Бесплатный фрагмент - Лабиринт Времени

«В каждом мгновении спрятан целый мир — стоит лишь открыть глаза и сердце.»

Андрей Добрый

От автора

Мы привыкли думать, что время — это то, что мы теряем. Оно утекает сквозь пальцы, убегает, оставляет нас с чувством, что мы что-то не успели. Мы боимся опоздать, боимся, что годы пройдут зря. Мы пытаемся поймать мгновения, сохранить их в памяти, как будто если мы запомним — мы их не потеряем. Но что, если время — не враг, а приглашение? Что, если его нельзя победить, остановить или вернуть — а можно только наполнить?

Этот вопрос стал главным в повести «Лабиринт времени».

История началась с простой мысли: а что, если однажды время перестанет идти? Не в одном городе, а везде. Не потому что сломались часы — а потому что кто-то очень усталый решил, что так будет лучше. Чтобы люди больше не теряли, не расставались, не старели и не умирали. Чтобы боль остановилась. И звучит это почти благородно. Почти правильно. Но когда мир замирает — он перестаёт быть живым. И тогда оказывается, что жизнь без потерь — это и не жизнь вовсе.

Почему я это написал? Потому что мне кажется, что мы все слишком боимся ошибок. Мы хотим сделать всё правильно, не ошибиться, не потерять — и в этом желании часто пропускаем самое главное. А самое главное — не в том, чтобы сохранить прошлое. А в том, чтобы жить настоящим. С теми, кто рядом.

Джо-Джо, Гизмо, Гном Ворчун, Пусик и Бублик — они все не идеальны. Они спорят, боятся, ошибаются. Именно поэтому они живые. И именно поэтому они могут пройти через Лабиринт, где каждая дверь — это проверка. Не на силу или смелость, а на способность отпустить, оставить позади счастье, которое уже было. Или альтернативную жизнь, которая могла бы случиться. Или даже самые дорогие воспоминания.

Было больно писать эти сцены. Особенно прощание Пусика с матерью, которую он забывает, чтобы спасти мир. Но я понял, что именно так устроена жизнь: мы платим за всё, что получаем. И иногда цена — это то, что мы никогда не вернём. Но если мы платим вместе — мы перестаём бояться.

«Лабиринт времени» — это книга о том, что время — это не песок в часах. Это то, что мы делаем друг для друга. Это смех, который мы слышим. Это тишина, которую мы делим. Это шаг вперёд, даже когда не знаешь, куда идти.

Я хотел, чтобы после прочтения у читателя осталось не чувство потери, а тихая уверенность: даже если ты что-то забыл, ты не стал беднее. Потому что главное не хранится в памяти. Главное хранится в сердце. И оно всегда с тобой.

ГЛАВА 1. День, который потерял своё завтра

Будильник Тихон зазвонил ровно в семь утра. Ровно в семь — как всегда, как каждое утро за последние пять лет.

Джо-Джо открыл один глаз. Закрыл. Снова открыл. Рыжие волосы торчали во все стороны, на подушке осталось несколько веснушек — они почему-то всегда осыпались по утрам.

— Я тебя слышу, — сказал он в подушку. — Ты победил.

Тихон не унимался. Короткая трель, длинная, потом такая, что казалось, будильник пытается спеть целую песню и застревает на первой ноте. Джо-Джо сел, потянулся, зевнул так широко, что мог бы, наверное, проглотить всё утро целиком. На тумбочке лежал Толстяк — камень в форме кота с жёлтыми кристаллами вместо глаз.

— Доброе, — сказал Джо-Джо.

Толстяк молчал.

— Я тоже рад тебя видеть.

Он взял Тихона, поднёс к уху. Внутри привычно тикало — ровно, спокойно, как сердце старого друга, которое никогда не сбивается с ритма. Пахло от будильника деревом и чуть-чуть весной, хотя за окном стояло лето.

Джо-Джо подошёл к окну и толкнул створку. Ветер ворвался в комнату — тёплый, ленивый, с запахом мятных леденцов из пекарни братьев Блинчиков. Внизу тянулась улица: разноцветная брусчатка, дома, слепленные точно из мороженого, вот-вот готового потечь по стенам, но почему-то держащегося уже который год. Мимо крыш, поскрипывая крыльями, лениво пролетел чей-то велосипед — самое обычное утро для Веселундии. Снизу доносился звон трамвайных колокольчиков, детский смех и чья-то гармошка: она играла одну и ту же мелодию уже третий раз, но Джо-Джо этого не заметил.

