Бесплатный фрагмент - Ленор. Хозяйка Лавки кошмаров

Аннотация

Альтернативный Санкт-Петербург. XXI век.

На пересечении бывшей Черноводной, а ныне Литейной, с когда-то безымянной улицей, там, где старые петербуржцы говорят, понизив голос, прежде трижды оглянувшись. Ровно там, где прочно укоренилось название «Сломанный переулок», вот уже не одну сотню лет ютится «Лавка на Ломаном».

Ломаным это место стало не из-за страшных рассказов местных, а из-за особенностей расположения улиц. Дело в том, что бывшая Черноводная несколько раз перестраивалась и делилась, раздваивалась и удлинялась, однажды дав тем самым начало безымянному переулку. Недолго думая, его назвали Сломанным, а всё, что стояло в его косых стенах, стало Ломаным. Конечно, я не могла не воспользоваться чудом архитектурной случайности.

Лавка на Ломаном — торговая лавка, куда можно наведаться на чашку ароматного чая, насладиться кусочком морковного пирога или тыквенными булочками. Ну и, разумеется, послушать порцию страшилок от завсегдатаев.

Моё имя Ленор Ламан. Это имя могло стать вам известно в какой-нибудь совершенно другой истории, с совершенно другими именами по соседству и на фоне совершенно других декораций. Теперь же, я, Ленор Ламан, приветствую вас здесь, на пороге моей Лавки.

Я прошу вас снять верхнюю одежду, трижды сказать «чур меня» и отпереть дверь.

Пролог

«Националь» торжествующим звоном известил об очередной успешно состоявшейся сделке, а именно: Анисия Вервольфовна, бабушка нашего дворника, поздним вечером, скорее сказать, ближе к полуночи, решила порадовать себя чашкой «Полутьмы», состоящей из чёрного и белого чая, чабреца и мяты, а после взяла добрых полкило тыквенных булочек, хотя клялась, что вчерашняя покупка — последняя. О том, сколько именно булочек пряталось в бумажном пакете, я догадывалась. Килограмма — много, пять штук, а это около двухсот грамм, очень мало, а полкило уже в самый раз. Анисия Вервольфовна не слыла прожорливой старушкой, да и телом крупной не была, но за тыквенные булочки могла пойти на преступление, из-за чего перманентно пристыженно пробегала мимо Лавки. Именно пробегала — свою палочку она в эти моменты поднимала над брусчаткой и семенила так скоро, что того и гляди, выскочит из своих калош.

— Спасибо, Анджела! — выдвижной ящик кассовой машины удовлетворённо захлопнулся, а Анисия Вервольфона без помощи моей подопечной схватила с прилавка пакет с тыковками, махом опрокинула почти полулитровую чашку дымящейся «Полутьмы» и бросилась наутёк, словно за ней гнались, дабы обезглавить. — Внуку ни слова!

— Так ведь он и не спрашивает о вас, — вслед удаляющейся старушке обронила Анджела.

— Вот глист немытый! Хоть бы раз поинтересовался бабкой! — Анисия Вервольфовна стукнула тростью по каменным ступеням, бросила на меня, вошедшую в зал, быстрый вороватый взгляд, и шмыгнула за прикрывающие тамбур бордовые портьеры.

Свидетельницей её очередного побега я стала уже к концу милой беседы. Анджела аккуратно сложила чек в ящик под кассовой машиной, перекинула волосы с одного плеча на другое, любовно провела ладонями по прилавку, случайным жестом смахивая невидимую пыль, после чего повернулась ко мне.

— Стареет, — резюмировала она. — Всё думает, что этими булочками её кто-то попрекнёт.

— Жить да жить ей, вот увидишь.

Анджела работала в Лавке третий год. Точнее, она так думала. Я сказала ей, что ищу помощницу после того, как она пришла сюда одной зимней ночью. Мне пришлось соврать, чтобы не дать ей выйти. За три года она ни разу меня не подвела. Меня вообще трудно подвести, ведь работа, которую я предоставила, на самом деле не нуждалась ни в исполнителе, ни в исполнении. Да, Анджела не знала, зачем именно она здесь, а вскоре вовсе забыла, что было до той ночи. Мне нравилось такое положение дел. Анджела исправно работала, а я хоть иногда не думала о том, что случится с ней потом.

С момента нашей первой встречи она почти не изменилась, что тоже не могло не радовать. Когда мы повстречались, на ней были рваные джинсы, кеды: один серый, второй белый, такой же рваный топ, а шею украшало не один десяток разнообразных цепей, шнурков, колец и браслетов. Правда, со временем стиль Анджелы несколько изменился. Она перешла к длинным юбкам с крупным ярким принтом в виде цветов или классических орнаментов, кеды чередовала с ботинками или сандалиями, неизменно двух разных цветов, так как всегда теряла пару, а открытые топы всё чаще меняла на свободные кружевные блузки. Вьющиеся сиреневые волосы, из-за которых у меня сложилась ассоциация с цветами глицинии, она распускала к вечеру, а утром и днём, когда погружалась в работу, перевязывала их чёрной банданой на самой макушке в толстый пушистый хвост. Украшения она оставила при себе, дополнив разнообразие подвесок в своей коллекции подаренным мной медальоном — коронованным черепом ворона. Такой же, к слову, был и у меня.

