Бесплатный фрагмент - Легкие люди

ЛЁГКИЕ ЛЮДИ

Сега Сашин

Исповедальная психологическая повесть

с элементами мистического реализма

Основано на реальных переживаниях

18+

Данное произведение содержит сцены насилия, жестокости, а также нецензурную лексику (в диалогах). Рекомендуется для читателей старше 18 лет. Автор не несёт ответственности за возможные психологические последствия у неподготовленной аудитории.

АННОТАЦИЯ

В детстве Александра впервые увидела себя со стороны. Это случилось в тёмной комнате, где она не могла дозваться матери и не дотягивалась до выключателя. Потом сны стали её тайным местом: там можно было летать, чувствовать вкус сладостей, которых не покупали в детдоме, и на время оказываться там, где никто не причиняет боль.

С годами это спасение начинает требовать платы. После детдома, голода, тяжёлой работы и первой любви Александре придётся учиться самому трудному: возвращаться — к мужу, детям, потерям, дому и к себе.

«Лёгкие люди» — исповедальная психологическая повесть с элементами мистического реализма о травме, материнстве, памяти и силе, которая не шумит, но держит человека на земле.

ОТ АВТОРА

Эта книга основана на реальных переживаниях и внутренней правде. Я не прошу верить в полёты буквально. Для меня они — способ говорить о том, что иначе не помещалось в слова: о страхе, одиночестве, материнстве, потере и той части человека, которая даже в темноте ищет выход.

ПРОЛОГ

Тёмная комната

В ту ночь тишина впервые стала вещью: тяжёлой, чёрной, лежащей на груди.

Мне было четыре. Или пять. Память оставила от тех лет не жизнь, а обрывки: край занавески, холодный линолеум, мамины духи в коридоре. Но эту ночь я помню целиком. Это не воспоминание, а комната, в которую до сих пор можно войти.

Я проснулась от того, что перестала слышать маму.

Обычно она где-то была. За стеной, на кухне, в коридоре. Гремела чашкой, двигала стул, говорила по телефону вполголоса. Даже когда молчала, я всё равно знала: мама дома. В ту ночь за стеной не было ничего.

Я открыла глаза.

Комната утонула в темноте. Шторы были задёрнуты, дверь закрыта, свет нигде не просачивался. Я знала, где стоит шкаф, где стул, где край кровати, но знание не помогало: темнота стёрла всё. Стены, потолок, мои руки.

Сначала я просто не понимала. Потом вытянула ладони перед лицом, пошевелила пальцами — и не увидела их. Только холодный воздух коснулся кожи.

Тогда пришёл страх.

Я села. Одеяло сползло на колени, в комнате сразу стало холодно. Я натянула его до подбородка и позвала:

— Мама.

Тишина.

— Мама!

Никто не ответил.

Я выбралась из кровати. Босые ступни коснулись линолеума, и холод прошёл по ногам вверх, к животу. Я пошла вдоль стены, выставив руки перед собой. Обои были шершавые, с мелким цветочным узором. Я считала шаги, чтобы не заплакать.

Первый. Второй. Третий.

На четвёртом пальцы нащупали дверной косяк. Я вышла в прихожую. Там пахло мамиными духами — сладко, цветочно, почти празднично. Этот запах почему-то сделал страх ещё сильнее: мама была где-то рядом, но её не было.

Я встала на цыпочки и потянулась к выключателю.

Не достала.

Он был выше. Намного выше. В четыре года — или в пять — мир вообще состоял из вещей, до которых я не могла дотянуться.

Я вернулась в комнату, забралась под одеяло и заплакала без звука. Слёзы текли по вискам в уши, я стирала их подушкой. Громко плакать было нельзя. Мама не любила, когда я плакала ночью. «Не ной, ты же большая», — сказала она однажды.

Я зажмурилась. Открыла глаза — темнота. Зажмурилась снова.

И тогда случилось первое.

Тело вдруг стало лёгким, будто из него вынули кости, кровь, всё, что тянуло вниз. Я испугалась: наверное, так умирают. Но это была не смерть.

Я открыла глаза и увидела себя со стороны.