Он улыбнулся и уже собирался закрыть окно, когда заметил кое-что странное.

На скамейке напротив сидел Мятлик, почтальон. Он смотрел на конверт в руках так, точно тот был не письмом, а загадкой, которую не хотелось разгадывать. Сидел он уже, наверное, минут пять. Неподвижно.

— Доброе утро, почтальон Мятлик! — крикнул Джо-Джо.

Почтальон вздрогнул и чуть не выронил конверт.

— А? Да-да. Доброе. — Он посмотрел на дом, потом на конверт, потом снова на дом. — Слушай… ты не знаешь, тут кто-нибудь живёт?

— Я тут живу.

— Ага. — Мятлик почесал затылок. — Тогда у меня для тебя письмо. Только… — он замялся, — я уже приносил его сегодня. Два раза.

— Два?

— Два. — Почтальон говорил медленно, с трудом подбирая слова, будто они застревали у него в горле. — Сначала утром. Потом ещё раз. И каждый раз ты брал, я уходил, а через полчаса письмо снова было у меня в руках. И я снова шёл к тебе. — Он потряс головой. — Я уже третий раз иду по одной и той же улице. Ноги сами несут. Как будто я не могу не идти.

Он сунул конверт Джо-Джо в руки и зашагал прочь. Шаги у него были странные — левая нога двигалась быстрее правой, точно они жили в разное время и никак не могли договориться.

Джо-Джо проводил его взглядом, потом перевёл взгляд на улицу. Продавец мороженого внизу уже в четвёртый раз вытирал одну и ту же каплю на прилавке: останавливался, смотрел на тряпку, вытирал снова. Рядом женщина с коляской пыталась перейти дорогу, но через каждые несколько шагов коляска оказывалась позади неё, и она начинала сначала.

Джо-Джо захлопнул окно.

— Мам! — крикнул он, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — Мам, ты не заметила ничего странного?

Мама выглянула из кухни. Она была в муке — вся, от волос до подола передника, — и от неё пахло тёплым хлебом.

— Завтрак готов. Булочки с вишней.

— Мам, я про время.

— Время? — Она посмотрела на часы. — Семь пятнадцать. Есть ещё время.

Она улыбнулась, и улыбка была такой же тёплой, как всегда. Но глаза её на мгновение стали пустыми, точно она смотрела не на сына, а сквозь него — в какое-то другое утро, которое уже случилось.

— Ладно уж, беги. Потом расскажешь, что там сранного случилось.

Джо-Джо не стал спорить. Сунул Тихона в карман и вылетел за дверь.

У калитки его уже поджидали. Гном Ворчун сидел на низкой ограде, опираясь на посох, а на плече у него, вцепившись коготками в потёртую жилетку, дремал котёнок Лирик. Ворчун жил в старой, покосившейся башне на окраине города, и время от времени заходил проведать Джо-Джо Весельчака. Он утверждал, что делает это исключительно потому, что мальчишка вечно находит приключения и без присмотра непременно вляпается в какую-нибудь неприятность. Джо-Джо подозревал, что дело в другом — просто Ворчуну было одиноко по утрам, — но вслух этого никогда не говорил.

— Долго спишь, — буркнул Ворчун вместо приветствия. — Солнце уже час как встало, а у меня борщ на плите с рассвета кипит — переварится же, охламон ты этакий.

— Доброе утро и тебе, Ворчун. А солнце… Оно вообще не двигается, — сказал Джо-Джо. — Смотри.

Ворчун поднял голову и прищурился на небо.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно. И почтальон мне одно письмо трижды принёс.

Ворчун промолчал, но посох в его руке чуть крепче сжался. Лирик на плече завозился и приоткрыл один глаз, точно тоже прислушивался.

По дороге к мастерской Гизмо они чуть не врезались в столб. Столб стоял на месте, но тень от него вдруг рванула вперёд, обогнала мальчика, остановилась, попятилась — и замерла, дрожа, как желе. Джо-Джо потряс головой. Ворчун остановился и долго смотрел на тень. Ничего не сказал. Просто пошёл дальше, крепче стуча посохом по мостовой.