Я прошла ближе к прилавку, не отрываясь вглядываясь в карие глаза девушки.

— Давай повторим правила, милая.

— Я опять что-то натворила?

Я улыбнулась. Анджела никогда ничего не творила. Не могла ничего натворить. С Лавкой она стала единым целом. А я знала, что происходит в Лавке. Всегда. Даже если бы она залила здесь всё скипидаром и подожгла, это не стало бы роковой непоправимой ошибкой — так, технические неполадки.

— Если звенит дверной ветерок, приветствуй гостя и подавай меню.

Анджела кивнула, став чуть менее встревоженной и чуть более серьёзной, бросив быстрый взгляд к приоткрытым портьерам тамбура, где над дверью на цепях висели маленькие латунные ключики.

— Помню, — говорила она каждый раз, когда мы повторяли установленный порядок.

— Если он молчит, а эти двое настороже… — я взглядом указала на спящих под двухметровой пурпурной розеопиктой Лису и Люта. — Они спят двадцать пять часов в сутки, но если проснулись и смотрят на вход, будь готова. Приветствуй гостя, но не предлагай меню. Озвучь, что плата производится только наличными, никаких кредитов и переводов через контору. Если гость не реагирует, не смотрит, молча стоит в тамбуре или уже вошёл в зал, попробуй предложить меню, но не настаивай. Если он тебя проигнорирует, поинтересуйся о его самочувствии. Ни разу, ни один гость не отказывался рассказать о том, как он себя чувствует. Даже если тебе кажется, что он рад тебя убить, будь уверена, если спросишь как дела, любой чудак с энтузиазмом расскажет, как у него дела.

— Если у этого гостя не окажется наличных?

— У таких гостей только наличные. Будь иначе, мы бы с тобой тут не стояли.

Анджела кивнула. Мне показалось, она поняла несколько больше того, что я сказала. За всё время её работы я никогда не пребывала в абсолютной уверенности, что девушка впрямь не понимала, где находится.

— И ещё.

— Да? — оживилась помощница.

— Если лицо этого гостя покажется тебе знакомым — уходи из зала. Немедленно зови меня, если по какой-то причине меня нет рядом.

— А если вы заняты?

— Не имеет значения. Если тебе кажется, что вы знакомы, ни в коем случае не говори с гостем и сразу уходи.

— Не съест же он меня, — веселясь, Анджела пожала плечами и вернулась к протиранию невидимой пыли на чёрном деревянном прилавке.

— К твоему приходу у нас был открыто место. Как думаешь, почему?

— Отпуск? Болезнь? Бывший работник нашёл предложение поинтереснее?

— Да, в желудке одного из гостей.

Мы рассмеялись.

Оставив Анджелу работать, я ушла.

К двенадцати часам в Лавке оставалось семь человек. У самого тамбура, на помосте, среди книжных полок и гигантских чёрных бокарней, сидела пара девушек в платьях ампир и меховых накидках, сонно склонившись над томами «Заговоры и пророчества мисс Ани де Блад». Свои напитки — «Полутьму» и «Слёзы убиенных» — они уже допили, а вот одинокая тыквенная булочка молча ждала своей участи на плоском глиняном блюдце. Чуть дальше, у самых ступеней помоста, восседала шумная дама, немногим старше моего, прожорливо уплетая пирог и водя замасленными пальцами по страницам «Ктулху Кронверкского канала». На её замечния в адрес главного героя мы старались не реагировать, чего нельзя было сказать о юноше, забывшего про стопку книг и остывший напиток, но преисполненного желанием спорить с дамой, которая вряд ли слышала его комментарии из-за собственного чавканья. Ещё один мужчина, умудрённый сединой, спал в углу зала с открытыми глазами, заблаговременно отставив от себя полулитровую чашку недопитого «Кофе Морфея» — самого действенного лекарственного кофе, который часто выписывали больным бессонницей петербуржцам. За стеной-стеллажом, среди книжных рядов, я заметила двух мальчишек, тихо хихикающих и перешучивающихся между собой. Оба они были убеждены, что Анджела не замечала их взглядов и не слышала голосов. Мальчишки были влюблены в мою помощницу. Ни чая, ни печенья они не просили, их интересовала только Анджела. Они появлялись здесь каждый день, но как могли старались со мной не пересекаться, отводили глаза и не здоровались.

Ленор Ламан, она же ведьма Ломаной Лавки, во всех выдуманных городских нелепицах травила ядовитым чаем маленьких мальчиков, поджаривала на мангале их тоненькие пальчики, а вечерами, за чашкой «Кофе Морфея» перед каким-нибудь старым чёрно-белым фильмом, задорно и с аппетитом уплетала те самые конечности, пока родители несчастных обивали пороги больниц и моргов.

«Не смотри ей в глаза! Она запомнит дорогу в твои сны и явится кошмаром!» — часто слышала шёпот в косых стенах Сломанного переулка, когда вечерами гуляла с собаками.