На кровати лежала маленькая девочка в пижаме с медвежатами. Великоватая пижама, длинные рукава, ресницы на щеках. Девочка дышала ровно, почти спокойно. Она спала. А я стояла рядом и смотрела на неё.

Я была прозрачной. Не совсем невидимой — скорее светлой, как луна за туманом. Я пошевелила пальцами, и они послушались без усилия. Сделала шаг. Пол не скрипнул, потому что мои ноги его не касались.

Я прошла сквозь дверь.

Не открыла. Не толкнула. Просто шагнула — и оказалась в коридоре. Лампочка под потолком не горела, но я всё видела: свет будто шёл изнутри меня.

На кухне мама сидела за столом и курила. Днём её лицо казалось обычным, маминым. Ночью оно стало чужим: усталым, помятым, с морщинами, которые я раньше не замечала. Она смотрела в стену и выпускала дым.

Я подошла почти вплотную. Протянула руку. Пальцы прошли сквозь её плечо.

Я вышла на лестничную клетку, спустилась по ступенькам — не наступая, а скользя над ними. Подъездная дверь открылась сама.

Ночь. Улица. Фонари.

Снег падал крупно и медленно. Он не таял на мне: проходил сквозь тело, как через свет. Я поднялась выше — сначала над асфальтом, где в трещинах темнели прошлогодние листья, потом над голыми тополями, потом над крышами пятиэтажек и девятиэтажек, укрытых снегом, будто шапками.

Я летела.

Ветер проходил сквозь меня. Холода не было. Было только чувство, что я наконец-то не тяжёлая. Не маленькая. Не испуганная. Не та, которая не достаёт до выключателя.

Внизу горел город. Окна, фары, фонари — жёлтые, красные, белые — тянулись к горизонту, как рассыпанные бусы. Машины ползли по дорогам, люди двигались в окнах чёрными силуэтами.

Я смотрела на них сверху и думала: «Они меня не видят. Я есть — и меня нет».

Это было первое настоящее счастье в моей жизни.

Я не помню, как вернулась. Просто утром открыла глаза в своей кровати. Солнце било в окно: мама забыла задёрнуть шторы. Свет лежал на подушке, на медвежатах моей пижамы, на коте, который спал в ногах.

Я села и посмотрела на руки. На ладонях были тонкие красные царапины, как ниточки. Наверное, я расцарапала их о стену, пока ночью искала дверь. Тогда мне казалось, что это следы полёта. Теперь я думаю иначе: иногда сон просто подсвечивает то, что реальность уже успела сделать.

На кухне звякнула кружка.

— Мам, — позвала я. — Ты не слышала? Я вставала ночью?

— Спала ты, — ответила она. — Я заходила. Ты не просыпалась.

Я не стала спорить.

С тех пор ночь перестала быть концом дня. Она стала дверью — туда, где темнота больше не была сильнее меня.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Чужой дом

Глава 1. Чужая дверь

В двенадцать лет меня отдали в детский дом.

До этого были комиссии, чужие женщины с папками, слова «акт обследования», «условия проживания», «лишение родительских прав». Я понимала мало. Только одно: взрослые уже решили, где мне жить, и моего голоса в этом решении не было.

Мать не спорила. Или спорила раньше — я не слышала. В тот день она стояла на обочине молча, будто тоже была не человеком, а вещью, которую оставили там, где она больше никому не нужна.

Я сидела на заднем сиденье машины и смотрела в окно. За окном мелькали дома, деревья, остановки с пустыми скамейками. Она осталась стоять на обочине. Не махала рукой. Не плакала. Просто стояла, опустив руки, и смотрела, как машина уезжает. Я не оборачивалась.

Машина пахла бензином, старыми сигаретами и освежителем воздуха в форме ёлочки, висевшим на зеркале. Водитель молчал. Я молчала. За окном проплывали дома. Сначала знакомые — мой двор, моя школа, магазин, где я покупала хлеб. Потом чужие — серые панельные многоэтажки с облупившейся краской и разбитыми окнами в подъездах. Потом бетонные коробки, пустыри с торчащими из снега прошлогодними сорняками, гаражи с покосившимися крышами.