Гизмо стояла посреди мастерской, в очках, и смотрела на свой прибор так, точно он только что её предал. На столе дымилось, два робота-тапка бегали по кругу, сталкивались и падали, а на полу валялись чертежи с одним и тем же рисунком — она явно перерисовывала его снова и снова.

— Гизмо, привет!

— Не сейчас, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думаю.

— О чём? Что случилось?

— Ничего. — Она постучала по шару приборов, и тот загудел. — Вообще ничего. Понимаешь? Мои часы показывают одно и то же время уже десять минут. А комнатные — другое. И по ощущениям прошло уже полчаса. Где логика?

— У меня почтальон принёс одно письмо три раза, — сказал Джо-Джо.

Гизмо на секунду замерла, потом повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг.

— Ты уверен?

— Он сам сказал.

— Значит, это не локальный сбой. — Она схватила с пола блокнот и перелистнула несколько страниц. — Я думала, магнитный шторм. Или виноваты старые часы на башне — они всегда барахлили. Но это не то. Если время зацикливается в разных местах по-разному, значит… — Она подняла голову. — Значит, кто-то его ломает.

— Кто? — спросил Ворчун от двери, где до этого молча стоял, слушая.

— Не знаю. — Гизмо отложила блокнот. — Но давай подумаем. Кто в городе мог бы это сделать? Может ты, Ворчун? Не похоже. Ты ворчливый, но пакостить не умеешь.

— Спасибо, — сухо сказал Ворчун.

— Братья Блинчики? У них тесто иногда сбегает, но время они не ломают. Хохи? Они слишком глупые для этого, даже свою слизь не могут контролировать.

Она села на стул и уставилась в одну точку.

— Может, сначала найдём остальных? — предложил Джо-Джо. — Пусика, Бублика.

Гизмо подняла голову.

— Пусик, наверное, опять под лестницей, — сказала она. — Но сначала я хочу проверить одну гипотезу.

— Какую?

— Тесто. — Она встала. — Если в пекарне братьев Блинчиков оно не поднимается уже час, значит, время влияет на живые процессы. Если поднимается слишком быстро — что-то локальное. Пошли.

Они спустились вниз. На углу Джо-Джо увидел Пусика — привидение сидело на скамейке, держа банку с «нестрашными звуками». Банка молчала.

— Пусик, ты чего?

— Я позвал эхо, — тихо сказал Пусик. — Сначала крикнул «Привет!», и оно вернулось через пять секунд. Потом «Как дела?» — через десять. А потом я решил пошутить, крикнул «Страшный призрак!» — и оно вообще не вернулось. Я испугался. И стал невидимым на целых три минуты.

— Три минуты? — переспросила Гизмо. — Это много.

— Это ужасно много, — согласился Пусик. — Я думал, что растворюсь навсегда. Там, в тишине, как будто кто-то ждал.

Он замолчал, и никто не спросил, кто именно, — потому что ответа всё равно не было бы.

На лестнице соседнего дома сидел Бублик и держал в зубах свою лупу, разглядывая её так, точно она только что его предала.

— Я нашёл след, — сказал он, увидев остальных.

— Какой след? — спросил Джо-Джо.

— Времени. — Бублик ткнул носом в мостовую. — Ведёт в пекарню. Но я не уверен.

— Почему?

— Потому что нашёл его три раза подряд. Один и тот же след. Иду, дохожу до пекарни, возвращаюсь — и снова тот же след.

— Может, это просто другой след?

— Нет, — уверенно сказал Бублик. — Я нюхал. Пахнет одинаково. Как вчера. И как сегодня. И как завтра.

— Что значит «как завтра»?

— Не знаю, — честно признался Бублик. — Но пахнет именно так. Ты бы понял, если б у тебя был нос.

— У меня есть нос. Идём с нами, — сказал Джо-Джо, и Бублик тут же пристроился рядом, деловито принюхиваясь на ходу.

У пекарни братьев Блинчиков толпился народ. Внутри пахло горелым тестом — не тем приятным запахом свежей выпечки, от которого текут слюнки, а горьким и резким, будто кто-то сжёг целую буханку.

— Четвёртый раз! — кричал старший Блинчик, стоя у печи с лопатой в руках. — Я его ставлю, он поднимается, я закрываю дверцу, а через пять минут — снова сырое тесто!

— Может, ты забыл дрожжи? — спросила его жена, стоявшая с другой стороны прилавка. Видно было, что она не спала всю ночь.

— Не забываю! Кладу их дважды, трижды! И ничего не меняется!