Дети есть дети. Зачем мне их кошмары?

Я вышла из зала в узкий коридор, между складом и уборной. Пройдя сквозь неосвещённый густой мрак, оказалась у двух дверей. Правая вела в мой кабинет, левая в Кладовую. Чем мне предстояло заняться в ту ночь, знала только я. Анджела не заходила в эти комнаты без моих просьб и личных указаний. Её спальня находилась этажом выше, а выход к лестнице располагался прямо за прилавком. Дальше склада она, как правило, не шла и могла лишь догадываться, чем я занимаюсь.

Я поправила воротник платья, повернулась на каблуках, оставляя на деревянном полу очередную отметину, и отперла дверь своего кабинета. У Ленор Ламан очень много дел! Середина осени — весьма непростые дни.

Кошмар первый

Деарил

С самого утра в Лавке не было ни души. Это немного успокаивало, так как до последнего не была уверена, что нет ничего, что требует моего незамедлительного реагирования. Ровно в семь утра Анджела, зевая и потирая глаза, спустилась в зал, где её встретил бардак, оставленный ночью собаками. Лиса и Лют любили грызть книги и рыть землю в кадках с растениями. Во всяком случае, так я и сказала помощнице. На вопрос, почему у обоих корги чистые лапы, я пожала плечами. Траян, наш дворник, прибыл к утреннему кофе, помог Анджеле с уборкой в зале, а после переключил своё внимание на крыльцо. В октябре переулок заметало листьями и заливало дождём, поэтому работы у молодого дворника было невпроворот. К тому же очень некстати отвалилась буква на вывеске.

«Лавка на …оманом»

Будь вы хоть мертвецом, хотели бы зайти в подобное заведение?

Что уж говорить про обитателей города.

Оставив Траяна разбираться с вывеской, а Анджелу устранять последствия ночных игрищ парочки корги, я закрылась в кабинете.

Согласно прошлогодним отчётам, было израсходовано ровно 26 бутыльков. Если верить старым отчётам за последние 10 лет, в среднем расходовалось всего 22. В этот раз я решила перестраховаться и отложила ровно 30 бутыльков. Каждый перевязала бечёвкой и неплотно закупорила дубовой пробкой. Каждому выделяла место на освобождённых полках Кладовой, и для каждого откладывала по чёрной восковой свече и спичке. Подписывать бирки и прикреплять к горлышку было принято ещё до моего вступления в должность, но я от этой традиции отказалась. Да, я хранила бирки под рукой, но желания привязать хотя бы одну я так и не испытала.

Я ведь помнила всех.

Покончив с отчётами, я переместилась в Кладовую, которая располагалась напротив моего кабинета. Вернее, мой кабинет в каком-то смысле был частью Кладовой, похожей на склеп. Там же я принимала своих гостей.

Входя в Кладовую, необходимо было плотно закрыть дверь, с минуту постоять в абсолютной темноте, после сделать три шага вглубь. Свечи обычно загорались сами, но могли этого и не сделать. Так или иначе, я всегда брала с собой керосинку на тот случай, если комната решит играть со мной. В центре то стоял, то не стоял большой круглый стол, то из тёмного дуба, то из светлой лиственницы. На нём то стояли, то не стояли свечи, книги и склянки с именами и уже запечатанные воском кем-то до меня. Вокруг стола то было туманно и темно, то свечей горело так много, что виднелись самые верхние полки и самые дальние бутыльки залитые воском.

Сегодня стола не было, зато стояло кресло. Моё кресло. То, с которого я встала несколько минут назад, именно моё кресло, тёмно-бордовое, со слегка затёртыми подлокотниками и почернёнными серебряными ножками.

Комната вновь начала играть со мной, а это никогда не начиналось спроста.

Я тяжело вздохнула, поставила незажжённую керосинку на пол и села в кресло. В ту же секунду стены Кладовой заскрипели, заскрежетали, движением напомнив грудную клетку при выдохе, сошли со своих мест и окружили меня плотным квадратом. Теперь, чтобы расставить оставшиеся склянки, мне не пришлось ходить по комнате и искать свободные места. Не вставая с кресла, один за другим выставила пустые бутыльки на свободные места и, наконец, выдохнула.

Всё было готово. Оставалось ждать.

— Ленор? — послышался шёпот.

Обычно стены комнаты не пропускали звук. Ни находясь внутри, ни стоя за дверью, услышать что-либо было невозможно.

— Ленор? — теперь я чётко различала голос. Анджела.

Я встала с кресла, и оно медленно, с громким скрежетом, двинулось прочь, во тьму.

Голос помощницы показался мне спокойным, но в нём проскальзывали еле сдерживаемые нотки испуга.

— Что случилось? — спросила я, выйдя за дверь.

Лицо девушки, обычно слегка розоватое, на фоне полумрака коридора светилось белизной. Я чувствовал исходящий от неё холод. Зрачки расширились так, что глаза казались сплошь чёрными, а контур губ слился с выцветшей кожей лица. Не будь её волосы выкрашены в фиолетовый, подумала бы, что передо мной чёрно-белый рисунок.