Мы остановились у высокого забора. Металлические прутья, покрашенные зелёной краской. Кое-где краска облезла, проглядывала ржавчина. За забором — трёхэтажное здание из серого кирпича. Окна большие, квадратные, занавешены белыми шторами — казёнными, одинаковыми, как в больнице. Ничего страшного. Обычное казённое учреждение.

— Приехали, — сказал водитель и заглушил двигатель.

Я вышла из машины. Взяла свой пакет — старый, потёртый, с одной лямкой, которую я пришивала уже три раза. Пошла к воротам. Снег скрипел под моими ботинками. На крыльце стояла женщина в халате — полная, с короткой стрижкой, с усталыми глазами, которые видели сотни таких, как я.

— Твоя мать не пришла? — спросила она. Голос был равнодушным.

— Нет, — ответила я.

— И не придёт?

— Наверное.

Она вздохнула — тяжело, как после долгой смены. Кивнула в сторону двери:

— Заходи.

Я зашла.

Детдом встретил меня запахом хлорки и каши. Хлорка забивала всё — казалось, ею мыли здесь всё, от полов до стен. Каша пахла пресным молоком и подгоревшим сахаром. Линолеум на полу был потрескавшимся у порога — в трещины забилась грязь, которую никто никогда не вычищал. Стены выкрашены в бледно-зелёный — так называемый «успокаивающий» цвет, который на самом деле навевал тоску. Коридоры длинные, бесконечные, с лампочками под потолком. Одна лампочка мигала. Тик-так. Тик-так. Как метроном. Как отсчёт времени до ночи.

— Меня зовут Татьяна Викторовна, — сказала женщина. — Я твоя воспитательница. Пойдём, покажу, где ты будешь жить.

Она пошла вперёд, не оглядываясь. Я пошла за ней.

— Это столовая. Завтрак в восемь, обед в двенадцать, ужин в шесть. Не опаздывать. Это классы. Уроки с девяти до двух. Это медицинский кабинет. Если болеешь — идёшь сюда, не в спальню. Это библиотека. Книги выдаёт библиотекарь. Не рвать, не пачкать, возвращать вовремя.

Она говорила ровно, монотонно. Я слушала вполуха. Мне было важно другое: где моя кровать. Где я буду лежать ночью, когда все уснут.

— Спальни на втором этаже, — сказала Татьяна Викторовна, поднимаясь по лестнице. — Девочки — направо, мальчики — налево. Не путать.

Она привела меня в комнату на десять человек. Десять железных кроватей стояли в два ряда, узкими проходами между ними — такими узкими, что две девочки не могли разойтись, не задев друг друга. Металлические спинки выкрашены белой краской, которая местами облупилась, обнажая ржавчину. Простыни серые, застиранные, в мелких дырочках. Наволочки в синий цветочек — такие же, как в любом казённом учреждении. Одеяла тонкие, байковые, с катышками.

На каждой кровати — подушка в наволочке с чужой вышивкой. Кто-то, давно, годы назад, вложил сюда кусочек дома — вышил крестиком цветок, сердечко, своё имя. Теперь эти вышивки стали просто пятнами — чужими, никому не нужными.

— Твоя кровать у окна, — сказала Татьяна Викторовна, указывая на дальний угол.

Там, у окна, стояла кровать. От других её отличало только то, что на подушке не было вышивки. Чистая, казённая, чужая. Никто не успел вышить на ней своё имя.

— Вещи убери в тумбочку. Обед в двенадцать. В девять — отбой.

Она ушла. Я осталась стоять посреди спальни. Сумка в моей руке казалась тяжелее, чем была. Гораздо тяжелее. Как будто в неё положили все мои двенадцать лет — все страхи, все надежды, все разочарования. Я опустила её на пол. Пол был холодным — линолеум, который никогда не нагревался.

Другие девочки косились на меня. Я чувствовала их взгляды — спиной, затылком, каждой клеткой тела. Кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, кто-то с неприязнью — за что, я не знала. И не хотела знать.