Он открыл дверцу печи и вытащил противень. На нём лежал комок сырого теста — липкий, бледный, совсем не похожий на хлеб.

— А у меня вишня, — сказала его жена, отходя от прилавка. — Та, что лежала в сахаре с прошлого года, вдруг стала свежей. Красная, твёрдая, свежая, словно только что сорвали.

Она протянула руку. На ладони лежала горсть вишен — ярких, упругих, с капельками воды.

— Я заглядывала в банку вчера, — сказала она. — А сегодня открыла — а там свежие ягоды.

Джо-Джо переглянулся с Гизмо.

— Это не локально, — тихо сказала она. — Это везде.

— Три раза одно письмо, четыре раза одно тесто, свежая вишня из варенья, — перечислила она. — Это не совпадения. Время сломалось.

— Время не может сломаться, — возразил Джо-Джо. — Оно всегда идёт.

— Оно всегда шло, — поправила Гизмо. — А теперь, может быть, перестало.

Они вышли на площадь, к Фонтану Сюрпризов. Вода в нём вела себя странно: поднималась вверх, застывала на мгновение, а потом снова падала, но некоторые струи вообще не опускались — висели в воздухе, прозрачные и неподвижные, как стеклянные сосульки. У пруда застыли мармеладные лягушки — одна на середине прыжка, другая с высунутым языком, — а над головой, вместо того чтобы носиться туда-сюда, как обычно, замер в воздухе чей-то велосипед с раскрытыми, но неподвижными крыльями. У края площади маленькая девочка снова и снова отпускала воздушный шарик, и он снова и снова возвращался в её руку через несколько секунд, хотя она была уверена, что прошло пять минут, не меньше. Рядом женщина с пустой коляской в третий раз пыталась перейти дорогу и в третий раз оказывалась там же, откуда начала. Когда Джо-Джо спросил её про ребёнка, она долго смотрела на коляску. Наконец сказала, что уже не помнит, был ли он вообще.

В старом квартале, за площадью, сидел на скамейке старик и смотрел на свои руки — так, будто видел их впервые. Кожа на ладонях висела складками, которых, наверное, утром ещё не было.

— Я старею, — сказал он. — Каждую минуту. А вон тот мальчик, — он кивнул в сторону переулка, — молодеет. Час назад был выше меня. Сейчас — ниже.

В переулке действительно стоял растерянный мальчик лет десяти и смотрел на собственные ладони так, точно они становились всё меньше.

— Это всё объясняет, — тихо сказала Гизмо. — Время не просто остановилось. Оно сломалось по-разному. Где-то застыло. Где-то ускорилось. Где-то пошло назад. А где-то, — она показала на сад за оградой, где на одной и той же ветке яблони одновременно висели цветы, зелёные яблоки и спелые плоды, — смешалось совсем.

Ворчун долго молчал, разглядывая яблоню. Потом стукнул посохом о мостовую.

— Я такое слышал, — сказал он наконец. — Дед рассказывал ещё моему деду. О месте, где рождаются секунды. Часовой Лабиринт. Или Лабиринт Времени. Как хотите, смысл один. Если он ломается — время ломается везде. Даже здесь.

— Ты знаешь, где он? — спросил Джо-Джо.

— Знаю только легенду. Нужно искать мастерскую Великого Часовщика. Там, если повезёт, будет вход. Или карта. Или ничего не будет, я не уверен.

— Башня на холме, — вдруг сказал Бублик, который всё это время принюхивался к воздуху, задрав нос. — Я туда никогда не ходил. Но оттуда пахнет старыми книгами. И временем. Очень старым временем.

Все посмотрели на холм, где среди деревьев виднелись очертания заброшенной башни.

— Мы должны туда пойти, — сказал Джо-Джо.

— Сейчас? — переспросил Пусик, и голос его дрогнул.

— Да. Сейчас.

Ворчун перехватил посох и первым зашагал в сторону холма — так решительно, что никто не рискнул спорить.

— Борщ мой пропадает, — ворчал он на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь. — Три часа варился. Три часа! А теперь что — выключать не пришлось, дом сгорит — хоть какая-то польза. Идём уже, нечего рассусоливать.

Лирик на его плече встряхнулся, зевнул и покрепче вцепился в жилетку когтями.

Джо-Джо сунул руку в карман. Тихон лежал там и почти не тикал — только едва слышное «тик» раз в несколько секунд.

