прыгнул внутрь.

— Куда? — спросил водитель.

— Прямо. Быстро. Плачу двойной тариф.

Водитель газанул, машина рванула с места. Максим оглянулся — те двое сели в свою машину и выехали следом.

— Не за тобой ли эти ретивые? — спросил водитель, косясь в зеркало заднего вида.

— Типа того.

— Бывает, — водитель кивнул и вдруг резко свернул во дворы. Лавировал между гаражами, мусорными баками, припаркованными машинами с такой ловкостью, будто всю жизнь только тем и занимался, что уходил от погони.

— Кто вы? — спросил Максим.

— Да никто — просто таксую тут, — усмехнулся тот. — А вообще — тридцать лет за рулем. Знаю каждый закоулок. Не ссы, оторвемся.

Через двадцать минут Максим стоял у подъезда старой пятиэтажки, в которой жил командир экипажа. Сердце заколотилось, как бешеное, но он заставил себя успокоиться. Слежка отстала. Надолго ли?

***

Квартира находилась на четвертом этаже. Дверь самая обычная, каких миллионы — старая, деревянная, с обычным замком. Для Максим, с его подготовкой открыть ее было делом пары минут. Он вошел внутрь, прикрыл за собой дверь. Совсем скоро Максим прошел в комнату, обнаружил тайник под половицей, в углу — как и говорил командир. В нем находилась обычная картонная, перетянутая серой бечевкой, папка.

Он открыл ее и обнаружил внутри фотографии, документы и какие-то справки. Лицо отца — молодого, в форме, с орденами на груди — на одном фотоснимке он узнал сращу. Лицо матери — красивой женщины с грустными глазами, на другой фотке тоже быстро узнал. А вот и свидетельство о смерти. Заключение экспертизы, в котором черным по белому написано: «Тормозная система автомобиля была выведена из строя умышленно. Имеются следы вмешательства…».

Максим достал еще один документ. Это была служебная записка на имя тогдашнего начальника управления. В ней говорилось:

Полковник Серегин (настоящий отец Максима) владеет информацией, компрометирующей ряд высокопоставленных лиц. Рекомендуется принять меры.

Подписи. Печати. Даты.

Максим не верил своим глазам. Его отца — полковника Серегина — убили люди, которые носили такую же форму, как он сам. То есть, свои. А приемный отец, генерал, который вырастил его, — был среди тех, кто подписывал эти документы? Возможно, он просто выполнял приказ свыше. Что из этого?

Максим сунул папку под куртку, вышел из квартиры. Надо было уходить, думать и решать, что делать дальше. В подъезде его уже ждали трое в черных одеждах.

— Максим Андреевич, — сказал один. — Пройдемте с нами.

— А если не хочу?

— Не хотите — пойдете не с нами, а с ними, — он кивнул в сторону, там стояли двое в штатском с характерной выправкой. — Выбирайте одно из двух.

Максим сел в машину и уехал в неизвестном направлении. Папка грела грудь, жгла кожу, напоминала о себе каждым ударом сердца. Что с ним сделают? Убьют? Заставят забыть? Предложат сделку? Он не знал, но верил в то, что правда, которую он искал, нашлась и теперь от него зависит, что с этой правдой делать.

Машина петляла по ночной Москве, увозя его все дальше от дома и привычной жизни — от всего, что он знал. Впереди маячили темнота и неизвестность.

Разговор с Куратором

Его привезли в знакомое здание на окраине с подвалом, в котором они собирались перед операциями. Только теперь Максим был здесь не как боец группы, а как объект исследования.

Куратор ждал его один, без охраны. Он сидел за столом, пил чай и смотрел в стену.

— Садись.

Максим сел, держа папку в руках.

— Что это у тебя там такое? — спросил Куратор.

— Вы и так все знаете, — ответил Максим.

Куратор повернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

— Знаю, — кивнул он. — И что ты теперь хочешь сделать?

— Хочу, чтобы убийцы моего отца понесли наказание.

— Убийцы твоего отца давно мертвы, — спокойно проговорил Куратор. — Все, кто был причастен к той операции, уже не в загробном мире. Кто-то погиб в Чечне, кто-то спился, кто-то застрелился. А кто-то просто исчез.

— А приемный отец? — Максим посмотрел ему в глаза. — Генерал? Он знал?

— Знал, — кивнул Куратор. — Но он не убивал твоего отца, а выполнял приказ. Плюс у его карму — он тебя вырастил, дал образование, крышу над головой и защиту. Ты ненавидишь его за это?