— Там он, — неживым, полным страха голосом, проговорила Анджела.

— Он? — я огляделась. Из зала доносилась тихая музыка граммофона. И… рычание собак. — Всё хорошо, — я поправила рукава платья, выпрямилась и аккуратно взяла Анджелу за ледяную ладонь. — Иди в мой кабинет.

— Там он, — повторила девушка, глядя сквозь моё лицо.

— Да, да, — я абсолютно не догадывалась, о ком она говорит. Я знала только то, что с правилами Лавки Анджела не спорила. — Пойдём.

На негнущихся ногах девушка вошла в мой кабинет. Я с трудом усадила её на своё кресло, поставила перед ней слегка остывший «Мирный дом», и ещё раз осмотрела с ног до головы.

Анджела была привидением. Привидением, застывшим от ужаса.

— Я скоро вернусь. Пей чай, милая.

Когда скрипучая дверь отворилась вновь, я чуть не споткнулась о встревоженную Лису, оставившую Люта один на один с загадочным гостем. Наказав следить за состоянием помощницы, я закрыла обеих в кабинете и направилась в зал.

— Оплата наличными! — чуть не пела я, потирая руки от нетерпения.

У помоста, облитый из ведра, чернел он — дедушка Анджелы. Узнать его она не могла, но вот почувствовать неладное — запросто.

— Деарил?

Старик поднял голову. Внешне ничего общего между ним и Анджелой не было. Родство проявлялось во взгляде. Они оба — дед и внучка — смотрели в сторону, не прямо в глаза, даже если обращаться к ним по имени.

— Деарил, выпьете чаю? — я подошла к гостю.

Ему было около семидесяти. Старый серый костюм из-за обилия воды в ткани стал почти чёрным. Седые волосы расползлись по лбу и вискам, обнажив темя и дыру в нём.

— Я не хочу пить! — прорычал он и бросился по направлению ко мне.

Я сделала шаг вперёд и сложила руки за спиной в мирном жесте.

— Морковный пирог? — улыбнулась я, вглядевшись в мутноватые глаза гостя. — Как вы сегодня себя чувствуйте, Деарил?

Старик замер и сник. Он сделал шаг назад, выпрямился и непонимающе осмотрел пустой зал.

Это всегда срабатывало. Спроси у чудака, как он себя чувствует, и он тут же будет готов к ответу.

— Сегодня я…

— Да? — подталкивала я, когда мужчина осёкся.

— Сегодня я… — он нахмурился и потёр трясущейся рукой мокрый лоб и волосы. Дыра оставалась на месте. — Неважно себя чувствую…

— Давление, — тут же предположила я. — Вам надо бы перекусить. Уверяю, морковный пирог исправит положение.

Я протянула к гостю руку, которую он несмело пожал. Вышел холодный мокрый жест. Малоприятно, разумеется, но это моя работа. Покосившись на лужу воды в самом центре своей Лавки, я только улыбнулась. Хуже, чем три года назад, здесь не будет. Вода не страшна.

— У меня нет денег, — растерянно проговорил дедушка Анджелы, шлёпая за мной и оставляя на полу мокрый след, когда я проводила его к ближайшему столику.

— Ничего. Расплатитесь потом.

Дождавшись, пока гость усядется, я попросила терпения, а сама ушла к прилавку.

Для гостей, кто не пьёт ни чай, ни кофе, в баре готова «Сама нежность» — гречишный чай с цукатами яблока и миндалём. Лучшей пары к морковному пирогу трудно найти. Тем не менее я решила вооружиться корицей. Расставив на подносе чайную пару, чайник, блюдце с пирогом и коричную соломку, я вытянула из-под прилавка один из стеклянных бутыльков, отложенных ещё утром, и, дополнив ношу приборами, поспешила к своему гостю.

— Который час? — спросил он, когда я поставила чашку с «Нежностью» в лужу, коя образовалась на столе.

— Около трёх.

— Странно… — старик покрутил чашку в руках. — Помнится, совсем недавно рассвело.

— Время летит. Да, Деарил?

Я отложила опустевший поднос на соседний столик, разместилась напротив гостя и подняла глаза.

— У вас пиджак мокрый.

— Ох, да… Я прошу прощения… Не помню, чтобы…

— Дождя нет, — я пододвинула блюдце с пирогом ближе к гостю и насыпала корицу на шапочку сырного крема. — Не возражаете? Это корица.

— Нет, нет, что вы… — он с благодарностью принял угощение. — Постойте-ка… Как нет дождя?

— Всё просто, Деарил… Дождя сейчас нет.

— Тогда… Быть может, я угодил под чьё-то ведро с…

— Может, — я мягко наклонилась вперед, уперев локти в стол. — Или вы упали.

— Да, да, помнится…

Гости, подобные Деарилу могли рассказывать самые разные нелепицы. Кошмары, в которые верят только дети и пьяницы.

Хотя у каждого такого гостя своя особенная история. Мне оставалось только одно — выслушать эту историю. И мне страшно не терпелось, когда дедушка моей помощницы начнёт говорить.

— Я всегда боялся утонуть. Верите ли?