— Ты со мной? — тихо спросил он.

Будильник не ответил. Но Джо-Джо на мгновение почувствовал тепло — такое же, как в тот день, когда мама впервые вложила Тихона ему в руки.

Он убрал будильник обратно в карман и посмотрел на башню.

— Пошли, — сказал он и зашагал следом за Ворчуном.

ГЛАВА 2. Дом Великого Часовщика

Они поднимались на холм впятером — Джо-Джо, Гизмо, Ворчун с Лириком на плече, Пусик и Бублик. Тропинка петляла между старыми деревьями, а сама башня, которая снизу казалась просто старой и заброшенной, вблизи выглядела совсем иначе: таинственной, напряжённой, точно ждала, когда они наконец подойдут.

У подножия Гизмо остановилась, порылась в рюкзаке и достала фонарик.

— На всякий случай, — сказала она. — Судя по окнам, там темно, даже когда снаружи светло.

Входная дверь оказалась приоткрытой — то ли от старости, то ли потому, что кто-то не потрудился её закрыть. Ворчун толкнул её посохом, и она со скрипом подалась. За ней открылся пустой зал: высокий, гулкий, с толстым слоем пыли на полу.

— Следы! — Бублик мгновенно уткнулся носом в пыльный пол. — Я же говорил, здесь кто-то ходил!

— Может, сто лет назад, — сказала Гизмо.

— Нет. — Пёс долго сопел, потом уверенно мотнул головой. — Совсем недавно.

— Откуда ты знаешь?

— Пыль ещё не успела осесть.

Джо-Джо присел рядом. Следы были маленькими, круглыми — как будто их оставили лапки какого-то зверька. И они вели к каменной лестнице, уходящей вниз.

— А она оседает? — спросил он.

— Конечно. — Бублик поднял нос и принюхался. — Всё оседает. Даже запахи.

— И куда ведут следы?

— Вниз. — Пёс чихнул. — И тот, кто их оставил… не очень любил скрипучие ступеньки.

— Почему ты так решил?

— Потому что он шёл по краю. Видишь? — Бублик ткнул лапой в край лестницы. — Там пыль сбита меньше. Значит, он старался не наступать на середину. А середина здесь скрипит.

Джо-Джо наступил на середину ступеньки. Лестница жалобно застонала.

— А ты, случайно, не хочешь стать сыщиком? — спросил Бублик.

— Нет, Бублик, спасибо. Не хочу.

— Зря. Я бы взял тебя в напарники.

— Хватит болтать, — проворчал Ворчун, спускаясь следом. — Была бы у меня сейчас тарелка пельменей — я бы их посчитал быстрее, чем вы этот сапог обнюхиваете. Раз, два, готово. А вы всё нюхаете и нюхаете.

Они спустились. Лестница была крутой, и Бублик дважды чуть не уронил старый сапог, который всё ещё нёс в зубах.

— Бублик, выброси ты этот сапог, — сказала Гизмо.

— Не могу! — ответил пёс, не разжимая зубов. — Улика!

— Какая улика?

— Не знаю. Но пахнет он странно. Как тёплый металл. И немножко — как старые шестерёнки.

— Это просто сапог.

— Ничего не просто, — обиженно ответил Бублик. — Когда ты станешь сыщиком, поймёшь.

— Я тебе уже сказал — я не хочу быть сыщиком.

— Ну и зря. Я бы взял тебя в напарники. Будешь носить мою лупу.

— У тебя уже есть лупа, Бублик. Ты прекрасно с ней справляешься.

— Можно будет заиметь две лупы, — не сдавался пёс. — Тогда я буду видеть в два раза больше следов.

— Две лупы не увеличивают количество следов, — сказала Гизмо. — Они увеличивают изображение.

— Я же говорю, — радостно подтвердил Бублик, который, видимо, ничего не понял, — в два раза больше!

Пусик плёлся в хвосте. Он почти не разговаривал, и Джо-Джо несколько раз оглядывался, проверяя, не растворился ли привидение от страха. Пусик был на месте, но его фиолетовые пятна поблёскивали тускло, а банка с «нестрашными звуками» висела на поясе, пустая и беззвучная.

— Ты как? — спросил Джо-Джо, когда они остановились передохнуть на широкой площадке.

— Я думал, в башне будет страшнее, — сказал Пусик. — Но пока страшно только снаружи. Внутри, наверное, будет ещё страшнее.