Максим не знал ответ на этот вопрос.

— Понимаешь, Максим, — Куратор вздохнул, — мир не черно-белый. Он серый. Во всех оттенках этого цвета. Твои родители погибли, потому что оказались не в то время не в том месте. Это было несправедливо. Жестоко. Подло. Но это было. И уже ничего не изменить. А тот, кто тебя вырастил, — такой же солдат, как и ты. Он тоже всю сознательную жизнь выполнял приказы.

— Он предал моего отца!

— Он спас тебя, — возразил Куратор. — Если бы не он, ты бы сгнил в детдоме. Он дал тебе шанс. А ты теперь хочешь его уничтожить?

Максим принялся ходить по кабинету. В голове кипело, мысли путались.

— Что же мне делать? — спросил он наконец. — Как жить с этим?

— Не принимая правду близко к сердцу, — ответил Куратор. — нужно работать, воевать и защищать людей, которые ни о чем не догадываются. Твои родители погибли, защищая эту страну. Ты можешь сделать так, чтобы их смерть не была напрасной. Продолжай их дело.

— А правда?

— Она останется с тобой, — Куратор покачал головой. — Ты всегда будешь знать, что произошло. И это будет твоим грузом. Носить его или сбросить — выбирать тебе. Но помни: если ты начнешь мстить, если ты начнешь искать виноватых, ты станешь таким же, как те, кто убил твоих родителей. Ты станешь частью серого мира, в котором нет правых и виноватых. Есть только живые и мертвые.

Максим остановился, посмотрел на Куратора. В его глазах стояли слезы, но он сдерживался из последних сил.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я просто не знаю.

— Тогда не решай сейчас, — посоветовал Куратор. — Возьми паузу. Подумай. А пока иди домой. Отдохни. Завтра будет новый день и новые задачи. А прошлое… никуда не денется. Оно будет с тобой до тех пор, пока ты его не отпустишь.

Максим кивнул, поднялся, направился к двери, внезапно остановился.

— Спасибо, — сказал он. — За честность.

— Не за что, — ответил Куратор. — Иди.

Максим вышел. Куратор долго смотрел ему вслед, потом налил себе еще чаю и задумался.

— Эх, молодежь, — прошептал он. — Вам бы жить да радоваться, а вы — правду ищете. Нету правды. Есть только долг и память.

Он допил чай, выключил свет и вышел — в кабинете остались наедине друг с другом темнота и тишина.

Дома

Максим вернулся в свою квартиру поздно ночью. Разделся, бросил папку на стол, рухнул на кровать. Спать не хотелось. Хотелось просто лежать и смотреть в потолок, ни о чем не думая. Но мысли в распухшую голову лезли сами. Отец… мать… приемный отец… Куратор… командир экипажа… Все они были частью одной большой игры, в которой он сначала был пешкой, а теперь вдруг стал фигурой. Он взял телефон, набрал номер Влада. Трубку долго не брали, потом послышался сонный голос:

— Макс? Ты охренел? Третий час ночи!

— Влад, — сказал Максим. — Можно я к тебе приеду?

Влад ответил уже другим тоном:

— Что случилось?

— Поговорить надо.

— Приезжай. Кофе сварю.

Максим оделся, вышел. Ночная Москва встретила его пустыми улицами, редкими машинами и холодным ветром.

***

Влад жил в спальном районе. Кот Барсик встретил Максима у порога, недовольно мяукнул и ушел на кухню, демонстрируя свое негативное отношение к ночным визитерам.

Влад уже сварил крепкий, наичернющий кофе без сахара. Сидел он за столом в трусах и майке — лохматый и небритый.

— Давай, рассказывай, — сказал он.

Максим рассказал все — про родителей, приемного отца, документы и Куратора. Влад слушал молча, только хмурился и изредка маловразумительно мычал. Когда Максим закончил, он глянул в окно и сказал:

— Суровая история, Макс. Что думаешь делать?

— Не знаю.

— А чего хочешь?

— Правды хочу, — выдохнул Максим. — Справедливости.

Влад усмехнулся, покачал головой:

— Эх, молодежь… Правда… справедливость… Детский сад — штаны на лямках. В нашем мире нет ни того, ни другого. Есть только мы и они. Еще есть приказы. Ты хочешь мстить?

— Нет, наверное. Хотя, если честно, даже не знаю.

— А чего тогда хочешь? Огласки? Суда? Думаешь, кто-то сядет за это? Да никого уже нет в живых. А кто есть — тот неприкасаемый.