Я молча кивнула. Гость, как и следовало ожидать, начал рассказ.

Я всегда боялся утонуть. Верите ли?

Глядя на меня, так не скажешь, но это единственное, чего в жизни боялся. Смерти бояться совершенно нормально, скажите вы, да, да, все это знают. А я боялся утонуть.

Мне снились кошмары, Ленор. Знаете, самый страшный кошмар — вода, заливающаяся в рот и горло, в лёгкие… холодная-холодная, чёрная вода, за которой не видно голубого неба и яркого солнца. Она душит, давит так, что глаза готовы лопнуть, обжигает до самого мозга своими ледяными щупами.

Всегда боялся воды…

У меня ведь так отец погиб. Плавал с друзьями на озере. Кто-то из них перевернул лодку, шутки ради, все отличные пловцы, а тело отца не нашли. Долго искали…

Куда он мог запропаститься… Озеро-то вот с это блюдце! И глубины нет.

Мне тогда лет шесть было. Помню, мать долго ругалась. Потом плакала.

С тех пор почти каждую ночь снилось то озеро, та лодка и отец, который идёт ко дну, которое стало бесконечным. Всё тонет и тонет, а никак дна не достанет. Уж десятки, сотни метров. Тонет, тонет, тонет… А главное — кричит! Кричит, аж рвётся всё, а неслышно!

Вот и я… Снится, что тону, что вода льётся в рот, в лёгкие, в уши, глаза… снится, что вот-вот лопну. Помню, люди ходят на поверхности, а меня не видят. Вот они — руку протяни. Ан нет! Не видят, не слышат, не знают…

Я недавно на похоронах был. Вьюга бушевала страшная, мороз — землю еле-еле продолбили. Стою, помню, смотрю в яму эту и думаю…

А что страшнее: утонуть или в яме задохнуться?

Четвёртый год уже думаю об этом, Ленор. Что страшнее-то? Утонуть или удушиться?

Вот и сейчас думаю… Вода страшнее. Все же, вода для меня страшнее.

Смешно, наверное. Ни огня, ни крови, ни зверя какого дикого… Воды боюсь! А ведь не молодой я.

Вчера вот, сидел, знаете, пересматривал старые фотографии и опять вспомнил. Отца своего, мать, жену-покойницу, детей своих, внуков… Всех-всех! Так тоскливо стало, Ленор. Одному плохо. Очень плохо, Ленор. Вот так упадёшь, умрёшь и дела нет никому.

Хорошо, хоть дорогу сюда нашёл.

А знаете…

Я вчера думал и о вас. Вы ведь давно здесь, да? Тогда трамваи ещё не ходили. Дурная слава у этих мест. Да. И тогда была, и сейчас не лучше… Вы, часом, не переезжаете? Я думал, надоест вам тут у нас, в болоте этом… Тут всегда непогода. Ночью дождь шёл, слышали? Ливень! Всё бил и бил в окно! Сквозь сон слышу — льёт чёрт, хоть вату в уши пихай!

Я ведь часто не сплю. Кошмары мучают, да и стар я стал…

А он льёт и льёт!

Я тогда с кровати встал, пошёл в кухню за ватой, дай, думаю, снотворное выпью да умоюсь перед сном, смою с себя чернуху эту, кошмары эти. Не дитя же я малое, в самом-то деле. Ведь, да?

Ну так вот…

Лунатить я, по всей видимости, стал с возрастом. То сплю, то брожу, то одно от другого не отличу. И ночью вот… Стою в уборной, в зеркало смотрю. Долго стою. Ни о чём не думаю. Смотрю, а там… Я! Там! В зеркале! Молодой такой — почти ребёнок! И вот смотрит на меня, улыбается, в сам главное весь мокрый. Вода ручьём с него, как под дождём стоит. На той стороне… Ну там же, в ванной, но в другой ванной, не моей, понимаете? В зеркале.

Стоит, улыбается, а вода так и льётся. С волос в глаза, из глаз в нос и рот, и тут вижу…

Вода-то чёрная! С головы прям бежит! Чёрная-чёрная! Густая, как не вода вовсе!

И тут он, то есть я, как закричит! Как зайдётся страшным воплем, как застучит по зеркалу, как загорят глаза его огнём адским! Как рванёт вода из зеркала и прямо мне в ноги! Чёрная-чёрная вода! Почти что кровь!

Вся ванна, весь пол, я сам…

Вы понимаете?

Вы мне верите, Ленор?

— Вы мне верите, Ленор?

— Да, Деарил, верю, — спокойно ответила я. — Ночь и впрямь была беспокойная.

— Да, неспокойная… — старик удручённо опустил голову и уставился в пустую чашку перед собой, я же вновь перевела взгляд на дыру в его темени. — Не знаю, зачем вам рассказываю. Так странно это…

— Ничего странного, — я положила свою руку поверх мокрой руки старика. — Я рада гостям.

— Таким же, как и я?

— А какой вы?

После этого вопроса ненадолго повисла тишина.

Деарил медленно поднял голову и посмотрел ровно мне в глаза.