Я села на кровать. Пружины прогнулись подо мной, жалобно скрипнули — старые, уставшие, как всё здесь. Я провела рукой по простыне — шершавая, пахнет порошком, дешёвым, едким, въевшимся в ткань за годы стирок. Сложила руки на коленях, выпрямила спину. Посмотрела в окно.

За окном был двор. Качели с облезлой краской — краска облезла так, что дерево проглядывало наружу, серое, мокрое от снега. Песочница с грязным песком — в песке замёрзли прошлогодние листья и окурки. Несколько чахлых деревьев, которые, наверное, посадили ещё при открытии детдома. Теперь их ветки были голыми, чёрными, в снегу. Небо низкое, серое.

— Ты новенькая? — раздался голос.

Я повернула голову. Ко мне подошла девочка. Короткая стрижка — волосы торчали в разные стороны, как у мальчишки. Веснушки на носу — россыпью, как брызги грязи. Нахальные глаза — прищуренные, оценивающие. Руки в боки, поза уверенная.

— А ты не видишь? — ответила я.

Она ухмыльнулась.

— Дерзкая, — сказала она. — Я Оксана. А тебя как?

— Александра.

— Ну, Александра, — она обвела рукой спальню. — Здесь мои правила. Поняла?

Я посмотрела на неё. Спокойно. Без вызова, без страха. Прямо в глаза.

— Поняла. У тебя свои правила. У меня — свои.

Она хотела что-то ответить, но не нашлась. Поджала губы, отвернулась и пошла к своей кровати — у самой дальней стены. Кровать с вышитой подушкой — сердце, крестик, чьё-то имя.

Я отвернулась к окну. Снег пошёл сильнее — крупные хлопья падали на стекло, таяли, оставляли мокрые дорожки.

Я думала о том, что скоро наступит ночь. Что я лягу на эту кровать, накроюсь этим одеялом, закрою глаза — и уйду. Туда, где нет ни Оксаны, ни её правил, ни запаха хлорки. Туда, где я лечу.

Глава 2. Тихий час

В детдоме был тихий час. Каждый день, после обеда — с часу до трёх — всех загоняли в спальни. Лежать. Молчать. Глаза закрыть. Воспитатели ходили по коридорам, заглядывали в каждую комнату.

Я не спала. Я ждала.

Тихий час был моим временем. Не таким, как ночь — ночью я летала по-настоящему, высоко, свободно, до облаков. А в тихий час я просто вспоминала. Прокручивала в голове полёты прошлой ночи, училась управлять снами, повторяла каждое движение.

Оксана лежала через две кровати от меня. Я слышала её ровное дыхание — она спала, иногда посапывала. Лена — соседка слева — ворочалась, вздыхала, иногда всхлипывала. У неё, наверное, что-то болело. Или что-то болело внутри — там, где не видно, но очень больно.

Я закрывала глаза. Представляла, что лечу. Медленно, над крышами. Снег внизу — белый, искристый. Вдох — и я выше, к облакам. Выдох — и я парю, держусь на ветру. Так просто. Почему они не умеют? Почему они боятся закрыть глаза?

В три часа раздался звонок. Железный, противный, как в школе — дребезжащий, режущий слух. Девочки зашевелились, заговорили, заскрипели кроватями.

— Вставайте, — крикнула воспитательница из коридора. — Полдник.

Я открыла глаза. Встала. Надела тапки — чужие, великоватые, с оторванными помпонами. Пошла в столовую.

В столовой пахло киселём. Жидким, бледно-розовым, с комочками, которые не размешались до конца. Комочки плавали в стаканах, как медузы. Я взяла стакан, села за свободный стол. Ко мне никто не подсел.

За соседним столом шептались. Я не слышала слов — но чувствовала взгляды. Они кололи спину. Я пила кисель. Не торопилась. Комочки попадали в рот, я их проглатывала.

Оксана смотрела на меня из-за другого стола. Я встретила её взгляд. Она отвернулась первой.

Я допила кисель, поставила стакан на мокрое место. Вытерла рот рукавом.

Тихий час закончился. Началась жизнь. Но я уже ждала следующего.

Глава 3. Не своя

Я их бесила.