— Значит, все зря?

— Не зря.. Ты знаешь правду. Это уже много. Ты знаешь, что твои родители — герои, а не погибшие в аварии несчастные, которым тупо не повезло. Это важно. А остальное… остальное забудь. Живи дальше. Работай. У тебя теперь есть за что воевать.

— А вот за что?

— За память, — ответил Влад. — Чтобы такие, как они, не гибли зря. Чтобы их смерть что-то значила. Ты здесь, ты живой, ты воюешь — значит, они не зря жили.

Максим молчал, переваривая сказанное, затем спросил:

— А ты? Вот лично ты за что воюешь?

Влад задумался.

— Я? Наверное, за тех, кто не может за себя постоять. За детей, за стариков, за дураков, которые лезут куда не надо. За страну, в конце концов.

— И не жалеешь?

— О чем?

— Что жизнь так сложилась.

Влад усмехнулся, погладил кота, запрыгнувшего на его колени.

— Не-а. Жизнь — она как баба. Если жалеть — только злить ее. Надо жить.

Они еще долго сидели, пили кофе и болтали о всяком. Под утро Максим уснул прямо на диване, укрытый старым армейским одеялом. Ему приснилась мать — она улыбалась и гладила его по голове, как в детстве.

— Спасибо, сынок, — шептала она. — За то, что помнишь о нас с папой.

Он проснулся во влажном поту. Влад уже куда-то слинял, оставив на столе записку:

«Кофе в турке. Барсика покорми. Я на службу. Вечером созвонимся…».

Максим умылся, оделся, покормил кота, который сразу проникся к нему доверием и терся о ноги. Потом поехал домой. Папка лежала на столе — ждала. Он открыл ее еще раз, пересмотрел фотографии, перечитал документы. Лица отца и матери смотрели на него с пожелтевших снимков — молодые, красивые и полные надежд.

— Я не подведу, — пообещал он им. — Я буду жить и воевать за вас.

Он спрятал папку в тайник, запер на ключ и вышел на улицу — там светило Солнце, пели птицы и начинался новый день.

Новый день

Через неделю их снова собрали всех вместе. Куратор выглядел озабоченным, под глазами почернело, лицо осунулось.

— Новое задание, — сказал он. — Серьезное. Готовится теракт на ГЭС.

Иван, Влад, Ильяс и Максим переглянулись. Работа есть работа.

— Проводим внедрение, — продолжал Куратор. — В финансовую группу, которая финансирует террористов. Максим, это по твоей части.

— Это еще почему? — удивился Максим.

— Потому что у тебя есть легенда. Ты — детдомовец. Ищешь родителей. А глава этой финансовой группы когда-то потерял сына. Ищет его до сих пор. Сыграем на этом.

Максим почувствовал, как внутри все похолодело. Опять родители. Опять прошлое. Неужели это никогда не закончится?

— Легенда такая, — продолжал Куратор, не замечая ничего и никого вокруг себя. — Ты — его сын. Мы подбросим информацию, он начнет искать, найдет тебя. Ты внедришься, выведаешь планы. Все просто.

— А если он не поверит в легенду?

— Поверит, как миленький, — уверенно сказал Куратор. — Мы подготовим документы, анализы ДНК, показания свидетелей. Все будет чисто. Твоя задача — войти в доверие.

Максим молчал. Влад посмотрел на него с беспокойством.

— Макс, ты как?

— Нормально, — ответил Максим.

Внутри у него все кипело. Опять ложь. Опять игра в семью. Опять нужно использовать чью-то боль и надежду ради важной операции. Когда это закончится?

— Значит, решено, — Куратор подвел итог. — Завтра начинаем. Иван, Ильяс, Влад — вы прикрываете. Максим — работаешь один. В случае чего — даешь сигнал, мы вытащим.

— Понял, — кивнул Максим.

Они вышли из здания. На улице ярко светило Солнце, но Максиму было холодно.

— Держись, брат, — сказал Влад, хлопнув его по плечу. — Прорвемся.

— Прорвемся, — эхом отозвался Максим.

В ясном небе над Москвой кружили птицы, не зная о том, что четверка смелых снова заглядывает смерти в лицю…

БЛАГОДАРНОСТЬ ШЕЙНЕРМАНА

Всякое восстание против чужеземных захватчиков- дело законное и есть первый долг каждого

народа.