— Мы не знаем, что внутри.

— Я знаю, — тихо сказал Пусик. — Я чувствую. Там тихо. Слишком тихо. Кто-то ждёт, когда мы войдём.

— Успокаивает, — сухо заметил Джо-Джо.

— Это не должно успокаивать, — сказал Пусик. — Это значит, что я прав.

Внизу лестница заканчивалась массивной деревянной дверью. Она была обита железом и выглядела так, точно её не открывали лет сто. На двери висел замок — старый, ржавый, но крепкий.

— Заперто, — сказал Джо-Джо.

— Значит, не судьба, — с облегчением выдохнул Пусик. — Мы можем уйти.

— Мы не уйдём, — сказала Гизмо. — Мы пришли за ответами.

— Замок старый, но не такой старый, как дверь, — заметил Ворчун, разглядывая ржавое железо. — Кто-то менял его не так давно. Лет пятьдесят назад, не больше.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джо-Джо.

— Такие замки перестали делать при моём деде.

Она подошла к двери, потрогала замок, потом петли.

— Нужно что-то тонкое, — сказала она. — Проволока…

— Сапог! — закричал Бублик. — В нём есть шнурок!

— Бублик, шнурком нельзя открыть замок.

— А я говорю — можно! — не сдавался пёс. — Я видел в кино!

— Ты не можешь смотреть кино.

— Смотрел через окно! — гордо ответил Бублик. — Там показывали. Шпион открывал замок шнурком. А потом бегали белки.

Гизмо закатила глаза, но шнурок из сапога всё-таки вытащила. Она поковырялась в замке пару минут, потом выпрямилась.

— Не работает, — сказала она. — Это киношный трюк.

Бублик обиженно фыркнул.

— Просто ты не умеешь, — сказал он. — Я бы открыл.

— Ты бы не открыл, у тебя лапы.

— Дайте я, — проворчал Ворчун, отодвигая всех плечом. Он примерился посохом к замку, как хозяйка примеряется скалкой к непослушному тесту, и стукнул от души. Замок даже не звякнул. — Ну и ладно. В деревне у меня замок открывался с одного удара. Видать, здесь кузнецы были не в пример нашим.

— Лапами тоже можно! — возразил пёс. — Надо просто понюхать, где спрятан ключ.

Он подошёл к двери, сунул нос в замочную скважину, чихнул, потёр лапой и снова сунул.

— Там пахнет старой пылью, — сказал он. — И грозой. Хотя дождя не было. Странно.

— Может, это просто сквозняк? — предположил Пусик.

— Нет, не сквозняк. — Бублик повернулся к стене слева от двери. — Там точно что-то есть.

— Что? — спросил Джо-Джо.

— Не знаю. — Бублик подошёл к стене и начал скрести лапой. — Но пахнет так же, как тот сапог.

Гизмо подошла к стене, провела по ней рукой.

— Она тёплая, — сказала она.

— Камень не может быть тёплым, — сказал Джо-Джо.

— Этот может.

Лирик на плече Ворчуна вдруг весь напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, и он тихо, протяжно зашипел на камень.

— Ему тоже не нравится, — сказал Ворчун, придерживая котёнка. — А он редко ошибается.

Она постучала по стене. В одном месте звук был плотным, в другом — пустым.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — За стеной.

— Как туда попасть?

— Не знаю. — Гизмо отошла на шаг. — Должен быть рычаг. Или кнопка. Или что-то, что открывает проход.

Они начали искать. Бублик обнюхал всю стену снизу доверху. Пусик, забыв о страхе, провёл рукой по каждому камню. Гизмо простукивала стену в разных местах, прислушиваясь к звуку. Ворчун стоял чуть в стороне, опираясь на посох, и молча разглядывал кладку, точно пытался вспомнить что-то из старых дедовских рассказов.

— Тишина, — сказал Пусик, остановившись у одного из камней. — Здесь тишина.

— Что значит «тишина»? — спросил Джо-Джо.

— Все камни издают звук, когда по ним стучат. А этот — нет. Он как будто… не настоящий.

Джо-Джо подошёл к камню, на который показывал Пусик. Он был чуть темнее остальных и выглядел так, точно его недавно трогали — пыль на нём была тоньше. Джо-Джо нажал на него.

Ничего не произошло.

— Может, его нужно повернуть? — предположила Гизмо.