Я узнала это не сразу, а по мелочам. В столовой разговоры обрывались, когда я подходила за хлебом. В спальне кто-то нарочно оставлял мои тапки под чужой кроватью. В тихий час воспитательница делала вид, что не видит книгу у меня в руках, а девочки делали вид, что им всё равно.

— Смотрит, как будто все вокруг говно.

— Ходит, как королева.

— Думает, что лучше нас.

Они говорили это достаточно громко, чтобы я услышала, и достаточно тихо, чтобы потом можно было сказать: «Тебе показалось».

Мне не казалось.

Однажды после полдника Лена протянула мне половину вафли. Не от дружбы — проверяла. Возьму ли. Поблагодарю ли. Стану ли своей хотя бы на минуту.

Я посмотрела на вафлю. На её пальцы, липкие от сахара. На Оксану, которая наблюдала с соседнего стола.

— Не хочу, — сказала я.

Лена обиделась. Оксана усмехнулась. Вафля осталась лежать на столе, пока её не забрала младшая девочка.

Я не взяла. Вафля пахла сахаром и детством, которого у меня не было. Она лежала на столе, пока край не размок от пролитого киселя. Лена отвернулась. Оксана улыбнулась. Я выдержала их взгляды — и почему-то не почувствовала победы.

Я читала. Сидела на кровати, поджав ноги, и уходила в книгу так глубоко, будто это тоже был сон. Меня звали на общий концерт — я говорила, что болит голова. Звали играть — я пожимала плечами. Пытались приказать — я смотрела в глаза и молчала.

Тогда мне казалось, что характер у меня железный. На самом деле железо было только снаружи. Внутри я была тонкой, как бумага, и слишком хорошо знала: если зашуршишь — услышат, куда рвать дальше.

Меня почти не трогали. Не потому что любили и не потому что уважали. Скорее потому, что быстро понимали: рядом со мной трудно почувствовать себя сильнее.

Глава 4. Иерархия

В детдоме была своя иерархия. Не написанная на стене, но понятная каждому уже через неделю.

Сверху были те, кто умел брать: лучший кусок котлеты, тёплое место у батареи, чужую резинку для волос, право говорить последним. Снизу — те, кто привык отдавать, пока у них не оставалось ничего, кроме привычки молчать. Посередине толкались остальные: сегодня с одними, завтра с другими, лишь бы не оказаться крайними.

Я была сбоку.

Не сверху: командовать означало помнить о людях больше, чем они заслуживали. Не снизу: я слишком рано поняла, что если один раз позволишь себя подвинуть, потом тебя будут двигать всю жизнь.

Однажды младшая, рыжая Катя, пришла ко мне после отбоя. Стояла у кровати босиком, в ночной рубашке, и шептала так тихо, что я больше читала по губам:

— Саша, она забрала мои носки. Сказала, если расскажу, засунет голову в унитаз.

— Кто?

Катя кивнула в сторону кровати Оксаны.

Я могла сказать: «Не моё дело». Так было бы безопаснее. Но девочка стояла и дрожала, и я вдруг увидела себя — маленькую, в темноте, без выключателя.

Утром я подошла к Оксане при всех.

— Верни носки.

— Какие ещё носки?

— Те, которые взяла не у себя.

Она засмеялась. Девочки притихли. Воспитательница делала вид, что ищет что-то в журнале.

— А то что?

Я не ответила. Просто смотрела. Долго. Без злости. Воспитательница перестала листать журнал. Оксана первой отвела глаза.

Оксана бросила носки на пол.

— Забирай свою сиротскую радость.

Катя подняла носки и убежала. После этого ко мне стали приходить чаще: за советом, за защитой, иногда просто посидеть рядом. Я не утешала. Слова для утешения у меня тогда были плохие, чужие. Я говорила, что делать. Иногда жестоко. Иногда правильно. Иногда это было одно и то же.

Подруг у меня всё равно не было. Были книги. Были ночи. Было небо, куда я могла уйти, когда казённая жизнь становилась слишком тесной.

Глава 5. Тихая сила

Меня не боялись за грубость. Я не была грубой. Я редко кричала, не лезла первой в драку, не размахивала кулаками. Я вообще старалась занимать как можно меньше места — пока кто-нибудь не пытался занять моё.