«Красное и черное»

Стендаль (Мари-Анри Бейль)

Неделя после передачи списка пролетела как один миг. Максим почти не выходил из дома, переваривая полученную информацию. Он снова и снова перечитывал документы из папки, вглядывался в лица родителей на старых фотографиях всеми силами пытался найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то ключ к разгадке. Но чем больше он читал, тем меньше понимал.

Отец — полковник Серегин — служил в Главном разведывательном управлении. Мать — учительница французского, но с пометкой в документах «сотрудничала». Что это значило? Она тоже была разведчицей? Или просто знала слишком много?

Приемный отец (генерал) звонил каждый день, интересовался делами, здоровьем. Голос у него был ровный, заботливый, но Максим теперь слышал в нем фальшь. Или это паранойя? Он уже не мог отличить правду от вымысла, а реальность от своих подозрений.

— Макс, — голос Куратора в трубке вывел его из задумчивости. — Приезжай. Шейнерман хочет встретиться. Говорит, что у него есть важная информация.

Максим вздохнул, отложил фотографии, оделся. Москва встретила его привычным серым небом и мелким, противным дождем, который моросил уже третьи сутки. Апрель в этом году выдался холодным, сырым и совсем не весенним.

Шейнерман ждал в том же кафе, в котором они встречались в прошлый раз — маленьком, уютном, с венскими стульями и тяжелыми бархатными шторами. Внутри пахло кофе и свежей выпечкой. За соседними столиками сидели обычные люди — они читали газеты, пили кофе, разговаривали. Никто не обращал внимания на двух мужчин в углу неприметного заведения.

— Спасибо, что пришли, — Шейнерман пожал ему руку, жестом предложил присесть. — Хотите кофе?

— Давайте, — Максим кивнул.

Они сделали заказ и дождались, пока официант отойдет. Шейнерман достал тонкую папку, положил на стол.

— Это для вас, — сказал он. — Информация, которая может быть полезна.

— Что там?

— Заговор, — не мудрствуя лукаво, ответил Шейнерман. — Готовится покушение на премьер-министра одной южноамериканской страны. Может, слышали — Олехарио Баррера?

Максим кивнул.

— Он прилетает в Россию через три дня на переговоры о военном сотрудничестве. Это очень важные переговоры. Извиняюсь за тавтологию, но очень многие не хотят, чтобы они состоялись.

Максим открыл папку, пробежал глазами по строчкам, фотографиям, схемам, именам. Все серьезно, все по-взрослому.

— Откуда информация?

— У нас свои источники, — уклонился Шейнерман. — Скажем так, мы не любим быть должниками. Вы помогли нам, теперь я помогаю вам. Баррера хотят убить прямо здесь — в Москве. Только представьте, что произойдет, если это случится?

— Как минимум — международный скандал, срыв переговоров, удар по престижу России.

— Именно! Значит, вы все правильно понимаете?

— Понимаю, — кивнул Максим. — Кто заказчик?

— Арабы.

— А поконкретнее нельзя?

— Можно — одна из группировок, связанных с Алвайсом. Они хотят сорвать военное сотрудничество России и Латинской Америки. Им не нужны лишние проблемы. Баррера — ключевая фигура. Его смерть все изменит.

Максим закрыл папку, посмотрел на Шейнермана:

— Почему вы нам помогаете? Мы же вроде как конкуренты?

Шейнерман улыбнулся, покачал головой:

— В разведке нет конкурентов, молодой человек. Есть интересы. Иногда они совпадают. Сейчас наши интересы совпадают с вашими. Мы не хотим, чтобы в мире стало еще больше хаоса. Я уверен, что ваше руководство тоже против хаоса. Значит, мы союзники. Хотя бы на время.

Он допил кофе, поднялся.

— Передайте это своему руководству. Пусть решают. Я буду на связи.

Он ушел и почти сразу профессионально растворился в утренней толпе. Максим же еще долго сидел за столиком, глядя на папку и думая о том, как тесен мир. Алвайс… список… Моссад… теперь покушение на премьера… Все связано одной нитью. А они — Летучий отряд — снова в центре событий.

Допрос

Куратор изучил материалы за час. Объявил срочный сбор. Иван, Влад, Ильяс и Максим через пять минут уже сидели за столом и ждали вердикта.

— Информация серьезная, — начал Куратор. — Подтверждена нашими источниками. Баррера, действительно, хотят убить. Группа террористов уже в Москве. Мы должны их найти и нейтрализовать до прилета премьера.

— Зацепки есть? — спросил Иван.