Джо-Джо попробовал повернуть камень. Тот не поддавался. Тогда он надавил сильнее — и камень чуть сдвинулся вглубь.

Послышался щелчок. Часть стены бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход.

— Получилось, — выдохнул Джо-Джо.

— Случайно, — сказал Бублик. — Ты просто нажал.

— Ты сам сказал: случайности — это тоже улики.

— Я такого не говорил.

— Не говорил. Но ты так думал.

Бублик обиженно фыркнул, но ничего не ответил.

Проход вёл в комнату. Небольшую, всю заставленную странными вещами.

На стенах висели часы. Сотни часов. Одни с маятниками, другие с пружинами, третьи — вообще без стрелок. Некоторые были размером с ладонь, другие — в рост человека. Они висели в несколько рядов, и их циферблаты поблёскивали в слабом свете фонарика.

— Сколько их здесь… — прошептал Пусик.

— Не меньше тысячи, — сказала Гизмо.

Она подошла к ближайшим часам. Стрелки на них показывали полночь. Она перевела взгляд на следующие — на них был рассвет. Третьи показывали полдень. Четвёртые — закат. И все они были неподвижны.

— Они показывают разное время, — сказала Гизмо. — Но все остановились.

— Нет, — сказал Джо-Джо. — Некоторые работают.

Он показал на часы в углу. Стрелки на них медленно двигались назад. И цифры на циферблате тоже шли в обратном порядке. Рядом висели часы, где маятник качался, а стрелки не двигались. Дальше — часы, которые тикали ровно, но вместо цифр на циферблате были нарисованы цветы.

— Это невозможно, — сказала Гизмо.

— А на деле — возможно, — возразил Джо-Джо. — Мы же видим.

Они прошли дальше. В центре комнаты стоял стол, заваленный инструментами — маленькие отвёртки, пинцеты, шестерёнки разных размеров. Всё было покрыто тонким слоем пыли. Рядом лежала раскрытая книга. На странице была нарисована птица. Но это была не обычная птица, а с механическими крыльями, внутри которых виднелись колёсики и пружины.

— Кто это рисовал? — спросил Пусик, заглядывая в книгу.

— Не знаю. — Гизмо перевернула страницу. На следующей был цветок — с циферблатом вместо сердцевины. — Но он явно любил часы. Слишком сильно.

— Или был сумасшедшим, — добавил Бублик, принюхиваясь к столу. — Пахнет одержимостью. И старыми шестерёнками.

Джо-Джо подошёл к дальней стене. Там стоял небольшой шкаф, весь покрытый пылью. Он открыл дверцу. Внутри на полках лежали десятки маленьких фигурок — механические птицы, животные, человечки. Все они были сделаны из латуни и стали, и все — с заводными ключами на спинах.

— Они тоже должны работать, — сказала Гизмо, подходя ближе.

— Но не работают, — сказал Джо-Джо.

— Нет, — сказала Гизмо. — Посмотри.

Она указала на одну из фигурок — маленького человечка, сидящего на краю полки. Его руки были сложены на коленях, глаза закрыты. Но из его груди доносился едва слышный звук. Тук. Тук. Тук.

— Он работает, — сказала Гизмо.

Джо-Джо взял фигурку в руки. Она была тёплой на ощупь, хотя в комнате было холодно. И она действительно тикала — без единого сбоя.

— Как Тихон, — тихо сказал он.

— Что?

— Как мой будильник. Он тоже тикает ровно.

— Это не будильник, — сказала Гизмо. — Это кто-то другой.

Она взяла фигурку из рук Джо-Джо, перевернула её. На спине, под заводным ключом, была выгравирована надпись: «Тик».

— Тик? — прочитал Пусик. — Это имя?

— Наверное.

— Ты знаешь его? — спросил Джо-Джо у Гизмо.

— Нет. — Она помолчала. — Но, может быть, он знает нас.

— Как он может нас знать? Он нас не видел никогда, как и мы его. И он же даже не двигается.

— Может быть, он просто ждал. — Гизмо посмотрела на Джо-Джо. — Заведи его.

— Что?

— Заведи. — Она показала на ключ. — Если он сломан, хуже не будет. Если работает — мы узнаем, кто он.

Джо-Джо взял фигурку в руки. Она была лёгкой — почти невесомой. Он повернул ключ. Послышался щелчок. Потом ещё один. И ещё.