Моя сила была тихой. Такой тихой, что иногда я сама принимала её за пустоту.

Когда все ссорились, я читала. Когда кто-то пытался задеть меня словом, я смотрела и ждала, пока ему станет неловко от собственного голоса. В детдоме быстро учатся: крик можно перекричать, удар можно вернуть, а спокойствие — нечем взять.

Однажды ко мне подошла Лидия Петровна — пожилая воспитательница с седыми волосами, собранными в пучок. Она была из тех взрослых, которые не спасают, но хотя бы не делают хуже.

— Ты почему не дружишь с девочками? — спросила она, присаживаясь на край моей кровати.

Я закрыла книгу пальцем, чтобы не потерять строку.

— Не хочу.

— А с кем хочешь?

— С собой.

Она вздохнула. Не осуждающе — устало.

— Одиночество — плохо. Человек не может жить один.

— Это для вас плохо, — сказала я. — А для меня нормально.

Она ушла, а я ещё долго не открывала книгу. Страница расплывалась перед глазами, хотя я не плакала.

На самом деле я врала. Одиночество было плохо. Просто я не знала другого способа быть в безопасности. Если никого не подпустить, никто не уйдёт. Если ничего не ждать, никто ничего не отнимет.

Глава 6. Первое столкновение

К третьему году в детдоме меня не трогали.

Всё изменилось в пятнадцать лет.

Её звали Света. Она появилась недавно — перевели из другого детдома. Высокая, плечистая, с квадратной челюстью и привычкой смотреть сверху вниз. Она была старше меня — на год или на два. И она привыкла командовать.

Ей сказали, что здесь есть свои порядки. Что Оксана — «королева». Что есть другие группировки. Что есть я.

— А это кто? — спросила она, кивая в мою сторону.

— Это Александра, — ответила Оксана с усмешкой. — Она сама по себе.

— Сама по себе? — Света прошлась взглядом по моей одежде — старой, выцветшей, не по размеру, — по моему лицу, по моим рукам. — И её никто не трогает?

— Попробуй — узнаешь.

Это было вызовом. И Света его приняла.

Она не нападала сразу. Несколько дней просто ходила мимо, смотрела исподлобья, сверлила взглядом, проверяла — дрогну ли я, отведу ли глаза. Я чувствовала её взгляд — тяжёлый, липкий. Я не оборачивалась. Не смотрела в ответ. Ждала.

Столкновение случилось в столовой.

Я стояла с подносом в очереди за супом. Сзади напирали. Спереди кто-то копался, не мог выбрать — суп или борщ. Я ждала. И тут Света загородила проход.

— Пусти, — сказала я спокойно.

Она обернулась. Ухмыльнулась.

— А ты кто такая, чтобы я тебя пускала?

Она толкнула меня в плечо. Не больно — демонстративно. Чтобы показать, кто здесь главная.

Я не пошевелилась. Поднос в моей руке не дрогнул.

— Я кому сказала? — голос Светы стал громче.

Она толкнула ещё раз. Сильнее. Уже не демонстративно — агрессивно, со всей дури. Меня качнуло назад, поднос накренился, ложка соскользнула и с грохотом упала на пол. Я сделала шаг в сторону, чтобы не упасть. Поставила поднос на ближайший стол.

Вокруг зашептались. Оксана улыбалась, сложив руки на груди, — ей было интересно, чем кончится. Все замерли.

Света стояла напротив, тяжело дыша. Её кулаки были сжаты.

— В последний раз спрашиваю. Или уходишь с моего пути, или я сделаю так, что ты отсюда выползешь.

Я ударила. Не помню, как именно — кулаком, ладонью, ребром. Не думала. Просто ударила. Костяшками в переносицу. Коротко, резко, без замаха.

Света охнула. Схватилась за лицо. По её пальцам потекла кровь.

На секунду в столовой стало тихо. Чья-то ложка упала на пол. Кто-то выдохнул.

— Ещё раз тронешь — получишь снова, — сказала я спокойно. Чтобы слышали все.