— Есть, — Куратор развернул карту. — Вот здесь, в районе Люблино, по нашим данным, базируется террористическая ячейка, связанная с кавказскими боевиками. Возможно, в ней состоят выходцы из Чечни или Дагестана. Ильяс, это по твоей части.

Названный боец кивнул, вглядываясь в карту.

— Знаю этот район. Там полно мигрантов, общежития, рынки. Легко затеряться.

— Вот именно, — подтвердил Куратор. — Надо брать их тихо, без шума- чтобы не спугнуть. Максим, у нас есть один подозреваемый. Задержали сегодня утром. Кавказец, приезжий, работает на рынке. Но есть подозрение, что он связан с боевиками. Твоя задача — допросить его.

— Почему моя? — удивился Максим.

— Потому что ты у нас молодой и пока неопытный в подобных делах, — усмехнулся Влад. — К тебе доверия больше. А мы, старые мордовороты, только пугаем контингент.

— Влад прав, — подтвердил Куратор. — Ты должен войти к нему в доверие. Сыграть роль сочувствующего. Может, расколется.

Максим вздохнул. Допросы он не любил. Это была грязная работа, от которой оставался неприятный осадок. Но приказ есть приказ.

— Где он?

— В изоляторе временного содержания. Поедешь с Ильясом. Он будет рядом, подстрахует, если что.

***

Камера в ИВС, в которой держали подозреваемого, была маленькой — с облупившимися стенами и решеткой на окне. На нарах сидел мужчина лет тридцати, черноволосый, с бородой, зырящий по сторонам исподлобья. Максим вошел один. Ильяс остался за дверью, но был наготове.

— Здравствуйте, — Максим сел на табурет напротив задержанного. — Я — Максим. хочу поговорить с вами.

— О чем? — голос у кавказца был хриплым, усталым.

— О том, что будет дальше. Вы здесь, в камере. А там — жизнь. Свобода. Солнце. Хотите вернуться к семье?

— У меня нет семьи, — кавказец усмехнулся. — Жена умерла, детей нет. Я один.

— Тем более, — Максим сделал паузу. — Зачем вам умирать здесь? За чужие интересы? Вы же понимаете, что если мы докажем вашу связь с террористами — это пожизненное. Или вышка. Выбирать вам.

Кавказец молча смотрел в стену, будто там было написано или нарисовано нечто важное.

— Я не террорист, — сказал он наконец. — Я простой рабочий. Торгую на рынке. Арестовали ни за что.

— Если на руках обнаружат следы взрывчатки — вам выпишут билет в один конец, — спокойно сказал Максим.

Кавказец дернулся, в глазах мелькнул страх — Максим это заметил.

— Взрывчатка? — переспросил он. — Какая взрывчатка? Я никогда…

— Не ври, — резко оборвал его боец Летучего отряда. — Мы знаем, что ты связан с группой, готовящей теракт.

Кавказец молчал минуту… две… пять минут… Затем он поднял глаза, посмотрел на Максима с ненавистью и отчаянием.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Если я скажу, меня убьют. Свои же. У меня там… заложники. Сестра, племянники. Если я предам — их всех…

Он не договорил, закрыл лицо руками — его острые плечи нервно затряслись.

Максим сидел, смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна злости на тех, кто использует людей, шантажирует семьями, заставляет идти на смерть, и на систему, которая плодит таких ублюдков, да и весь мир, в конце концов, тоже.

— Слушай, — тихо сказал он. — Мы можем помочь и тебе, и твоим родственникам. Спрячем, вывезем, защитим. Но для этого ты должен сказать правду. Где они? Кто ими командует? Когда произойдет теракт?

Кавказец поднял голову.

— Ты не врешь?

— Нет, — твердо сказал Максим.

Кавказец снова замолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Я скажу. Но сначала — защита. Мои родственники должны быть в безопасности.

— Договорились.

Максим поднялся, пошел к двери. В этот момент кавказец прыгнул. Оказавшись рядом, он прижал Максима к себе и приставил к горлу заточенную ложку.

— Не двигаться! — заорал он. — Или я перережу тебе глотку!

Дверь распахнулась, вбежал вооруженный пистолетом Ильяс.

— Отпусти его, — спокойно сказал он. — Ты же в мышеловке. Не дури, отсюда невозможно уйти.

— А я уйду! — крикнул кавказец. — Машину дайте! И документы! Или этот щенок сдохнет!

Максим чувствовал, как острая кромка заточки давит на горло. Одно неверное движение — и все: кровь, смерть, могила. Но внутри почему-то вдруг стало спокойно.