С его головы в ту же секунду хлынула тёмная кровь и полилась тонкими багровыми струйками по глубоким морщинам прямо к разинутому рту.

— Мёртвый! — заревел старик низким, каким-то животным рыком, и тут же исчез.

Всего через миг он возник на ступенях у входа.

— Мёртвый! Мёртвый! — ревел он, чернея, коптясь и тряся головой так, что лужа под его ногами пошла мелкими волнами. — Мёртвый!

— Вы зря беспокоитесь, Деарил, — я поднялась из-за стола и уверенным медленным шагом направилась к гостю. — Кто жив, кто мёртв — какая разница? Чашку чая всем налью.

В ответ старик широко открыл рот и заревел так, что с полок попадали книги и задрожали баночки с развесным товаром на прилавке. Я молча ждала, когда гость, наконец, успокоится.

Через какое-то время всё стихло. Стеклянные банки перестали звенеть, на книжные полки вдруг вернулся порядок, и даже осыпавшиеся с потолка пыль и чёрная краска исчезли из-под ног. Старик опустил голову и затих. Он больше не ревел, не кричал, не трясся. Я постояла молча ещё минуту, а после шагнула к нему.

— Болит? — спросила я, подходя ближе, и провела рукой над раной в его голове.

— Давно знал, надо купить коврик в ванну. — сокрушаясь, пробубнил он.

Я невольно улыбнулась.

— Знал же, когда-нибудь пожалею о своём скупердяйстве. Я ведь не первый раз упал там, знаете?

— Да, надо было, — согласно кивнула я. — Ну ничего. Главное, что всё позади.

— А вода так и осталась. Лилась и лилась… Я, наверное, соседку затопил.

— Ничего страшного, Деарил. Она вам это простит.

— Думаете?

— Уверена. Не беспокойтесь об этом.

Гость опустил голову и вдруг стал едва заметно кивать. О чём был его внутренний монолог я, к большому сожалению, не знала, хотя догадывалась. Некоторые гости тешат себя иллюзиями, что можно всё исправить. К несчастью, это и становилось для них самым мучительным — идея о поправимости.

— Деарил?

Старик перевёл на меня взгляд, словно я его разбудила, но опять, как и прежде, смотрел немного мимо моего лица.

— Пора идти.

— Идти? Куда, Ленор?

— Идём. Я всё покажу.

— Вы что же…

Я подняла руку, останавливая любые расспросы и жестом пригласила пройти дальше, в сторону узкого коридора, в другом конце зала.

— Ленор?

— Не волнуйтесь. Вас давно ждут.

Деарил на миг принял отстранённый вид. Его мутные серо-голубые глаза постепенно стали утрачивать встревоженный блеск. Веки стали опускаться, а на старческом лице немного, но всё же, выгладилась кожа. Старик согласно шагнул ко мне, и вместе мы скрылись в коридоре, ведущем в Кладовую.

— Чем это пахнет? — спросил мой гость, когда мы оказались напротив тёмно-зелёной двери с выкованным в кружево железом и старой пурпурной ручкой.

— Не знаю, — уклончиво отозвалась я, опуская ручку и проходя вглубь комнаты. — На что похоже?

— Не знаю… — в тон мне ответил старик и нахмурился. — Как будто водой… Землёй, водой и тиной. Как бы не к реке нам выйти…

Тьма Кладовой стала рассеиваться. Через трещины чёрного кирпича стен, где прежде стояли стройные ряды из десятков разнообразных склянок и бутыльков, запечатанных чёрным воском, стал просачиваться густой плотный туман. Вдалеке, там, где прежде была выдолблена дверь во внутренний двор Ломаной Лавки, острыми иглами вырос камыш. Ещё через пару шагов я увидела озёрную гладь, где маленькой серой точкой качалась на ветру лодка.

— Деарил, а как звали вашего отца?

— Отца…

Идущий на шаг позади мужчина споткнулся и вдруг замолчал. Не услышав ответа, я отвела глаза от открывшегося миража и обернулась.

— Я прошу прощения, Ленор.

Деарил остановился с вперёд вытянутой рукой. На ладони лежала смятая мокрая купюра.

— Я доставил вам неудобства. Простите меня. Всего доброго, Ленор.

Осознание или, если быть точнее, чувствование того, что происходит, дарило гостям Лавки облегчение. Уже здесь, преступив порог Кладовой, они, как правило, переставали быть похожими на тех, кого я приветствовала на входе в Лавку. Одни и те же люди, на выходе становились другими.

Собой.

— Всего доброго, Деарил.

Я забрала деньги и ушла.

Выйдя из тумана, я потянула ручку и ступила в коридор. Больше я не слышала ни голоса Деарила, ни шума открытого пространства, не различала запаха воды и камыша.

Моя Кладовая вновь стала самой обычной кладовой. Вместилищем сотен склянок, которых теперь дополнил ещё один бутылек со смятой мокрой купюрой внутри.