Света не ответила. Она стояла, зажимая нос, и смотрела на меня с ненавистью… и с уважением. Я не знаю. Но она не двинулась. Не сделала шага. Не попыталась ударить в ответ.

Я наклонилась, подняла ложку. Вытерла её о край подноса. Взяла поднос, прошла к свободному столу — подальше от Светы, подальше от зевак. Села. Руки дрожали — от адреналина, не от страха. Я сжала их в кулаки, положила на колени. Суп был горячим. Пересоленным. Я съела его до конца.

После этой драки меня зауважали окончательно. Не полюбили — уважать и любить в детдоме разные вещи. Уважают тех, кто может постоять за себя. Любят тех, кто удобен. Я не была удобной.

Ко мне перестали придираться. Перестали проверять на прочность. Света больше никогда не загораживала мне дорогу. Мы не стали врагами — мы стали никем. Просто двумя людьми, которые живут в одном детдоме и не замечают друг друга. Меня это устраивало.

Глава 7. Ящик сладостей

Самое страшное в детдоме — не побои. Не одиночество. Не воспитатели, которые видят в тебе номер отчёта.

Самое страшное — что никто не покупал тебе сладости.

Не потому что денег не было. В детдоме были деньги — государство выделяло на каждого определённую сумму. Но сладости — это не жизненная необходимость. Сладости — это для тех, у кого есть «свой взрослый». Для тех, кого любят.

Потому что некому было зайти в магазин и подумать: «А что бы такого вкусного купить моей девочке?» Потому что у тебя не было «твоего взрослого». Только казённые, которые работают за зарплату. Только чужие тётки, которые уходят домой к своим детям и забывают о тебе до следующей смены.

Я видела, как другие дети ели шоколадные яйца. Жёлтая упаковка с оранжевым шрифтом — я запомнила её навсегда. Игрушка внутри, которую надо собирать из маленьких пластиковых деталей. Я никогда их не пробовала. Ни разу. Но я запомнила картинку. Запомнила, как кто-то открывал яйцо рядом со мной в спальне — хруст фольги, резкий, звонкий. Запомнила запах — сладкий, чуть горьковатый. Запомнила, как девочки вынимали игрушки, разглядывали, менялись.

Вкус я не знала. Но я хотела его знать.

Однажды в тихий час я лежала на кровати с закрытыми глазами. Слушала дыхание Лены слева. Всхлипы кого-то справа. За окном шёл снег — я слышала, как он шуршит по стеклу.

Я подумала: «А почему бы не съесть их во сне?»

Раньше я не пробовала. Мои сны были о другом — о полётах, о свободе. Сладости казались мелочью. Но сейчас, в эту минуту, они стали важнее всего. Важнее полёта. Важнее свободы.

Я закрыла глаза глубже. Расслабила лицо. Представила, что я не в кровати, а в магазине. В маленьком, с деревянными полками, где пахнет ванилью и мылом. На полке стояли эти яйца. Целый ряд — жёлто-оранжевый, как закат. Я взяла один. Он был тёплым от лампы. Я повертела его в руках — фольга блестела, мялась под пальцами.

Я развернула его. Хруст. Я услышала его. Настоящий, громкий. Фольга лопнула, открывая шоколад — тёмно-коричневый, с гладкой поверхностью. Я откусила.

Шоколад — горьковатый, тающий на языке. Я чувствовала, как он обволакивает нёбо, как остаётся на губах. Потом — белая начинка, сладкая, чуть липкая. Потом — пластиковая капсула. Я откусила её — хруст, другой, более резкий.

Вкус. Настоящий вкус. Во сне.

Я открыла глаза в реальности. Пульс бился под языком. Во рту был привкус шоколада — сладкий, горьковатый, настоящий. Я облизала губы — ничего. Только слюна и память.

Я закрыла глаза снова. Попыталась вернуться туда — не получилось. Только темнота.

Я лежала и смотрела в потолок. И плакала. Не от грусти — от облегчения.

Я могла дать себе то, чего никто не давал: вкус, тепло, маленькую радость. Без спроса. Без разрешения. Без «не положено».