— Не делай глупостей, — сказал он тихо. — У тебя семья. Ты их больше не увидишь, если убьешь меня.

— Заткнись! — кавказец дернул его, лезвие чуть впилось в кожу, потекла кровь.

Ильяс ждал момента, когда можно будет выстрелить. В коридоре послышался топот — бежала охрана. Кавказец дернулся и на мгновение отвлекся — бойцу этого хватило…

Максим резко дернул головой в сторону, одновременно ударив локтем в солнечное сплетение. Хватка ослабла, тело обмякло и упало на пол. Ильяс выстрелил кавказцу в ногу, он громко заорал и выронил заточку.

Вбежала охрана — суровые мужики в краповой форме скрутили его и поволокли в коридор. Максим сидел на полу, прижимая руку к окровавленной шее.

— Живой? — Ильяс присел рядом.

— Вроде, — выдохнул Максим. — Видать, я рубашке родился.

— Врача! — крикнул Ильяс. — Быстро!

Максима подняли, повели в медпункт. Рана, слава богу, оказалась неглубокой.

— А с ним-то что? — спросил он у Ильяса, пока медсестра обрабатывала рану.

— Сейчас в карцере, под охраной. Допрос пока отложили, — ответил тот.

— Он сказал про семью. Про сестру, племянников. Надо проверить.

— Проверим, — кивнул Ильяс.

Максим откинулся на кушетке, закрыл глаза. Перед глазами стояло искаженное ненавистью, страхом и отчаянием лицо кавказца. Кто он? Жертва или убийца?

Смерть информатора

Кавказца допрашивали всю ночь. Разговаривал с задержанным Ильяс. К утру тот раскололся. Назвал все имена, адреса и явки. Рассказал про теракт: Баррера должны были убить в аэропорту, во время встречи.

— Его сестра сейчас, действительно, находится в заложниках, — докладывал Ильяс на утреннем совещании. — Там же — двое детей. Всех держат в Подмосковье — на съемной квартире. Если он заговорит — их убьют.

— Адрес есть? — спросил Иван.

— Есть. Надо брать.

— Хватай Влада. Максим пусть отдыхает, он свое сегодня отпахал.

Раненный хотел, было, возразить, но Иван посмотрел на него так, что тому сразу расхотелось спорить.

— Отдыхай, — повторил он. — Завтра работаем по полной.

Дома Максим очень долго стоял под душем, смывая с себя запах ИВС, крови и страха. Он смотрел на свое отражение в зеркале и не узнавал себя. Кто этот человек с усталыми глазами и глубокими морщинами у рта? Когда он успел так постареть? Неожиданно зазвонил телефон, на экране появился незнакомый номер.

— Слушаю.

— Максим? — голос в трубке был тихим. — Это я… командир экипажа… Помните?

— Конечно, — Максим насторожился. — Что случилось?

— Они за мной пришли. Я в подъезде… прячусь… помогите…

Связь прервалась. Максим замер, потом бросился одеваться. Набрал Влада — абонент был недоступен. Ильяса — тоже не брал трубку. У Иван оказалось занято.

— Черт!

Он выскочил на улицу, поймал такси, назвал адрес. Сердце колотилось, как бешеное. Если с этим человеком что-то случится — он никогда себе этого не простит. Только он знал правду. Только он мог назвать имена убийц его родителей.

Машина летела по ночной Москве, но Максиму казалось, что они ползут как черепахи.

Вот уже и подъезд, вот лестница и нужный этаж. Дверь квартиры приоткрыта. Внутри — темнота. Максим достал пистолет, шагнул внутрь.

— А здесь! — произнес он. — Вы здесь?

Вместо ответа послышалось капание воды вода из кухонного крана. Боец Летучего отряда прошел в комнату и замер. Командир экипажа лежал на полу в луже крови. Глаза были открыты и смотрели в потолок.

Рядом стоял высокий незнакомец в черном с пистолетом в руке. Увидев Максима, он усмехнулся:

— А вот и второй. Как же вовремя…

Максим выстрелил первым — пуля попала в плечо, человек покачнулся, но устоял, и выстрелил в ответ. Максим прыгнул в сторону, укрылся за диваном. Началась отчаянная перестрелка. Потом все стихло. Боец Летучего отряда осторожно выглянул из укрытия — тело незнакомца лежало на полу без движения. Рядом валялся пистолет. Максим перевернул его и осмотрел — незнакомое лицо, европейская внешность, татуировка на запястье в виде символа, очень похожего на змею.