Кошмар второй

Любомил

Осень в Питере не время года, а настроение на сердце. Сегодня дождь, а завтра солнечное холодное утро. Днём порывистый злой ветер, вечером же медный закат и объятый влажным теплом листопад. Любителям жарких дней, зноя и трещащих на солнце деревьев совсем несладко. Мне же, охотнице за ливнями, стоящими стеной туманами и сырой землёй было в самый раз. Именно тогда я чувствовала себя там, где мне стоило быть. Именно тогда Лавка становилась центром Питера, куда вели все, даже самые узкие дорожки, куда когда-то катили все конки, а теперь мчали трамваи.

Мою Лавку находили все, кому она была нужна.

Ключи на цепях дверного ветерка не издавали ни звука. Парочка корги, по обыкновению, спавшая на скомканных одеялах под растениями в самом центре зала, даже ухом не повела, что немного меня озадачило. К вечеру гости разбрелись, и за последний час дверь Лавки ни разу не открылась. Анджела удалилась к себе, а я осталась отговорившись тем, что надо наводить порядок. На первый взгляд, кроме меня и собак в Лавке никого не было. Тем не менее своему чутью я верила безоговорочно.

Закончив с уборкой полок для выпечки, я не спеша вышла из-за прилавка и направилась в зал. Уже будучи у самого зеркала, встречавшего гостей при выходе из тамбура, я оказалась лицом к лицу с… ребёнком.

— Привет.

Детям я была здесь не рада. Вы бы тоже не радовались, уверяю вас, если брать в расчёт особенности сего ремесла.

— Привет, — повторила я, поняв, что дитя не собирается ни реагировать, ни отвечать на приветствие.

В ответ так же ничего не последовало.

Я подошла ближе к своему гостю и пригляделась.

Им оказался мальчик на вид лет шести-семи. Яркие голубые штаны с зеленовато-бурыми пятнами на коленях, в песке, опилках и лиственных крошках на подошвах ботинок, в коричневом свитере, на спине которого обнаружила то, что искала.

— Ты голоден? — спросила я тихим голосом, отвечавшим всем канонам вежливости, когда встречаешься с таким вот крохой и не имевшим ничего общего с тем, что мне хотелось сказать на самом деле.

Я наклонилась к мальчику. Из-за длинных волнистых волос, слипшихся от грязи, разглядеть лицо было трудно, но мне удалось.

Увидев лицо ребёнка, я невольно задержала дыхание и сжала губы.

— Лала? — осевшим, явно сорванным голосом, вдруг произнёс мальчик.

— Лала? — повторила я нахмурившись. Я должна была уже привыкнуть ко всему, но с чувствами в глубине сердца бороться не так просто. Само собой, я любила детей, но других. — Ты ищешь маму?

— Лала.

Мальчик поднял на меня оставшийся глаз и внимательно, не моргая, принялся разглядывать моё лицо. Я сделала вид, что всё в порядке, улыбнулась и присела в коленях, оказавшись лицо к лицу с гостем. На изувеченную половину детского лица я не смотрела.

— Вы не Лала.

— Да, милый, я не Лала. Моё имя Ленор. Расскажешь мне, кого ты ищешь?

Мальчик посмотрел на мои руки. Я проследила за его взглядом, затем пристально осмотрела его иссиня-чёрные пальцы с частично отсутствующими ногтями.

— Ведьма Ломаной Лавки, — прошептал мальчик.

Я кивнула, изобразив что-то вроде гордости. Эта улыбка позволила мне хоть немного снять напряжение, которое застыло на моём лице.

— Всё верно. Я хозяйка Ломаной Лавки. Ты голоден? У меня есть чай и пироги. Ты любишь яблоки?

— Лала говорит, ты злая. Ты варишь из детей суп. Ты ешь кошек и ворон. А ещё, что ты можешь забраться в любой дом, и что ни один замок не может тебя остановить, и ты можешь залезть под любую кровать, даже совсем крохотную, а ночью забраться в сон и сожрать мозг.

— И оставить вместо него свечу? — продолжая улыбаться, спросила я.

Мальчик немного опешил.

— Нет. Про это я не слышал.

— Лала, смотрю, много рассказывает, да только не всё знает.

Мой маленький гость рассматривал меня всё с тем же пытливым вниманием.

— Ты худая. Как ты можешь есть детей и оставаться такой тощей?

— Так ведь я болею. Сейчас мне нельзя есть детей. Доктор Мрилюд, тот, что живёт в конце Малой Свечной, сказал, что мне нужно больше спать, меньше выходить из дома и пить только ягодный чай. Только что заварила… У тебя нет аллергии на клюкву?

Мальчик поморщился. Та часть лица, которая выглядела живой, спазматически дернулась. Я с тревогой подумала, что ребёнок всё ещё чувствует боль.

— Есть апельсиновый! — выпалила я.

Услышав это, он заметно оживился. Болезненная маска спала с его лица.

— Апельсиновый чай я люблю.

— Отлично, присядь за любой столик, который тебе нравится. Я принесу чай и что-нибудь сладкое.

Уходя, я ещё раз оглянулась. Мальчик сначала пошёл за мной, но остановился и посмотрел на лежащих в одеялах собак.

— У доктор Мрилюда такие же собаки, — задумчиво проговорил мальчик, разглядывая моих питомцев. — Я видел как вы гуляете… Это же Лиса?