Это был киллер. Интересно, кто его послал? Максим подошел к командиру экипажа, присел рядом — тот уже почти отдал душу богу.

— Максим… — прошептал он. — Они… узнали… я… прости…

— Молчите, — Максим сжал его руку. — Скорая уж едет.

— Не надо… поздно… слушай… там, в тайнике… документы… про твоего отца… настоящего… кто приказал… фамилия…

Он закашлялся и захрипел, глаза закатились.

— Кто приказал? — крикнул Максим.

— Ге… — выдохнул командир. — Ге… ро…

И затих. Максим сидел над телом, держал его за руку и чувствовал, как внутри все обрывается. Еще один свидетель ушел. Сзади послышались шаги и голоса. Вбежали люди в форме полиции, за ними появились медики, кто-то еще. Максима оттеснили, начали задавать вопросы — он отвечал автоматически, не понимая, что говорит. А перед глазами стояло лицо командира экипажа, слышались его последний вздох и последнее слово.

— Ге… ро…

Что это значило? Фамилия? Имя? Кличка?

Ночной разговор с Иваном

Максима отпустили только под утро. Протоколы, показания, формальности. Киллер оказался наемником, сербом по национальности, работавшим на заказ. Кто заказчик — неизвестно, документов при нем не было, телефон зашифрован.

Иван ждал его у выхода. Стоял, прислонившись к машине, курил — что было редкостью.

— Садись, — сказал он коротко.

Максим сел. Иван завел мотор, выехал со стоянки. Долго молчал, потом спросил:

— Рассказывай.

Максим рассказал. Все. Про родителей, про командира, про документы, про последние слова. Иван слушал молча, не перебивая.

Когда Максим закончил, он долго смотрел на дорогу. Потом свернул в какой-то переулок, остановился.

— Значит, ты теперь знаешь правду, — сказал он. — И что дальше?

— Я найду того, кто это сделал, — твердо ответил Максим. — Найду и убью.

— Убьешь, — эхом повторил Иван. — А потом что?

— Не знаю. Плевать.

— Плевать, — Иван покачал головой. — Знаешь, Максим, я тоже когда-то так думал. Тоже хотел убивать. Мне было двадцать пять, я служил в Афгане. У меня был друг, лейтенант, вместе учились, вместе воевали. Попали в засаду, его убили на моих глазах. Пуля в голову, сразу. Я тогда поклялся, что найду того стрелка. Год искал. Потом нашел. В кишлаке, среди мирных жителей. Он притворялся дехканином, но я узнал его по шраму. И убил.

Иван замолчал, достал еще одну сигарету, закурил.

— И что ты думаешь? Легче стало? Нет. Пустота внутри. Товарища не вернуть, а ты теперь убийца. Не солдат, не воин, а просто убийца. Потому что мстить — это не воевать. Это опускаться до их уровня.

Максим молчал, смотрел в темноту.

— Я не могу просто так оставить, — сказал он. — Это же мои родители.

— А никто не говорит — оставь, — ответил Иван. — Я говорю — подумай. Месть — это дорога в никуда. Ты потратишь годы, силы, может, жизнь, на то, чтобы найти какого-то человека. А найдешь — и поймешь, что ничего не изменилось. Мертвые не воскресают.

— А что тогда делать?

— Жить, — просто сказал Иван. — Работать. Помнить. И делать так, чтобы такие, как твои родители, не гибли зря. Мы тут с тобой, в этом отряде, — мы каждый день спасаем людей. Может, в этом и есть твое предназначение? Не мстить, а защищать?

Максим долго молчал. Потом спросил:

— А вы, дядь Вань? Вы защищаете или мстите?

Иван усмехнулся, покачал головой:

— Я? Я уже старый для мести. Я просто делаю свою работу. Потому что больше некому. Потому что кто-то должен. А чувства… чувства оставляю дома. Иначе с ума сойдешь.

Он завел мотор, выехал на дорогу.

— Поехали. Завтра тяжелый день. Баррера прилетает. Надо быть в форме.

Они ехали по ночной Москве, и Максим смотрел в окно на огни города, на редких прохожих, на машины. Где-то там, в этих домах, живут люди, которые не знают, что через несколько часов может начаться ад. Которые спят спокойно, уверенные, что их защитят. А защищать их будут такие же, как он. Уставшие, злые, потерявшие близких. Но все равно готовые встать на пути пули.

Может, Иван прав? Может, в этом и есть смысл?

Он не знал. Но знал, что завтра встанет, наденет бронежилет, возьмет оружие и пойдет на задание. Потому что так надо. Потому что он солдат.

А остальное — потом.

Когда-нибудь потом.

Утро перед бурей

Утро встретило Москву теплым Солнцем. Впервые за долгую неделю дождь кончился, тучи разошлись и город засиял в лучах весеннего света. Лужи отражали небо, птицы орали как сумасшедшие, бабушки у подъездов грели кости.

Иван стоял у окна своей квартиры, пил кофе, смотрел на просыпающийся город. Мысли были тяжелые, как никогда. Ночной разговор с Максимом всколыхнул то, что он пытался забыть. Афган… друга и пулю… Он действительно убил того человека и после этого, действительно, ничего не изменилось. Только внутри засела червоточина, грызущая его до сих пор.

— Пап, ты чего не спишь? — сонный голос сына вывел Ивана из задумчивости.

— Уже встал, сынок. Иди завтракать.

Мальчик прижался к отцу.

— Ты сегодня уезжаешь?

— Да, — Иван погладил мальца по голове. — Но скоро вернусь.

— Обещаешь?

— Конечно!

Он врал, потому что солдаты не могут обещать, что вернутся. Жена провожала его молча — в глазах стояла тревога, которая никогда не проходит. Она обняла его, прижалась на секунду и отпустила.

— Береги себя, — сказала тихо.

— Хорошо, — скупо ответил он.

***

Влад проснулся от того, что кот Барсик топтался по груди и орал дурным голосом, требуя еды.

— Да иду я, иду, — простонал Влад, сбрасывая пушистого на пол. — Наказание какое-то, а не животное.

Он покормил кота, сварил кофе, включил телевизор. Новости вещали о визите южноамериканского премьера, важности переговоров, перспективах военного сотрудничества. И ни единого слова о террористах и о том, что через несколько часов может начаться конкретный ад.

Влад смотрел на экран и думал о странной жизни, которую они ведут. Они спасают людей, которые даже не знают об их существовании. Они умирают — и никто не узнает их имен. Они побеждают — и каждая победа остается безымянной.

— Ну и ладно, — сказал он коту. — Мы не за славу, а за совесть. Правда, Барсик?

Кот презрительно фыркнул и ушел на подоконник греться на Солнышке.

***

Ильяс не спал всю ночь. Сидел у окна, смотрел на звезды, думал о доме, матери, горах и отце, которого давно нет в живых. Он вспоминал, как мальчишкой бегал по аулу, как пахло чабрецом и лепешками, как отец учил его дзюдо, приговаривая: «Сила не в мышцах, сынок, сила — в духе!».

Дух у него был. Но хватит ли его на новую войну? Он достал телефон, набрал мамин номер. Долго слушал гудки, потом отозвался знакомый голос:

— Ильяс, сынок? Ты чего так рано?

— Соскучился, мама. Как ты?

— Хорошо, сынок. Соседи помогают. Ты когда приедешь?

— Скоро, мама. Вот закончу дела и приеду.

Она вздохнула, понимая, что «скоро» может значить «никогда». Но она не спорила и не плакала, только сказала:

— Береги себя, Ильяс. Я молюсь за тебя.

— Я знаю, мам. Целую.

Он сбросил звонок, посмотрел на фотографию отца, стоящую в рамке на столе. Завтра будет бой. А послезавтра — может, ничего не будет. Такова жизнь солдата.

***

Приехав на базу первым, Максим сидел в пустом кабинете и смотрел на папку с документами, которую забрал у командира экипажа. В ней были новые имена, новые факты и какие-то зацепки. За ночь он прочитал все.

Генерал Кропоткин. Полковник Громов. Майор Сергеев. Три фамилии, три человека, которые подписали приказ о ликвидации его отца. Двое из списка уже были мертвы — один спился, другой застрелился. Третий — Громов — все еще жив. Более того, он до сих пор служит в Главном разведывательном управлении в звании полковника, на должности начальника отдела.

— Громов. Ге… ро… Может, командир хотел сказать «Громов»?

Максим убрал папку в сейф. Придет время — он займется этим. А сейчас… Баррера прилетает в Москву через четыре часа.

Встреча в аэропорту

Аэропорт Внуково гудел как растревоженный улей. Кортеж встречающих… журналисты… охрана… дипломаты… Олехарио Баррера выходил из самолета под вспышки камер, улыбался и приветливо махал рукой. Высокий, седой, с волевым лицом — настоящий политик, привыкший к вниманию и опасности.