Я посмотрела на собаку.

— Можно погладить?

Лиса перевела на меня взволнованный, уже совсем отошедший ото сна, взгляд.

— Похоже, ты их разбудил.

— Можно погладить? — повторил свой вопрос гость.

— Лиса болеет. Она не в самом лучшем расположении духа. Лучше её не трогать, милый. Она подойдёт, если захочет. Иди, присядь, где тебе нравится.

Вопреки нашим с Лисой ожиданиям, ребёнок спорить не стал, только постоял ещё какое-то время над собаками, подумал и ушёл. Он прошёл по залу и сел за самый ближайший к собакам столик.

Я ушла за прилавок и быстро разложила по подносу приборы: чайник, чашки, блюдце, кружевную салфетку с ломтиком пирога, ложечку и подготовленный бутылёк. Дождавшись, когда в Лавке настанет абсолютная тишина, прерванная на миг закипевшим чайником, я собрала заказ и направилась к ожидающему меня мальчику.

К моему приходу он сидел уже не один. У его столика лежали Лиса и Лют, искоса поглядывающие на тонкие, побагровевшие кое-где нити, свисавшие с разодранных джинсов мальчика.

— Гляжу, эти двое решили составить тебе компанию, милый.

— Лиса любит сырный крем, — отметил мальчик, пальцем снимая с морковного пирога вытянутую белую шапочку крема.

— Всё верно, — я поставила чашку «Злых апельсинов» перед гостем, сама села напротив и вновь взглянула в лицо мальчику. Одна сторона лица улыбалась, вторая, изувеченная, обнажала выбитые зубы и была застывшей. — А Лют любит кешью.

— Собакам можно орехи? — сохранившаяся половина лица мальчика удивлённо вытянулась. Пока Лиса уплетала предложенное ей угощение с руки гостя, Лют напряжённо следил за мной.

— Доктор Мрилюд говорит, всего можно по чуть-чуть.

— Интересно…

С минуту мы молчали, наблюдая за тем, как вылизывается Лиса. После чего мальчик сел прямо и аккуратно поднял на меня взгляд.

— Любомил. Мне семь. Я сын Асгара, водителя 13-го трамвая. Я, бывало, заходил с ним сюда, но вы меня, наверное, не помните.

— Прости милый, я не всегда работаю с гостями и, соответственно, не всегда помню.

Я врала. Мне нужно было врать.

Я часто вру, ведь это моя работа.

— Расскажешь о нём? И о Лале. И о себе.

Я наполнила наши чашки и отпила некрепкий чёрный чай с корочками апельсина, мандарина и листьями базилика. «Злые апельсины» входили в список любимых напитков наших маленьких гостей.

— Папа скучный. Он очень взрослый, но почти ничего не понимает… Взять, к примеру, вас. Он считает, что вы просто странная дама из странного чайного магазина, где тут и там снуют подозрительные лица, и у которой в голове тараканы и пауки. А вот доктор Мрилюд о вас другого мнения. Нашей бабушке он выписывал какой-то чай, который продаётся только здесь, у вас. Говорит, во всём Санкт-Петербурге не найти чая лучше, чем чая из Ломаной Лавки Ленор Ламан.

— А ты какого мнения?

— Мне с вами спокойно, — не раздумывая ответил он, точно уже знал, что я его об этом спрошу. — Нравится здесь сидеть, пить чай, нравятся ваши корги, и та девушка с фиолетовыми волосами. Она красивая…

— С тобой не поспоришь, она красива, — я сделала ещё глоток и замолчала, ожидая, когда мой маленький гость решит продолжить рассказ.

— Вы помните Лалу?

— Лалу?

— Да. Девочка в синем колпаке и с липовой палочкой.

— Ты про дочку аптекаря?

— Она самая. Думает, что она ведьма.

— Я слышала, она правда ведьма. Мне рассказывали, что когда она начинает колдовать, в городе сразу начинается дождь. Что она Ведьма Ливней.

Мальчишка рассмеялся. Ряд разбитых зубов вновь привлёк моё внимание. Я заставила себя отвлечься на свой чай, в котором плескался листик базилика.

— Вот в чём штука! А Лала говорит, это всё вы — ведьма Ломаной Лавки.

Любомил вдруг замолчал, накрыл обеими руками свою чашку и застыл, словно был из папье-маше. Уцелевший глаз не моргая смотрел перед собой, на чёрные пальцы, но не выражал ни одной эмоции, как и пустая тёмная впадина рядом, в соседней глазнице. Ни боли, ни страха, ни тревоги.

— Я раньше вас боялся, Ленор.

— Почему же?

— Все эти истории… Лала, её рассказы о том, что вы делаете с детьми…

— А сейчас? Что ты чувствуешь сейчас?

— Что вы поможете.

— С чем? — спросила я, не сводя глаз со своего гостя.

Мальчик ответил не сразу.

— Я, кажется… Не знаю… Я везде ищу Лалу, но её нигде нет. Ни дома, ни в парке, ни под мостом. Даже здесь её нет… Мы…